Нейромедиатором по струнам души

Я слишком редко пью алкоголь, поэтому даже слабоалкогольного пива мне хватает, чтобы довольно быстро захмелеть. Когда-то мы с деткой выпивали бутылку вина на двоих, и лёгкое опьянение вкупе с предвкушением, затяжной прелюдией и ласками оставляли максимально приятные ощущения. Сейчас же у меня горят губы от острого вяленого мяса, пощипывают и от солёной рыбы. Сколько бы я их не облизывал — ситуацию это не спасает. Но меня понемногу отпускает, то ли потому что пью не в одиночестве, то ли усталость от происходящего накопилась в таком количестве, что нервная система начинает игнорировать скопившиеся проблемы, изо всех сил уравновешивая хозяина. И появляется какая-то дурная и совсем необоснованная надежда, едва ли не уверенность в будущем, хотя, если хорошо подумать, то мы с Кайденом в данный момент даже не вместе. Кристиан оказывается действительно очень комфортным и ненавязчивым. Компания неожиданно отличная и подходит мне просто превосходно. Он не заставляет — на правах гостя — что-то рассказывать и всячески его развлекать. Не требует моего стопроцентного ежесекундного внимания, не лезет в каждую щель в квартире, чтобы найти какие-то личные мелочи, не подъёбывает на тему того, как много всего помнят эти стены. Не спрашивает и про Бушара, не интересуется, где именно он был, и что конкретно — до секунды — делал. Акоста погружает меня в занимательный рассказ о континенте, на котором родился. О местах, что успел посетить, и они оставили свой неизгладимый след внутри. Вампир и вправду впечатлён красотами и уникальностью природы того места. Рассуждает об отличиях тропического леса от тайги, обилия в нём живности и совершенно другом климате. Его голос тихий и мягкий, обволакивающий, густой и расслабляющий не меньше алкоголя. Он кристально трезв, спокоен и внимателен к деталям, расслаблен, но цепко всматривается, безошибочно отмечая малейшие перемены в моём состоянии, и находится рядом явно не для того, чтобы налакаться недорогого пива. Прекрасно ведь осведомлён, что я так и не завёл себе друзей, у меня с этим на протяжении всей жизни огромные проблемы. И пусть одиночество давно стало родным и привычным, когда с любимым человеком натянутые отношения, в пустоте и тишине становится практически дико, а мысли атакуют роем агрессивных диких пчел. Кристиан не уговаривает и не убеждает в целесообразности изменить место дислокации, он уверен в том, что это единственный разумный вариант, и поэтому подготавливает к тому, что нас будет ждать при переезде. В Южной Америке не водятся волки. Ни дикие, что предпочитают совершенно иные условия проживания, ни оборотни, которые более гибкие в этом плане и способны подстроиться под обстоятельства. Тем не менее ни Африка, ни Южный континент не может похвастаться ни одной крупной стаей, что обитала бы на его территории. Разве что одиночки-перебежчики или рецессивные, что затерялись среди людей. Южная Америка негласно считается местом обитания кошек, ещё со времён древних племён, когда было не так и много крупных городов, в основном масштабные поселения. Территории, за которые велась ожесточённая борьба, закономерно обретали правителей, они неспешно перерастали в государства, а уже позднее разрастались до размеров империй. Тигры — самый крупный вид семейства кошачьих, ягуары и пумы, как и многие другие редчайшие виды кошачьих, населяют Южную Америку, затерявшись в самом крупном тропическом лесу мира, что обхватывает почти целиком известнейшую реку Амазонку и растягивается на миллионы квадратных километров, захватывая территорию девяти государств. Небольшие стаи, убеждённые одиночки или целые поселения. На Южном континенте оборотней безумно много, и им там настолько