Нейромедиатором по струнам души

Он целует, только не тогда, когда я прошу это сделать, а перед уходом. Мягкой невесомой лаской касается меня одними лишь губами, тепло и очень приятно, заставляя вынырнуть из объятий сна мгновенно, но сдержаться и не раскрыть ни глаз, ни рта. Я уверен, что он чувствует перемены, то, как скакнул сердечный ритм, и застрял в моей груди вдох, но тем не менее отстраняется и бесшумно уходит, о чём говорит щёлкнувший в отдалении замок входной двери. Вместе с которым я поднимаю грёбаные веки и бестолково уставляюсь в потолок, покусывая хранящие вкус Кайдена губы и стараясь не рассыпаться пеплом по простыням, уговаривая себя ещё немного постараться, потерпеть, переждать, не впадать в отчаяние и верить. Верить, пусть и не верит он, верить, что всё получится, и мы справимся, я к борьбе за право быть с ним готов. Понедельника дождаться оказывается почти мучительно. Меня бросает из болота, полного сомнений, в невероятный эмоциональный подъём от мысли, что детка никуда не денется. Стоит лишь провести ритуал, как я завалю его на ближайшей поверхности и просто сожру, не дав шанса опомниться. Перед работой встаю чересчур рано, вываливаюсь из дома на пробежку, попадая под лёгкую морось, но игнорируя её. Внутри всё взбудоражено. Волнение нарастает с каждой минутой. Как бы я ни был уверен в правильности своего поступка, это не самый простой шаг. Обратно откатить ритуал невозможно, и эффект произнесённой клятвы не отменить. Это нам обязательно поможет. Это подарит мне шанс всё ему снова объяснить, убедить, стирая грани и заставляя верить, потому что ложь будет стоить мне жизни. Пусть выпытывает. Пусть испытывает. Но он больше не сможет ранить меня своим «я не верю тебе». Эти слова навсегда исчезнут, растворятся из-за невозможности подобного расклада. Он не может упрекнуть и утонуть в сомнениях. И, вероятнее всего, настолько радикальный шаг — лишний, и время всё расставило бы по местам, мы научились бы доверять, выстраивая наши отношения по кирпичику. Но я боюсь не успеть. Я не хочу его потерять. Я готов пожертвовать, лишь бы прекратить эту мучительную разлуку. Я хочу его вернуть. Это сводит с ума. Уже свело. Беру с собой на всякий случай сменную одежду, помня, что Кристиан рассказал о возможной реакции на ритуал, что меня может сильно лихорадить, я буду потеть и возможно бредить, так что пара футболок и бельё точно не будет лишним. Принимаю после пробежки душ, делаю себе лёгкий перекус и, загрузив сумку в машину, прыгаю за руль. Дорога до лаборатории нервная, чем ближе я к месту работы, тем больше ускоряется пульс. Мне кажется, я слышу своё сердце, что колотится в глотке, застряв там бунтующей птицей в неволе. Мне кажется, машина становится клеткой, дышать некомфортно, виски влажнеют, слегка теряют чувствительность руки. Я переживаю. Очень сильно. Волнение колкое и слишком непривычное, настолько меня не будоражили даже экзамены в магистратуре. Я с лёгкостью сдал все дисциплины и защитился. Меня так не продирало до самой глубины даже при встрече с именитыми учеными. А сейчас я вижу, как подрагивают пальцы, подкурить не получается с первого раза, а желудок противно тянет, как будто желает избавиться от еды. Страшно. Я не привык бояться, нервно покусывать губы, давиться дымом и уговаривать себя — не сбежать. Не трус. Никогда им не был. А тут вдруг смелости недостает, как бы ни орало сердце, что подобный шаг неизбежен, если мне нужен Кайден. Разум твердит обдумать всё ещё раз, пока есть обратный путь, пока я могу отступить и не совершить неисправимую ошибку. Сегодняшний день станет роковым. Я либо откажусь, чем разочарую детку окончательно и потеряю. Либо решусь, и он позволит стене, что оказалась возведена моей ложью, рухнуть. Спадут с моих рук оковы, я снова получу шанс и разрешение — прикасаться к нему тогда, когда захочу. Целовать его и трогать, быть рядом. Просто быть рядом. Это уже бесконечно много. Не удивляет, что в лаборатории уже торчит Кристиан, который коротко поясняет свой приход тем, что координировал сотрудников, которые уедут с нами, и показывал, что пока останется на месте, а что нужно в первую же очередь перевезти. С ним же колдун, который будто в астрале, на своей особой волне, глубоко в себя погружённый и пугающий — сидит и медитирует в ожидании. А я отношу в кабинет вещи и устраиваюсь рядом со столом, складывая руки на груди, с трудом понимая, куда себя деть. — Нервничаешь? — Слишком заметно? — Спрашиваю у вампира, вместо того чтобы ответить на прозвучавший вопрос. — Твое волнение обосновано, — пожимает плечами. — Пусть для него и нет причин. Если ты решился на подобный шаг, значит не время отступать, а, следовательно, и тратить нервные клетки не имеет никакого смысла. Что, в конце концов, страшного может произойти? Ты умрёшь? Все мы умрём рано или поздно — неизбежность, — хмыкает, пряча руки в карманах узких брюк. — Сказал тот, кто прожил более тысячи лет. Я же не дожил даже до тридцати. — Не повезло тебе, — расплывается в улыбке. А мне хочется его ударить. — Если всё пойдет не по плану, я могу попробовать тебя обратить. Никогда этого не делал с рецессивными. Но с помощью зелья и колдовства у нас может выйти. Я не позволю тебе умереть. И ты пролежишь в магическом сне столько, сколько потребуется, пока мы не найдём, как тебя спасти. Поэтому расслабься, волчонок, не зря же одно из моих имён несёт в себе значение «кусочек луны», я благодать для таких как ты, что при желании оберегает. А я бы подъебал его на тему того, что, если будет пугать, я изобрету зелье, которое не в ягуара его превратит, а в крысу. И будет он первым оборотнем подобного вида. Кровожадный, кровососущий, тысячелетний грызун, блять. Ведь понимать, что он просто пытается меня таким образом отвлечь — одно, а сдерживать раздражение на почве волнения — другое. Меня бросает из крайности в крайность, я снова как две чёртовы чаши весов, на которые бросают мысли-гири, и одна перевешивает другую, попеременно меняясь местами. Кайден приходит почти через час. Сосредоточенный, задумчивый, настороженный и хмурый. Смотрит