уютно, что где-либо ещё на земном шаре вряд ли встретишь такое скопления кошек. Разве что в саваннах, которые облюбовали гордые львы. Волки же обитают преимущественно в Северной Америке и Евразии. Как дикие звери, так и оборотни. Но в тропиках? Никогда. Кристиан пока рассказывает мне о количестве разумных кошек, их иерархии внутри стаи, что разительно отличается от волчьей, выглядит задумчиво, даже мечтательно, очень тепло отзываясь о дикой природе, о том, как можно отдохнуть на побережье, и насколько легко в том месте будет затеряться, не боясь встретить консервативных волков с их непримиримыми законами и нерушимым сводом сложных правил. — Европа или Азия не для вас, волчонок. Северная Америка тоже. Найти место в стае не проблема, проблема в том, что вы им — оба — не подходите. Они не приемлют подобный вид отношений. Все, кто хотят свободы, или умирают в борьбе за неё и свои принципы, или в попытках сбежать, что крайне редко им удаётся. А бегут они преимущественно к кошкам или всю жизнь скитаются в гордом одиночестве или парно, боясь каждого шороха, в ожидании наказания, которое, по мнению волков, они заслуживают. — Слишком категорично, не находишь? — Спрашиваю, развалившись в кресле, сижу боком, чтобы хорошо его видеть, перекинув ноги через подлокотник и прижимаясь плечом к спинке. — Я понимаю, что даже у людей до сих пор с принятием гомосексуальности довольно много проблем. А в некоторых странах — а мы живём в двадцать первом веке — даже наказуемо на законодательном уровне. Казалось бы, что всё давно сдвинулось с мёртвой точки, что доносы на самых близких, за малейшие подозрения тюремные заключение, самосуд и убийства, эпидемия ВИЧ, протесты, расизм — себя почти исчерпали. Люди злые, есть страны, где появляться представителям нетрадиционной ориентации просто опасно. Людей, что узко мыслят, достаточно много, но если игнорировать Индию или Нигерию, Иран и остальные страны, где быть геем или бисексуалом опасно, то своё место можно с лёгкостью найти в Южной Америке или Северной, во многих странах Европы. Оборотней же значительно меньше в сравнении с обычными людьми, почему тогда вместо того, чтобы стремиться к сплочению и объединению вида, они настолько жестоко карают за то, что порой невозможно контролировать. Ориентация, сексуальное влечение, химическая реакция организма на собственный пол, что вы зовёте запечатлением или выбором волка — не то, с чем можно по щелчку пальцев справиться. Это ведь просто неправильно наказывать за то, что у тебя встаёт на волка, а не на волчицу! Неужели проблема только лишь в том, что они боятся снижения популяции? Это ведь решаемый вопрос, мы же не в каменном веке, да даже если бы жили в нём. Да и случаи, я уверен, единичные. Слишком редкие. Исключительные даже. Я поверю, что среди кошачьих с их свободой нравов и полигамией огромное множество выбора где, когда и с кем быть, что медведи не заморачиваются, они вообще редко когда находят себе постоянную пару. Но волки? Они же самые убеждённые, самые верные, преданные и считаются однолюбами. И если так вышло, что сама природа предопределила для них однополую пару, разве это вина волка? Или он должен сломать себя и в одиночестве доживать свой век? Сделать потомство и больше от него ни черта не нужно? Это же бред! — Отпиваю пива, чувствуя, как горло щекочут пузырьки. Моему возмущению нет предела. Чем больше я об этом всём думаю, тем больше меня разрывает от негодования. Тема гомофобии, ущемления прав сексуальных меньшинств, распространение дезинформации, в которой говорится, что те, кто не отвечает особым гетеронормативным требованиям и взглядам — чёртовы извращенцы, и являются как минимум ненормальными, а как максимум психически больными — выводит меня из себя. Я не сталкивался с буллингом и притеснениями. Меня не дразнили. Возможно, потому что я никогда не выставлял напоказ свою сексуальную жизнь и отношения с кем-либо, насколько бы длительными они не были. Но я никогда и не скрывал, что с удовольствием занимаюсь сексом с представителями обоих полов и не вижу в этом ничего зазорного. Любить и желать — не может считаться чем-то плохим или больным, ненормальным, странным. Наказывать за чувства, страсть и нужду в другом человеке — плевать, что одного пола — полный пиздец. — Проблема в иерархии, сильном здоровом потомстве и зависимости от правил и законов самих предков. Люди раньше жили намного меньше, Лиам. Борьба за территории, рабство, тяжёлый физический труд, отсутствие такого количество благ, лекарств, многого, делало жизнь опасной. Среди людей довольно долго, особенно в высшем сословии, ходило едва ли не правило, что жениться по любви не имеет права ни один король. Политические отношения строились на браках. Каждый правитель в обязательном порядке обязан был дать наследника, а лучше нескольких, потому что многие не доживали до половозрелого возраста. Детская смертность была зашкаливающей. — Но ты говоришь о людях, а они слабы, Кристиан, — выдыхаю, с неудовольствием отметив, что банка с пивом снова пуста. Идти за следующей лень, но я преодолеваю её и встаю, двигаясь в сторону кухни, где в холодильнике ещё не менее ящика. Когда Акоста предлагал налакаться, я думал он притащит стандартные двадцать четыре штуки. Ошибся. Вампир принёс вдвое больше, вяло отметив, что остальное допьём в следующий раз. — Ты забываешь, что оборотни смертные, — слышу совсем рядом. Пора бы привыкнуть к тому, что он, как молния, стремительный и тихий. Но каждый чёртов раз, стоит лишь ему бесшумно приблизиться, как меня покрывает колкими мурашками. Берёт себе новую жестяную банку, открывает с громким щелчком и отпивает первый, самый концентрированный глоток. Который особенно сильно покусывает язык и спускается как потрескивающий ком энергии в желудок, проходя по горлу и пищеводу. — А ещё место в стае — лотерея, в которую ты играешь при рождении. У кошек ты можешь всегда добиться роста, из охотника или патрульного подняться до беты, которые окружают своего вожака плотным щитом и считаются главной силой стаи. У волков роста не будет. Тот, кем ты родился — тебя же и определяет. Вожаками становятся альфы древнего, сохранившего чистоту крови рода, веками может править одна семья, как в случае стаи Кайдена. Морин из поколения в поколение греют трон и держат в страхе Канадский лес. Их боятся и уважают, они сильны и непримиримы. А это подразумевает под собой отказ от компромиссов и гибкости. Железная дисциплина и стопроцентная наказуемость. Когда не щадят своих, чужаки чувствуют угрозу от звучания даже просто имени или фамилии, не говоря уже о том, чтобы встретиться с такой мощью лицом к лицу. Именно Морин главенствуют в стране, именно они утвердили своё право на огромную территорию, отбивая несколько раз массированные атаки от обозлённых волков, что хотели такой же лакомый кусок. В итоге у них уже не один год затишье. Несмотря на то, что вожак стар и слаб. Плевать на нажитую мудрость, — отпивает несколько глотков, опираясь плечом на дверной косяк. — Именно поэтому, волчонок, для них очень важно сильное потомство, которое способны подарить лишь альфы. От них, в большей степени, зависит плодовитость стаи. И если альфа эгоистично поставит себя приоритетом, а не стаю, наплевав на святую обязанность — продолжить род и повысить популяцию своего вида, выберет куда более желанным и важным — трахать мужика, что не родит ему ребенка и не даст вообще ничего, то он опускается в глазах волков