на колдуна, словно не ожидал и вправду его здесь увидеть. Сомневался ведь, что я решусь, и теперь это становится делом принципа, доказать, что не струшу и доведу всё до конца. Принесу эту жертву во имя нас. Пусть он и сильнее меня во много раз физически. Я буду сильным морально. — Нужна твоя шерсть, лунный волк, — хрипло подаёт голос колдун, что заставляет меня вздрогнуть. За время пребывания в стенах лаборатории он не проронил ни слова. Его словно здесь и не было вообще. — Шерсть и кровь. — Какого чёрта? — Было бы странно, если бы он безропотно дал и то, и другое. — Для ритуала, Кайден, — как неразумному поясняет Кристиан. — Из шерсти он сплетёт длинную крепкую нить, кровь нужно будет Лиаму выпить. После начнётся сам магический процесс. Тебе просто нужно обратиться в форму зверя, позволить немного шерсти отстричь и сделать надрез, чтобы взять крови, после совершишь обратное обращение. С ним говорит вампир, но неоново-голубые глаза на мне намертво, он прожигает насквозь, смотрит, не моргая, облизывается, а я вижу, что ему это не нравится. Им обоим. Альфа — в равной с ним степени — против. — Заканчивайте этот цирк, — с рычанием выдыхает. — Представление затянулось. Я понимаю, что у вас обоих любовь к театральности, но вы перегибаете, — выглядит нервно и неверяще. А я осознаю кристально чисто, как никогда ясно, что, если ритуал не произойдёт, он так и будет вариться в этом. Всегда будет. Такова его сомневающаяся натура. Я предал его. Он, может, и хотел бы простить, только это слишком сложно, и будет преследовать бесконечно долго, возможно всю чёртову жизнь, изматывая обоих. — Немного шерсти, детка, это ведь очень мало, просто покончим с этим и пойдём дальше, — стараюсь его успокоить, пусть мне самому до стабильности и спокойствия очень далеко. Сердце пульсирует в глотке, пальцы дрожат, но я не позволю себе отступить. Это нужно сделать. Иначе всё рухнет. Мы не справимся. — Вы спятили оба? — Тебе это ничем не грозит, Блэк. Жизнь станет несколько проще. И ты перестанешь трахать собственный мозг, имея возможность узнать честные ответы из первоисточника. Прекратив додумывать и сходить с ума. Просто дай то, что у тебя просят, Лиам и без того переживает, не нужно усугублять ситуацию, пожалуйста. Будь разумным. — Кристиан серьёзен. И внешне, и тон его голоса, что звучит твёрдо и спокойно. Не знаю, что конкретно действует, но Кайден начинает раздеваться. Упрямо глядя на вампира, а после — быстро перетекая из одной формы в другую, вызывая моё тихое восхищение. Обычно момент обращения довольно затяжной, в особенности у бет. За редким исключением сильные альфы имеют возможность сделать это почти мгновенно или — и вовсе — в движении. Как правило на это нужно время. Порой не менее нескольких минут, пока ломается и перестраивается каждая кость в теле, заменяя одни на другие. Огромный волк, впечатляющий и размером, и природной красотой, оказывается рядом со мной. Близко. Облизывает мою дрожащую руку, подставляясь под ласку, когда вплетаю пальцы в его шерсть, кивая колдуну, что подходит и начинает срезать длинными ножницами небольшие пучки. Я глажу альфу, что сверкает своими яркими глазами, касаясь местечка между бровей, провожу по носу, массирую за ушами, успокаиваюсь его близостью. Он сосредоточен на мне. Не обращает внимание даже на то, когда ему на лапе делают надрез, заполняя небольшой хрустальный фиал кровью, что, смешиваясь с каким-то зельем, наливается алым свечением. — Пей, — колдун пугает. Очень. Но я послушно беру в руки сосуд и выпиваю до капли, чувствуя, как волк бодает головой моё бедро, тихо проскулив, словно извиняется передо мной, чем заслуживает ещё одну ласку между ушей. — Давай, детка, вернись, нам нужно закончить, — прошу Кайдена, а тот смотрит на меня неотрывно, пока не начинает менять форму, вырастая рядом человеком. Бессовестно голым. Сосредоточенным, раздражённым, недовольным, едва ли не злым. Но джинсы, которые я ему подаю, натягивает без лишних возмущений. Колдун впечатляет. Клочья шерсти под его тихое напевное чтение заклинания превращаются в толстую белоснежную мерцающую нить. Он словно занимается ткацким мастерством и дюйм за дюймом ткёт свой будущий ритуал, а мы в молчании наблюдаем. Мне страшно. Я растерян. Я предвкушаю. Я готов. Но скрыть дрожь не выходит, когда моя рука оказывается в сильной тёплой ладони, что до боли стискивает моё запястье, а после прокалывает надетым на большой палец железным острым когтем, пуская кровь. Тоже самое делая и с рукой Кайдена. Укладывает конец длинной нити к месту биения моего пульса, прикладывай сверху — рана к ране — руку детки. Его кровь смешивается с моей, и я это чувствую всем своим существом очень чётко в моменте. — Обхватите руки друг друга как можно более крепко и не отпускайте до самого конца, — приказывает и начинает читать ритуальное заклинание. Его слова льются, словно хмель, в голове становится вязко и жарко, а сердце начинает частить. Нить, что была мерцающей, белоснежной и девственно-чистой, наполняется алым оттенком, напитываясь нашей кровью. Нить тянется от моего запястья, вдоль выпуклых зеленоватых вен к внутренней части локтя, поднимается по бицепсу, к подмышечной впадине и после переходит на плечо, и спускается к груди. Заканчиваясь под левой грудью, словно собирается проникнуть в само сердце. В самом начале боли нет. Я горю, на висках выступает пот, а тело раскаляется, словно у меня повышается температура, и, вероятно, в этом действительно есть смысл, ведь у Кайдена она на несколько градусов выше моей, а теперь внутри меня его кровь, и она воздействует. Боль приходит позже. Напевность слов превращается в пытку, каждая буква словно выжигается и под скальпом, и на самом сердце. Каждое слово выскребается внутри пульсирующих вен, и если сразу я пытаюсь молчать, то после начинаю непроизвольно шипеть сквозь стиснутые зубы. Боли становится больше. Нить, налившись кровью, напитавшись целиком, начинает расплавлять кожу, не просто уходя внутрь моего тела, а проделывая себе путь. У меня ощущение, что меня раскраивают острым тончайшим лезвием. Нить