на уровень дефектного. А от дефектных они избавляются. Если это ещё и — не приведи Великая Мать — двое альф спутаются, то ситуация станет похожа на катастрофу для стаи. И наказание будет особенно жестоким и демонстративным, а молва пойдёт не только по всему континенту, но и далеко за пределы, чтобы послужило уроком и предостерегло от повторения подобных непростительных ошибок. — Но если волк выбрал! Это же сама природа заложила особое чутьё внутрь зверя, который чует свою идеальную пару и готов ради пары на всё. И лишь благодаря гармонии человека и животной сути строятся самые крепкие и любящие семьи. — Нет потомства — нет профита. Нет профита — всем наплевать на крепкую семью, нерушимые чувства и всё остальное. Потому что, если нет потомства, значит есть угроза ослабления власти, потому что не растёт молодое поколение. Волкам очень важно, чтобы приток был стабильно сильным. — Похоже на очень потребительское отношение, — направляюсь обратно в сторону гостиной. Падаю в кресло, с удобством устраиваясь. — Это рабочая схема. И, несмотря на строгость правил, именно волчьи стаи самые дисциплинированные и сплочённые. Самые преданные и самые жестокие. Хитрые, осторожные, кровожадные, — оказывается снова на диване, где на спинке лежит аккуратно сложенным его пиджак, а на нём и кожаные перчатки. — Раньше волки не гнушались есть человеческую плоть. Смотреть на людей, как на прекрасный источник энергии, особенно, находясь в обличие зверя. Становясь волками, они чувствовали не только сильнейший прилив возбуждения и вожделения, но ещё и острое желание вкусить человеческой плоти, нередко детей. И оттого даже мне немного странно, почему в какой-то момент один из волков решил, что трахнуть свой перекус предпочтительнее. И появилось сразу несколько проблем. Во-первых, если и волки, и вампиры будут беспорядочно уничтожать людей, то в конечном итоге это станет невосполнимым ресурсом на грани исчезновения. Во-вторых, люди и без того хрупкие и смертные, подвержены множеству болезней, но они ещё и полезные, и развивают мир, в котором мы все живём. В-третьих, шаманы восстали, защищая людской род, ведь те были к ним ближе, чем оборотни, пусть и у них особая связь с землёй, Великой Матерью и природой как таковой. Собранный совет существ призвал к контролю, дисциплине и установил правила. — То есть, если волк или вампир убьёт человека, то его накажут? — Если узнают, — пожимает плечами, спокойно на меня глядя. — Вообще-то не одни лишь вампиры и волки опасны. Кошки не меньшая угроза. Медведи плотоядные. Превращаясь в зверя — оборотень им же становится. То, что в нём есть разум, ещё не значит, что не сработают первобытные инстинкты, и если вдруг так выйдет, что оборотень будет на грани истощения, а поблизости не найдётся подходящей пищи, человек легко сможет сойти за отличную трапезу, Лиам. — Рецессивных тоже едят? — Приподнимаю бровь. — Они плотоядные. Так что да, они могут есть даже своих. Если люди опускались до каннибализма, а в отдалённых уголках земли это происходит по сей день, просто не оглашается, то что говорить о хищниках? — Это шокирует, — честно признаюсь. — Вопрос выживания как правило стоит острее остальных. По этой простой причине законы настолько строгие у волков. — Но не у кошачьих или медведей, — фыркаю недовольно. — Они полигамны, медведи вообще не составляют пары, это безумно редкое явление. С кошками всё чуть иначе, но там всегда самец окружён вниманием множества самок, которые постоянно от него рожают. На моей памяти было лишь несколько моногамных пар, где представитель кошачьих отказывался спать с кем-то, кроме своей жены. В основном пары, что у пум, что у ягуаров или тигров — как минимум — тройственный союз, чаще намного