разрезает бескомпромиссно, боль лишь нарастает, плевать, что края сходятся-сплавляются сразу же, это не уменьшает силы мучений, что приходится терпеть, надеясь к концу экзекуции не потерять сознание. Кровь крупными алыми каплями, собирающимися в тонкие струйки, стекает по предплечью. И если в начале Кайден просто раздражён и недоволен, то чем дальше, тем более напряжённым становится, неотрывно глядя то на моё лицо, то на наши руки. Нить успела погрузиться до внутренней стороны локтя, это всего лишь одна треть пути, а у меня уже задурманено сознание, голова идёт кругом, а Кайден пытается выдернуть руку, которую я лишь сильнее сжимаю, встречая лунный свет его обеспокоенных глаз. Покачиваю тяжёлой головой в стороны, прося ничего не делать. Чувствуя, как он не в силах себя сдержать, ранит меня ещё и когтями, прикрывает на пару десятков секунд глаза в попытке справиться с реакцией волка, чтобы частичная трансформация ушла. Мне кажется, что это будет длиться чёртову вечность. Веки так и норовят опуститься, у меня ощущения, что я не просто горю, что меня пытаются проварить изнутри, обдавая кипятком органы, прогоняя раскалённое нечто по венам. Тело полыхает. Жар невыносимый, я больше не разбираю слов колдуна, всё, что меня удерживает — прицельный взгляд голубых глаз, в которых разверзается вечность. Он больше не пробует вырвать руку, крепко сжимая в ответ мою, и мне кажется, что я слышу, как наяву, его тихие слова о том, как ему жаль. Они растекаются прохладными водами внутри моей головы. Мне жаль… Как мягкая ласка по обожжённым нервам. Мне жаль… Как кубик льда, что стремительно тает, соприкасаясь с горящей шеей. Мне жаль… Как чистая вода с его губ, что прижимаются к моим. Но в реальности он чётко напротив, между нами расстояние около метра. Боли много, боль поглощает и изводит, но отступить? Ни за что на свете. Я надеюсь, что мой поступок в системе ценностей альфы будет значить так много, что это искупит нанесённый мной урон. Я надеюсь, что это всё исправит, и сегодняшнюю ночь я проведу в его горячих объятиях и получу целебное касание любимых губ. Я надеюсь, что больше никогда в этой чёртовой жизни не услышу его отравленное «не верю», потому что не верить нельзя, не верить больше нет смысла, ложь невозможна с моей стороны. Она смертельно наказуема. У него будет карт-бланш, у меня — только лишь слепая вера в то, что детка не станет чудить и что-то скрывать, смягчать или утаивать. Что он достаточно меня любит, и у него обострённая совесть, которая не позволит ему так со мной поступить. Я панически боюсь быть им преданным, стать односторонне зависимым, а ещё — потерять после того, на что ради нас решился. У меня пересыхает во рту. Становится неметафорично дурно, ведёт в сторону, но Кристиан оказывается рядом и помогает на ногах устоять. Ритуал подходит к концу, тьма подбирается следом. Звучащее от вампира «не бойся» не успокаивает, наоборот пугает сильнее, ведь если он предупреждает о чём-то, значит это способно принести не самые приятные последствия. Ноги слабеют, их словно отсекает от тела. Следом теряют чувствительность руки. Сковывает грудь, а сердце будто с последним, чертовски громким стуком взрывается. И исчезает боль, но приходит невыносимый жар, что скрывается в непроглядной чернильной тьме, которая утаскивает, выключая сознание. *** Пробуждение тяжёлое. То самое состояние, когда сложно определить, в чём причина, но тебе просто плохо, и этой фразой сказано одновременно и ничего, и всё. Голова словно чужая, мысли свинцовые, совершенно неповоротливые. Тело непослушное и будто горит изнутри, жар источает кожа, под которой роются мелкие — размером с атом — муравьи, что отдаётся вибрирующей щекоткой, как ток магии или собственная линия электропередач. Мне кажется, что в ушах стоит странный, незнакомый гул, всё ощущается почему-то острее. Не так, как было после крови Кристиана, когда громкость внезапно выкрутили, и я слышал взмах собственных ресниц, но что-то изменилось. Общее состояние изменилось. Всё стало иным, словно кто-то выкрутил и громкость, и яркость запахов, и общее мироощущение, если не на максимум, то до средних размеров так точно в соотношении с обычным людским восприятием, что на очень низком уровне по умолчанию. Попытка пошевелить пальцами заканчивается тем, что тело прошивает противной острой болью, как будто я без движения пролежал около суток, а, быть может, и больше, и без смены положения моё туловище в откровенном шоке, и чертовски сильно хочет размяться. Веки словно стотонные. Поднять их с первого раза не получается. Я слышу чужое дыхание рядом и сильный стук сердца. Слышу — не только чувствую — прикосновения к собственной руке, как невесомо скользят горячие пальцы по предплечью вдоль вен. От запястья и к внутренней стороне локтя. Медитативно и успокаивающе. Ласка ощущается импульсами, скользящей вспышкой, лёгкой вибрацией. В носу щекочет множество запахов. Оттенки, что не были раскрыты ранее, о которых лишь догадывался, прочитав верхние, нижние, самые яркие ноты арабского масляного парфюма Кайдена, но даже близко не осознавал глубину составленного букета, смешанного с его природной терпкостью и волчьим мускусом. Он пахнет иначе. Более насыщенно, тяжело и ярко. Густо, если можно дать подобное определение аромату. Густо и концентрированно, оседая в лёгких, налипая на стенки, напитывая собой. Больше не промораживает, но сильнее дурманит, опьяняет и ведёт, хочется вдохнуть и застонать, как после наркотика, что цитрусовой пылью рассыпан вокруг нас. Этот аромат хочется поглотить до микрочастицы и задержать внутри подольше. Его хочется пощупать, слизать с поверхностей до молекулы. И если раньше мне казалось, что детка пахнет божественно-прекрасно, теперь прежнее определение силы моего помешательства ощущается обидным преуменьшением. Это пиздец. Я не могу толком двигаться. Мне тяжело даже просто думать. Но схватить и сжать пальцы, что щекотно и безумно приятно ласкают, кажется жизненно важным, срочным и первостепенным действием. Я не могу говорить, язык неповоротливый, тяжёлый и будто опухший, занимающий весь рот, нехотя скользит по сухим гладким губам, и становится каплю легче. Я голоден, в желудке зияющая пустота, словно меня продрало насквозь и вырвало бедный орган, там теперь просто безразмерная дыра. — Лиам… — боже, это его голос? То есть всё это время Кайден звучал так: смесь грудного рокота с тихим будоражащим рычанием, сочностью мужской и особой мягкостью, что считывается в интонации? Его голос, как несколько капель афродизиака. Концентрат секса в небольшом хрустальном флаконе. Его голос вкупе с невероятным запахом — оружие массового поражения, не иначе. Его голосом можно спокойно трахать, нашептывая на ухо до мельчайших деталей подробности о том, что планируешь сделать, и от звучания этой амброзии кончишь незамедлительно. Тело реагирует будто приручённое, слова звучат так же ярко, как ласка, а горячее дыхание кажется сейчас меня просто прикончит. Без шансов. Стоит лишь ему к моей коже приблизиться, как меня обдаёт волной колких мурашек. Это какой-то наркотик? Что происходит? Почему всё ощущается усиленным во много раз? Почему восприятие настолько раздулось, смывая прежние границы, стирая их? Всё дело в крови Кайдена внутри меня? Всё дело в ритуале, благодаря которому его кровь попала не просто в желудок, а в вены, напрямую в сердце? Это побочный, временный эффект? Или теперь так будет на постоянной основе, не снижая порога моей чувствительности? Что вообще произошло, после того как показалось, словно моё сердце взорвалось в груди, а тьма утащила, то ли спасая, то ли выкрадывая у реальности? — Я жив? — Хриплю, слова отдаются в глотке першением, голосовые связки дребезжат, словно я молчал несколько суток, и теперь хочется выпить воды и хорошенько прокашляться. — Как ты себя чувствуешь? — Тише звучит, откуда-то сверху, и когда я неспешно приподнимаю тяжёлые веки, вижу лицо Кайдена над собой, с обеспокоенно сведёнными бровями, и сразу же пропадаю в глубине его взгляда. Я говорил, что он безумно красив? Я преуменьшил примерно в сотню чёртовых раз. Он прекрасен. Его ресницы будто измазаны смолой, густой, блестящей словно масло. Они толстые, длинные, спутавшиеся между собой и так идеально окружают, подчёркивая насыщенный голубой оттенок его радужек, что я в шоке. Я в ахуе в очередной раз. Я пропадаю в нём, видя, как наливаются лунным светом его глаза. Это мягкое свечение, потоки магии, которыми он окружён, вибрация животной мощной ауры, сила, что от него исходит и в себя погружает, будто в горячий источник. Невероятно. Я словно вижу его впервые, таким так точно, и моему восхищению нет предела. Восторг настолько сильный, что я не знаю, как себя сдержать от того, чтобы начать осыпать комплиментами с ног и до прекрасной макушки. И эти его крупные кудри… Непослушные завитки волос. А линия губ… Боже. Поразительно. Он весь поразительный. Если бы я его не полюбил, то влюбился бы сейчас с одного-единственного взгляда. Непременно. — Странно, — честно отвечаю, теперь лишь оголённая правда возможна между нами. Её не избежать, разве что заставляя себя умолкнуть. — Всё другое. Ощущается иначе и сильнее. Восприятие вышло за привычные границы. Не так, как было с кровью Кристиана, по-другому, более естественно, но также опьяняет, словно я под наркотиком или каким-то воздействием. Непривычно и немного озадачивает. — Это моя кровь, — кивает, тихо ответив, а я смотрю на движение его губ, словно приворожило. — Ты очень красивый, — не могу сдержаться. Не могу прекратить рассматривать его ресницы и мерцание радужек. — Очень красивый, до безумия, я очарован и шокирован. Кажется, только что заново влюбился. Вероятно, в сотый, но самый сильный раз, — хриплю, поверженный, пригвождённый к постели его взглядом. Задерживаю дыхание, когда на вытянутых руках, склоняется ниже, всматривается в моё лицо, а после касается горячими, мягкими, потрясающими губами моих. Он на вкус, как острые специи, и вместе с тем — молочная сладость. А его волосы под моими пальцами как слегка огрубевший шёлк, он не выскальзывает из хватки, но всё так же приятен тактильно. Жар его кожи больше не опаляет, но всё так же приятно плавит, и нет ничего естественнее, чем развести бёдра в стороны, чувствуя, как по нагому телу скользит мягкий плед. И при мыслях, что Кайден раздел меня и всё время был рядом, мне очень хорошо. Мне просто прекрасно. Внутри отдаётся одобрением. Его язык осторожный, изучающий, будто проникающий в мой рот впервые. Тяжесть его тела настолько желанна, что, когда ощущаю его вес, не сдерживаю восторженного выдоха-полустона, который оседает на влажных губах. Прогибаюсь, вжимаясь сильнее, притягивая ещё ближе, вплетая пальцы в волосы моей детки. Мне недостаточно иметь две руки. Хочется касаться Кайдена везде. Я так голоден, боже, так блядски голоден, так истосковался по нему за эти длинные, бесконечно-мучительные недели, что в восторге сходят с ума рецепторы, жадно впитывая и вкус, и запах, и сам факт близости. Поцелуй громкий, оглушительно громкий, оглушающий всё больше, в ушах полный пиздец из смешавшихся едва уловимых звуков, что превращаются в гул и настоящую какофонию. Поцелуй влажный, возбуждающий, горячий. Страсть выплёскивается в прикосновениях языков, мне так вкусно обсасывать его, так вкусно скользить по податливой шершавости, и тихо стонать в его рот, когда перехватывает инициативу и поглощает из моих лёгких до крупицы воздух. Боже… Ввинчиваю пальцы в его бока, задирая тонкую футболку, а после и вовсе нетерпеливо стягивая её и отбрасывая подальше. Касаюсь горячей гладкой кожи, каждого дюйма, скользя ладонями и снова вжимая в себя, чтобы раздавил собой, чтобы размазал. Я так соскучился по его близости, по интимности, по тому, как соприкасаемся кожа к коже, что меня накрывает ощущениями, одурманивает всё больше. Я пьян из-за его запаха, из-за взаимности желания, из-за хрипа, что слизываю с припухших губ, когда, прогнувшись в пояснице, потираюсь об его бедро крепнущим стояком. — Ты рядом… — едва слышно тонет между нами, мне хочется сказать безумно много, понимая, что теперь он будет слышать, не сможет отказаться, не имеет