больше. Многие вообще не заморачиваются, ибо у них понятия измен не существует, как такового. Есть краткосрочный или долгосрочный выбор: оставаться с кем-то одним или с несколькими. Всё сложно, волчонок, и тебе точно не грозит, — усмешка расчерчивает его губы. — Потому что я почти волк? А ещё я с трудом понимаю, как справиться с одним партнёром, делая ошибки и обижая его. Не представляю, что делать сразу с несколькими, так и свихнуться недолго. — Зато какие у них оргии… — мечтательно тянет, сверкая тёмными глазами. — Кошки самый блядский и раскрепощённый вид, они трахаются как одержимые, вечно голодные и похотливые. С ними в постели не бывает скучно. — А с волками бывает? — Вопрос с подвохом. Я это знаю. Он это знает, но даже не меняется в лице. — С теми, с кем я спал, не было. Кошки мягче, они любят растягивать удовольствие, красоваться и ласкаться. Волки более жёсткие, резкие, дикие и грубые. Страсти хватает и тем, и другим. Но ощущается всё иначе. — Можно вопрос? — Решаю сразу спросить разрешение, потому что хочется узнать кое-что очень личное. И не каждый готов подобным делиться. Мы не друзья. У нас общение довольно странное и моментами безумно откровенное, но Кристиан в душу не пускает, выдавая свои тайны и знания дозированно. Влезать ему под кожу кажется неправильным, прекрасно понимая, насколько там — внутри — у него болит. Зная причину. — Спросишь про Стива? — Снисхождение в его тоне не задевает. Я так пьян, что мне уже тотально похуй, задену ли я его, если переведу разговор в эту плоскость. Любопытство подталкивает в спину. — Спроси. — Ты чертовски долго живешь, подозреваю, что и секса у тебя было много. Он лучший? Этим зацепил? Что в нём такого, что ты не можешь забыть, помимо того, что придурок решился на убийство? Как кто-то с твоим жизненным опытом и возможностями может так жёстко зафиксировать своё внимание на Бушаре? Он же обычный, — совершенно обычный. Я смотрел на него во все глаза и всё равно не сумел понять, за что там можно так зацепиться. Во что влипнуть и от чего сходить с ума. Тело как тело, лицо как лицо. Щетинистый, полудикий, тёмный и резкий. Мужик каких множество. Рядом с Кайденом он и вовсе показался мне блёклым. У детки глаза, как две луны, совершенно потрясающий оттенок радужки. Совершенно потрясающие мягкие губы и длинные чёрные угольные ресницы, что сводят с ума с первого же взмаха. Стив на его фоне просто… фон, блять. Мне даже нечего сказать про него. Он банально самый типичный представитель, ничем не выделяющийся из толпы. Поставь передо мной сотню плюс-минус похожих мужиков, и я его уже не найду. — Нет, не лучший, — я не ждал, что он начнёт отвечать. Одно дело — спросить, даже с его же позволения, совершенно другое — на подобное ответить. — Наш с ним секс был болезненным, жадным, на грани насилия и откровенной жестокости. Он наказывал своим телом, злился за то, что не может устоять, приходил и мстил. Это всегда были укусы до крови, царапины, синяки, рычание и вопящие инстинкты, что умоляли его от себя оторвать и как угрозу прикончить. Иногда казалось, что это намного больше похоже на изнасилование, чем на трах. Наши контакты и сексом-то назвать можно с натяжкой — животная ебля, без единого тормоза, и тонны презрения, в которых он меня топил после. — Звучит просто отвратительно, — я пытаюсь сдержаться, но захмелевший мозг выдаёт всё, как на духу. Передёргиваю плечами, поджимая губы, в попытке представить подобное с Кайденом… Хмурюсь, потому что не хочу даже минимально причинять ему боль, мне это не доставляет удовольствия. Ему со мной должно быть приятно, сладко, кайфово и вкусно. И никакой жестокости, насилия и жести. Нахер. Нет, правда, нахер. — Но я позволял, — что-то меняется