права. — А где ещё я мог быть? — Так же тихо звучит, а я открываю глаза, чтобы утонуть в его взгляде. Видя вот так, нос к носу. — Я пиздец за тебя испугался, ты не приходил в себя несколько суток, — выдыхает, убирая волосы от моего лица, закладывает мне несколько прядей за ухо, проводит пальцами вдоль скулы. — Зачем ты закончил ритуал? — Читаю по губам, его тревога беззвучна, а в глазах настоящее безумие смешавшихся чувств. — Это могло тебя прикончить. Разве оно стоит того? — Ты стоишь, — даётся слишком просто. — Сомнения плодились бы дальше, ты бы каждый раз давал оценку моим словам, пропуская через особые фильтры. Доверие — вещь очень хрупкая и очень редко выходит его вернуть, как и назвать этот процесс безболезненным и лёгким — не повернётся язык. Было бы больно обоим, детка. А я так по тебе тосковал, и так сильно жалел о том, что не сделал всё правильно, что подобное показалось самым рациональным, верным и действительно работающим вариантом. — Я люблю тебя, — он нахмурен и расстроен. Видно, что ему не по себе, в глазах целый океан неозвученной вины. — Теперь моя очередь говорить «не верю»? — Спрашиваю, проводя обеими руками от его горячих напряжённых лопаток к пояснице. — Я не… — Шучу, детка, я просто шучу, — улыбаюсь и приподнимаю голову, чтобы коснуться его губ. Сокращаю расстояние, наслаждаюсь им. Неприкрыто. Это очень хорошо. Это действительно то, что было мне так долго необходимо. — И я знаю, что любишь, поэтому тебе было так больно от моего поступка. Безразличные настолько ярко не горят, так остро не реагируют и не обижаются, жаля в ответ словами. — Глажу его по бокам, безумно хочу, готовый сейчас же убрать преграду в виде пледа, что всё ещё частично прикрывает бёдра. Хочу и с огромным удовольствием отлично потрахался бы, но это кажется немного лишним. Вот так запрыгивать на него, не успев толком прийти в себя, словно это единственное, что мне было нужно. Словно я сделал настолько важный шаг, решившись на ритуал, что навсегда всё между нами изменил, лишь потому что нуждался в его члене или заднице. — Я так хочу тебя… — глажу влажные губы, красивые и очень вкусные, провожу подушечками, видя, как он их целует, и от нежности в груди скребётся что-то слишком концентрированное. — Соскучился невыносимо. Но кажется мне стоит размяться, сходить в душ и что-то съесть? Расскажешь, что произошло после того, как меня выключило? Потому что я не помню. Чистый лист, кромешная тьма и ничего кроме. — В холодильнике есть стейк и китайская лапша, древний вампир как служба доставки — очень удобная вещь, — хмыкает, а я вижу, как нервно сглатывает, вероятно, успев привыкнуть к нашей вражде, и теперь нормально общаться немного волнительно. И я его прекрасно понимаю. Вместе с облегчением, я тоже нервничаю, и каждое касание, каждое слово и взгляд отдаётся внутри мгновенной реакцией. Так ярко и концентрированно, что заставляет теряться и заново многое переоценивать. — Запомню на будущее. — Надеюсь, это был последний раз, когда нам понадобилась его помощь, потому что я не рисковал даже на пару минут от тебя отойти… — беру его протянутую руку, чувствую, как крепко сжимает и на себя тянет, помогая встать. Я мог бы сам, не инвалид, ноги стоят ровно и прекрасно держат, нет ни слабости, ни дрожи, лишь слегка ноют затёкшие мышцы, но то, как Кайден присаживается на корточки и помогает мне надеть мягкие домашние штаны, обезоруживающе. Он видит моё возбуждение, встречаясь со мной взглядом, в котором помимо переживаний — тлеющее желание, пропитанное и нежностью, и страстью, а я сглатываю желание притянуть его за затылок к своему члену и натянуть припухшие губы, глядя как исчезает во влажной глубине головка и дюйм за дюймом твердеющий ствол. Это слишком желанно. Это слишком необходимо. Это даже просто представлять слишком, но он словно считывает неозвученное, облизывается, и оглаживает мои бёдра, ведёт пальцами и целует рядом с подвздошной костью. Боже… — Я не выпущу тебя из постели сутки, если ты будешь так смотреть, детка, — сыворотка правды в моей крови не даёт мне шанса хотя бы как-то завуалировать это. Понятное дело, что я научусь подбирать формулировки, чтобы сглаживать фразы, отвечать более смазано, не давая конкретики, но пока что правда вываливается из меня комьями. И какая же красивая у него улыбка, насколько она хитрая и предвкушающая, разгоняющая тревогу — тёмные грозовые тучи — в его глазах. — Тебя не было во мне непозволительно долго, такое чувство, что вечность. Меня не было слишком давно в тебе… — Лиам… — утыкается мне лицом в низ живота, натянув штаны. Гладит по бокам обеими руками, вжимается носом в районе пупка, дышит так горячо в мою кожу. А я глажу его по волосам, перебираю отросшие прядки, что крупно завиваются, массирую кожу головы подушечками пальцев. — Совсем скоро мы уедем и наконец-то сможем — без оглядки на других — жить. Вместе. Засыпать и просыпаться. Гулять за руку. Бегать нагишом по лесу, заниматься любовью на берегу, царапая об песчинки кожу. Ты будешь нам добывать дикого кабана, капибару или оленя, кроликов. Мы будем жарить их на костре, объедаться тропическими фруктами и целоваться до болящих губ. Теперь всё изменится, правда? — Провожу по затылку, стискиваю заднюю часть его шеи. Запускаю руку в волосы, оттягиваю от своего тела, и смотрю вот так, сверху вниз, в ярчайшие неоново-голубые глаза. — Правда, — звучит чертовски приятно и многообещающе, а я не могу сдержать улыбку, слыша его мягкие интонации и видя, как наполняются теплом, кажущиеся в последнее время ледяными глаза. Он рядом, так близко, что у меня скользят по телу волнами взбудораженные колкие мурашки, и хочется его к себе прижать. Снова. Ещё ближе… И не отпускать. Никогда. — Но я не знаю, что делать с условием вампира, ведь обещал Лейле забрать её с собой в обмен на помощь, если вдруг соберусь уезжать. Стив не захочет оставаться, не после того, что произошло у них с Эмили, пусть и близок со своей семьёй. А я, в свою очередь, не смогу ему отказать, он же мне ближе родного брата. Мы с детства вместе, росли, учились, охотились не одну сотню лун, стояли плечом к плечу. Кровосос думает, что я поспешу за собой увезти мать с Кайлом, но я не хочу их рядом. Мне нужен Стив, это как оторвать себе руку — от него отказаться. Жить на другом континенте, изредка видясь, точно не тот вариант дружбы, к которому мы оба с ним привыкли. И как правильно поступить, после всей той помощи, что этот сраный Кристиан оказал, не понимаю. — Я могу попробовать поговорить с ним, возможно, получится что-то придумать. Вряд ли Акоста собирается жить с нами на постоянной основе в Суринаме. У него ведь клан, дипломатические дела в совете существ, семья, помимо исследований — есть множество вещей и обязанностей. Если продумать всё до мелочей, то он может не столкнуться с Бушаром, даже продолжая работу в лаборатории. Хотелось бы думать, что мы сможем обойтись без Кристиана, но ты же знаешь, как много он делает, чтобы тебя защитить, какими ресурсами обладает, — мои руки соскальзывают с его затылка на плечи, когда он выпрямляется в полный рост. — Я понимаю, детка, правда, понимаю, пусть у меня никогда и не было кого-то настолько близкого, я просто не хотел сближаться, и одногодки не способны были понять мои цели, стремления, взгляды, рассуждения. Я общался с теми, кто намного старше, большую часть жизни. И подозреваю, так и продолжалось бы, если бы не появился ты. — Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, но странно. Голоден, — прислушиваюсь к своему организму, пытаясь понять, что с ним происходит. Слабости как таковой нет, но мне всё ещё жарко, внутри очень горячо, и виной тому точно не гуляющее в крови возбуждение. — Во всех смыслах, — добавляю с лёгкой улыбкой, видя, как Кайден реагирует, отзеркаливая меня. Я съедаю рекордное количество мяса, отказываясь от гарнира — вгрызаюсь в стейк из говядины, пожалуй, впервые ощущаю такой силы удовольствие от простой еды. Выпиваю около литра молока, но всё равно не чувствую предельной сытости, к которой привык. Вышколенный за годы налаженного сбалансированного питания и своеобразного меню, включающего определённый список продуктов, чёткое количество потребляемых калорий, что увеличивались, либо уменьшались ровно пропорционально физической нагрузке. Мне нравилось следить за своим телом, находить подходящую диету, разрабатывать план тренировок, поддерживать в идеальном соотношении компоненты крови, принимая витаминные составы. И вот я сжираю за раз едва ли не суточную норму. При этом не чувствуя, что переел. И, разумеется, можно было бы всё скинуть на то, что я несколько суток «проспал» после ритуала и поэтому такой силы голод испытываю. Но это будет скорее самообманом — не истиной. Во время трапезы Кайден рассказывает мне, что, когда я потерял сознание после ритуала, он отнёс меня в машину, пустил Кристиана за руль, и в скором времени мы были уже в стенах квартиры. Вампир приносил еду, несколько раз в сутки появлялся и отслеживал перемены в моём состоянии. Один раз приходила Лейла, потому что детке нужны были сменные вещи и новости по поводу происходящего в стае. Стив отмазал на работе, что позволило Кайдену бессовестно торчать со мной несколько суток, не отлучаясь даже на полчаса. Детка говорит спокойно и неспешно, наблюдает за мной, сверкая яркими глазами, а я чувствую, как он становится всё более уравновешенным в сравнении с тем состоянием, в котором неделями пребывал. Говорит, а после фыркает себе под нос, заставляя меня нахмуриться, пока не бросает фразу о том, что альфа не может больше ждать, ему просто нужно и всё, непременно сию же секунду. Видеть, что я в порядке ему мало. Он хочет ощутить мои руки в шерсти, и только тогда всё будет хорошо. — Прости, он моментами невыносим. — Вы оба мне дороги в равной степени, это ведь две части твоей сущности, пусть сознание и разделено, — смотрю, как он расстёгивает пуговицу, а следом и ширинку, не удержавшись, тянусь к нему и, зацепившись пальцами за шлёвки джинсов, подтаскиваю к себе. — Я не могу просто смотреть, детка, — шепчу в его горячую кожу, касаясь живота губами. Широко расставив ноги, прижимаю его к себе ближе, впиваясь пальцами рядом с выступающими бедренными костями. Мне так нравится запах Кайдена, боже, он так сильно мне нравится, что я глубоко вдыхаю и с мычанием снова влипаю губами, целуя мокро и жадно. У меня до боли нос едва ли не в гармошку скукоживает, и начинает казаться, что ещё немного, и я к нему внутрь просочусь, что сломаю себе ресницы, когда нечаянно моргаю, щекоча ими его кожу. Мне так нравится его вкус… Чуть солоноватый, капельку пряный. Одуряющий. И, вцепившись обеими руками, стаскивать его джинсы ниже — нравится тоже. По крепким бёдрам жёсткой лаской — ногтями, к мощным икрам, не прекращая целовать короткие волоски, что уходят от пупка в пах. Не прекращая широкими мазками лизать их. Не прекращая от удовольствия мычать, когда поднимает ноги, чтобы я стащил с него джинсы, и расставляет их немного шире, позволяя потереться щекой об его бедро и поднять глаза, глядя вот так снизу. — У нас был по плану душ, — запредельно и просто нереально выглядит вот так, когда растягивает губы в ухмылке, властно проводя по моим губам пальцами. Смотрит на меня, а я разгораюсь всё ярче. Сидеть перед ним практически на коленях — пьянящее ощущение добровольной покорности. Я хочу отдать себя. Хочу ласкать его. Хочу всё. И сразу. И никто не запретит мне этого хотеть. Я приложил слишком много усилий и принёс немалую жертву, чтобы касаться его божественного тела руками и губами. — И я очень сильно сдерживаю себя, уговаривая не спешить и немного подождать. Но если честно… Я безумно хочу тебе отсосать. — Лиам… — свистяще втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. А глаза ярко вспыхивают, клыки удлиняются, и тихий рык слетает с его губ. Он оскаливается, и кому-то это показалось бы крайне опасным, даже агрессивным. Но я в восторге. — Иди ко мне, альфа, — шепчу, снова целуя подрагивающие мышцы его живота, проступающие под кожей. Стальной пресс, и не менее стальными и литыми кажутся бёдра, которые глажу ладонями. Он возбуждён, член тяжело висит, наливаясь кровью и