в его лице. Взгляд становится темнее и глубже. — От него ведёт, очень странное ощущение, словно в кровь что-то наркотическое впрыскивается. У меня были любовники разных видов. Я состоял в очень длительных отношениях. — Состоял? — Состою, на самом деле. Мы с Гектором женаты, кажется, около пяти сотен лет, — шок. Я даже не пытаюсь его скрыть, мои глаза расширяются настолько, что готовы вылезть из орбит или лопнуть к чертям. — Он старше меня, — хмыкает, покрутив в руке жестяную банку. — И да, он знает о Стиве, но не считает его угрозой, потому что подобное не впервые у нас происходит. Для него тридцать-сорок лет подождать, пока моё смертное увлечение отойдёт в мир предков — не сложно. Он приходил на похороны моих пассий и сочувственно сжимал плечо, незримой тенью всегда рядом. Никакой ревности, требований или истерик, и одно-единственное правило: вампир в моей постели и в настолько близких отношениях может быть лишь один — он. В остальном — абсолютная в своей необъятности свобода выбора. — Кристиан моргает так медленно, что мне кажется, будто время замедлилось, вселенная решила остановиться от услышанного. — Он красиво и очень долго добивался моего согласия. Окружал собой, многому меня научил, является хранителем моей главной тайны и после того, как от меня осталась горсть пепла, именно благодаря нему я после ожил, — делает паузу, присасываясь к жестяной банке, а я слышу стук в дверь и позорно вздрагиваю. Прерываться и не услышать, что ещё готов был рассказать мне вампир, почти обидно. Кого там принесло — ни единого варианта. Я не помню, заказывал ли какую-то доставку, мозги работают крайне слабо, нехотя и вяло. Пива во мне так много, что впору лопнуть. Но останавливаться не хочется, тошноты нет, отвращения к напитку — тоже, поэтому… почему нет? — Я открою, дай мне минуту, — прошу его, видя как расслабленно кивает, уложив ногу на ногу. Ведёт в стороны. Несильно, но… До двери дохожу медленнее, чем мне бы хотелось. Пусть я и всего лишь в джинсах, босой и с оголённым торсом, мне жарко, внутри любопытство с хмелем горячит кровь, кажется, будто я разгораюсь, чем дальше, тем больше. И, вероятнее всего, скоро просто вырублюсь без задних ног. Щёлкаю дверным замком, ключ поворачивается нехотя, распахиваю её с заминкой и застываю с глупой улыбкой, увидев Кайдена, который напряжённо всматривается в моё лицо, внимательно скользя взглядом по телу, а после с прищуром склоняет голову набок. — Детка… — выдыхаю, облизывая болезненно пощипывающие отёкшие губы. — Пиво? — Поднимаю в руке жестяную банку, а он поигрывает желваками, недовольный и дёрганный. Обострившийся весь. Дикий и, сука, до чего же сексуальный, просто невозможно горячий и красивый. — Зайдёшь? — Что можно делать больше двух часов с вампиром наедине? — Боже… Этот сочный грудной рокот вместе с глубоким рычанием делает меня чертовски слабым. Я пьян. Он пахнет так вкусно, проникая в мои лёгкие промораживающим Blanc и любимым мускусом, с природной терпкостью, что я хмелею ещё стремительнее. — Что с твоими грёбаными губами? — Тише и опаснее, агрессивнее, злее, сверкая лунным светом потрясающих глаз. Он психует, а я не могу слизать с припухших губ улыбку, потому что так рад его видеть… безумно рад его видеть, всё остальное становится не настолько важным. — Острое вяленое мясо и солёная рыба, Блэк, — звучит совсем рядом и настолько спокойно и тихо, что я слегка вздрагиваю от его блядской бесшумности. Надоел, серьёзно. Можно хотя бы немного, хотя бы изредка издавать лишние звуки, а не… — У меня передозировка волками, и альфами, и рецессивными, хочется снизить их концентрацию в собственной жизни. Поэтому если ты думаешь, что я затащу волчонка в постель, то очень ошибаешься, это