ещё немного, самую малость, и мы сорвёмся. Оба. Но приходится отпустить его, убрать руки, когда делает от меня шаг, чтобы произошло обращение. Перетекает в форму зверя, склоняясь на колени и трансформируясь, а я видел уже с пару десятков раз, как он это делает, но всё равно застываю в восхищении, пока не подходит ко мне огромный волк, что утыкается мордой в мою шею, тычется мокрым носом и порыкивает, заставляя поднять руки, и обхватить, ближе прижимая. — Привет, мой лунный мальчик, — бормочу в длинную шерсть, трусь об неё лицом. Расчёсываю пальцами, запускаю глубже, до густого мягкого подшерстка, пока волк лижет вдоль челюсти, горячо и шершаво. Пока он касается длинным языком плеча и ключицы. Вдыхает и сопит совсем рядом. Скучал, мой хороший, скучал, мой сильный, но такой приручённый и покорный. Совершенно уникальное опасное животное, зверь, что способен навести страх, но я чувствую себя с ним максимально защищённым. В безопасности. Абсолютной. Я люблю волка. Его горящие лунным светом глаза, огромные и умные, глубокие, по-настоящему бездонные. Люблю ощущение шерсти на коже, шершавость его языка и ласковость. Я люблю альфу, он не менее дорог мне, чем человек. Это Кайден, какой есть. Это он, необходимый мне до крупицы. Я принимаю его. И хочу в любом теле. Искренне считаю, что это правильно, и в этом нет ничего постыдного или грязного. — Соскучился? — Улыбаюсь, когда получаю мазок языком по губам. Длинный, аккуратный, просящий. Целовать волка почти невозможно, я могу лишь всосать его язык внутрь, приласкать своим, облизать острые клыки и гладкие горячие дёсна, тереться губами об его морду и нос. Тем не менее, это очень приятно. И, казалось бы, волк должен быть импульсивен, альфа ведь. Нетерпелив и требователен, капризен даже. Но он не пытается удержать контроль дольше необходимого. Ласкается, подставляется под мои руки, смотрит глазами полными чувств, а после позволяет Кайдену перетечь обратно в человеческое тело. Мы оказываемся в душе. Пенится гель, пока мыльными руками касаемся друг друга. Везде. Я чувствую его пальцы на мошонке, между ягодиц, скользящими с нажимом по дырке. Чувствую, как ласкает мои бёдра и живот, спину и шею. И эти тягучие прикосновения, распаляющие и горячие, страстные… сводят с ума. Он выше, но это не мешает мне мягко притянуть его к себе за затылок и поцеловать, прикусывая сочные губы, встречая его язык, оглаживая своим. Мне приходится встать на мыски, закинуть ногу на его бедро, чувствуя, как он придерживает и притирается ближе. — Хочу, — шепчу, но не даёт говорить, затыкает собой, буквально насилуя мой рот, отпуская себя, показывая, насколько велик его голод. — Тебя хочу. В тебя хочу. В себе хочу. — Между поцелуями, между горячими касаниями и поступательными движениями его бёдер. Сексуальный… не волк, а чёртов бог. Сокрушительно прекрасен, я от восторга захлёбываюсь. — Детка… — мурашки по его коже рассыпаются, когда тихо выстанываю. Когда на затылке волосы его в кулаке сжимаю, от себя оттягивая, потому что хочу развернуть к себе спиной, чтобы влипнуть в верхний позвонок губами и начать слизывать каждый элемент татуировки с его кожи. Я так давно этого хотел, по-настоящему нуждался, что не позволю себя остановить. Мне нужно. Очень и очень сильно, а от щетины губы уже начали пульсировать и гореть. Нам бы побриться, но тратить время жаль. Тратить впустую. Вздрагивает, стоит лишь прикусить за загривок. А под моими губами дрожь сильного тела, мелкие колкие мурашки ощущаются до единой, и я слизываю их, веду языком по элементам тату, как хотелось, целую мокро и громко, как мечталось. Глажу его грудь, дразню твердеющие соски, скребу ногтями по рёбрам и вжимаю пальцы в низ его живота, к себе прижимая сильнее. Его тихие стоны не способен заглушить слабый поток воды, что на нас льётся сверху, они резонируют внутри моей головы, распаляя и заставляя быть ещё более жадным. Вздрагивает, и проступают сильнее лопатки, когда прикусываю на правой кожу, стискиваю зубы, оставляя яркий след. Спускаюсь жалящей лаской к пояснице, на контрасте нежно гладя его бока и бёдра. Мне так нравится лизать обиженные, покрасневшие места укусов. Всасывать в рот гладкую кожу, громко, голодно, демонстративно метить. Невероятно кайфово вставать на колени и целовать его крепкие ягодицы, целовать их, скользить губами и облизывать, тереться лицом, понимая, что царапаю щетиной, которой уже не один день. Мне так нравится видеть, как крепнет его член, как наливается кровью ствол, и проступают, бугрятся красивые вены, что хочется до одури сильно проследить языком. Каждую. Гипнотизирует, чересчур привлекательно поблёскивая, головка между его расставленных на ширине плеч ног, от неё тянется вязкая прозрачная капля, грозясь сорваться, упасть на пол и уплыть с потоком воды в сток. Но я ловлю её пальцем, который вбираю в рот, слизывая его вкус и пьянея от желания ещё больше. — Хочу вылизать тебя и растянуть пальцами, позволишь? — Хрипло спрашиваю, осыпая его поясницу поцелуями. Сминая руками задницу, массируя, то разводя половинки в стороны, то обратно сжимая. — Детка… мне очень нужно тебя оттрахать, иначе я сойду с ума. — Трахай, — хрипит и не сопротивляется, когда слегка нажимаю на поясницу, прогибается, подчиняясь. Он податливый, позволяющий, наслаждающийся. Стоит лишь развести его ягодицы в стороны и лизнуть узкое, сжавшееся кольцо мышц, как вздрагивает и тихо рычит, но не отстраняется, не запрещает, даёт мне желаемое. А я пальцами растираю кожу, заставляя становиться розовой, заставляя прилить кровь к потревоженному месту, и стать ещё более чувствительным сфинктер. У нас нет смазки на силиконовой основе, успела закончиться, а новую я так и не купил. Но у меня и размер не такой, как у моего волка, если я буду осторожен и потрачу достаточно времени на подготовку, то смогу трахнуть и по слюне. Мне нравится, как он реагирует, как прижимает мою голову к себе ближе, заставляя зарыться лицом между его ягодиц и с нажимом лизать дырку, лизать и обсасывать её края, что становятся припухшими. Глажу его член, ласкаю весь ствол, дразню головку, оттягиваю мошонку и массирую всё более наливающийся узел. Обсасываю пальцы и протискиваю внутрь сразу один, медленно им двигая, а после через усилие проталкиваю и второй. Растираю сфинктер, постукиваю по нему языком, кружу по отёчным мышцам, и снова пальцами внутрь, до костяшек. — Ты же хотел отсосать, — то ли стоном, то ли рыком. Будоражащим рокотом звучит. — Хочу, и сейчас хочу, очень, — хриплю, глядя как разворачивается, стоит лишь убрать от него руку. И член его мне по щеке мажет. Глаза Кайдена горят, как две похотливые луны, ослепительно красивые. — Соси, — проговаривает беззвучно одними губами, берёт ствол в руку, обхватывает длинными пальцами и потирается головкой по моему приоткрывшемуся рту. А я удерживаю его взгляд. Запрещаю себе опускать веки, втягивая щеки и плотно обхватывая его член, вбирая по дюйму. Тянусь между его бёдер, поглаживаю мошонку и ныряю под неё, чтобы снова вскользнуть внутрь его тела пальцами, чувствуя, как подаётся резче вперёд, как вгоняет до самого горла мне член в рот, как сжимает внутри мои пальцы и протяжно стонет. — Дьявол… я сейчас кончу, — выдыхает сипло, но двигает бёдрами, а я бы с удовольствием заглотил его член, позволил вытрахать глотку, но он большой, скользит по корню языка и грозится вскочить глубже и заполнить всё моё горло. Я бы хотел рискнуть как-нибудь, пусть и не советуют, ибо есть огромный риск травмироваться. Природа, конечно, его наградила огромным инструментом, но это имеет свои минусы, к сожалению. Помимо очевидных плюсов. Челюсть устаёт, я давно не сосал и так старательно работаю ртом, насаживаясь и сжимая губами, лаская горячую крупную головку языком и трахая в такт дырку Кайдена пальцами, что мне кажется, даже не притронувшись к себе, скоро с лёгкостью дойду до оргазма. Ласкать его — особый вид удовольствия. Лизать выпуклые вены в паху, дрочить быстро и нетерпеливо каменный стояк, стонать с заткнутым членом ртом и закатывать глаза от кайфа, когда с рычанием всё же чуть глубже в горло входит и начинает кончать. Я чувствую, как импульсами выплёскивается жидкая сперма. Как солоно заполняет мой рот, заставляя едва ли не давиться. Я чувствую, как задница детки будто бы всасывает и с силой сжимает мои пальцы. Как пульсирует он, выплёскиваясь у меня во рту. Весь вибрирует энергией и стонет, беспорядочно подаваясь бёдрами, продолжая двигаться, продолжая дрожать, когда, выпуская изо рта член, целую узел, обсасываю, впиваюсь губами и глажу-глажу-глажу головку, выцеживая до капли из него сперму. Мне много не нужно, серьёзно. Я так заведён, возбуждение тяжёлое и болезненное, наркотическое, что, когда он поворачивается спиной и прогибается, не могу себя сдержать даже минимально, влажными от спермы пальцами смазываю его дырку, сплёвываю на член и начинаю натягивать Кайдена на себя как перчатку. Он узкий, он такой узкий, что у меня под веками искры. Это практически больно, словно я в раскалённые тиски пытаюсь засадить. И вместе с тем это необыкновенно, неповторимо. Жар его гладких мышц, шелковистых, жадно вбирающих, обволакивающих и ласкающих — чистейший кайф. Неразбавленный. Я и без того возбуждён до предела, в висках пьяно пульсирует, сердце сходит с ума, а тело дрожит от ощущений и эмоций. Ещё и сильная рука, к себе притягивает, впивается мне пальцами в бедро и тянет ещё ближе, подаётся мне навстречу насаживаясь до упора. Я бы хотел затормозить, подарить ему небо в алмазах, сверкающие горы, океан ласки и удовольствия, но у меня нет чёртовых сил. Я — оголодавшее животное, которое дорвалось до любимого тела. Всё, на что я способен, это хаотично двигаться в нём, влипать губами в лопатки, скользить распахнутым ртом по его спине и стонать так громко, что сам же глохну, беспомощно закрывая глаза, что закатываются под веками. Мне так хорошо, что кажется становится физически плохо, и сознание грозится ускользнуть. И не до чёткого ритма, не до выебонов, когда он сжимает так идеально внутри, не до чёртовых рекордов блядской выдержки. Я двигаюсь и понимаю, что вот оно — клиническая смерть, остановка сердца от передозировки удовольствием. Двигаюсь и вгоняю особенно глубоко, вжимая пальцы в его бёдра и содрогаюсь, когда из члена выплёскивается сперма. Беспомощно звучат стоны, сердце барабанит в груди, всё тело вибрирует, словно меня током ударило, или в темечко вонзилась молния. В голове шумит, а реальность плывёт в такт пульсации, в такт его сжимающей меня задницы. Специально же, а. Сводит с ума, а я и без того из-за него безумен. Всё обострённое. Мы обострившиеся. Когда разворачивается — вообще перестаю соображать, потому что подхватывает на руки. Давным-давно выключена вода, я даже не заметил, когда это случилось. А на руках его, оплетать ногами и обнимать за сильную горячую шею, сливаясь в поцелуе — идеальнее всего. Я понимаю, что у него превосходное владение телом, иначе как не поскальзывается, ступая мокрыми ногами — известно лишь его Великой Матери. Всё какое-то сумасшедшее. В постель падаем, не отпуская друг друга под стон деревянного каркаса кровати. Не размыкая рук, не разрывая поцелуя, сплетаясь таким плотным клубком, что ничто в мире не расклеит. Никогда. — Я люблю тебя, — шепчу впервые после ритуала. Встречая сияющий взгляд в паре дюймов от моего лица. — Люблю тебя, детка, — я не могу соврать. Не получилось бы. И его реакция похожа на поражённое серебряной пулей животное. Глаза болезненные, поцелуи лихорадочные, а пальцы дрожащие. Мы тонем друг в друге. Пропадаем оба. Я такой силы взаимность встречаю впервые. Мне двадцать пять лет, а кажется, что незначительные семнадцать, когда кроет от первой влюблённости, и всё остальное становится неважным. Но до него у меня не было таких сокрушительных чувств. До него я не чувствовал вообще ничего настолько сильно. Он разбудил меня, выдернул из сна, наградил яркостью, впрыснул красок и показал, насколько насыщенно я могу жить. И теперь я не смогу от него отказаться. Отказываться, гнать или лелеять свободу больше не хочу, надеясь, что впереди нас ожидает лишь самое лучшее. Иного не может быть.

Конец второй части.