как трахнуть ребёнка. — Стив старше него на несколько лет. Всего лишь несколько лет, в сравнении с твоим возрастом, вампир, это не имеет никакого значения, — недовольно отвечает ему Кайден, демонстративно фыркнув и не отводя с меня взгляд ни на секунду. — Бушар — другое. Вы оба для меня как непокорные, проблемные, странные, но необходимые дети. Поэтому успокой свое ревнивое нутро, я не претендую на твою пару. Лучше зайди внутрь, нам есть что обсудить. Многое, на самом деле. — У меня есть пиво, детка, много пива, — приглашаю, пятясь, на привязи его взгляда. Жадно сжираю его, рассматривая каждый дюйм потрясающего тела. Глядя на то, как гибко двигается, сколько мощи в его движениях и при этом плавности. Сколько остроты и дикой, животной энергии. Боже… Это просто неописуемый кайф. Он весь — неописуемый кайф. Мои глаза сходят с ума, я готов взвыть от полоснувшего, словно его удлинившиеся когти, желания — оказаться как можно ближе и облизать его сладкий рот. Незамедлительно. Только не позволит же. Снова злится. Снова психует. Снова так ярко. Но он здесь… И это прекрасно. — Прикройся, — слышу тихий рык, читаю его приказ по губам, залипаю на них, как под гипнозом. Я пьян. Я так пьян, господи. У меня тело просто как пластилин, мне хочется стечь и замереть, лениво попивая пиво и не думая ни о чём вообще. Лень, тотально лень, вообще всё лень делать. Но поцеловать бы его и распластаться на раскалённом теле нагишом, или же под ним… я бы хотел. — Мне жарко, — и это правда. Возвращаюсь в своё кресло, принимаю прежнюю позу. — Кристиан расскажешь ему сам? Сомневаюсь, что смогу безошибочно это сделать от начала и до конца. — Тебе уже хватит, — Кайден недоволен и кивает на мою руку с банкой пива. А после встаёт и забирает её у меня резче, чем нужно, я ведь не сопротивляюсь и легко разжимаю пальцы, выпуская. — Что рассказать? Вы придумали очередное безумное исследование? Что мне теперь предстоит помимо спермы сдать? Поплакать в баночку, напускать сопель или отрыгнуть клок шерсти кролика? — Зря иронизируешь, Кайден, — спокойно отвечает Акоста. — Появилась новая угроза, и из-за очень добродушно поставленного нам условия, до середины сентября нам предстоит сменить дислокацию. — Вы уезжаете? — Настолько взбешённым я видел его лишь в момент, когда он хотел уйти и полосовал свои руки до мяса на лестничной клетке. — Прекрасно, блять, — рычит, а банка пива в сжавшемся кулаке превращается в смятый кусок. Пенная жидкость оказывается на его штанинах, полу и руках. — Мы уезжаем, волчонок, мы: ты, Лиам и я, — всё так же нейтрально и крайне уравновешенно отвечает Кристиан, и я готов ему поаплодировать. — Дело в том, что к Лиаму наведалась Эмили, учуяв на нём твои феромоны, что не позволило ей ошибиться в определённого рода выводах. — Блять… — Прикрывает глаза на пару секунд и с шипением отбрасывает от себя в прошлом жестяную банку. Смотрит на кровоточащую ладонь и морщится. — И что она сказала? — Поставила условие, лишь в знак благодарности Лиаму, за то, что он помог ей с зельем. Мы обязаны убраться до середины сентября, ибо после она, не став дважды предупреждать, пойдет к Сильвиану и всё, что знает, расскажет ему. В том числе о твоей связи с мужчиной. И ты прекрасно знаешь, что тебя в таком случае ждёт. Или стоит напомнить? Кайден не выглядит расстроенным, словно давно понимал, что рано или поздно придётся бежать из родного леса. Он выглядит смирившимся, будто подобный вариант развития событий рассматривал намного раньше. Это вселяет надежду, это же заставляет меня грустить. Я не хотел, чтобы всё так вышло, пусть и тоже прекрасно понимал, что будущему в данных декорациях — совместному будущему — не суждено быть. — Детка, мне очень жаль, — выдыхаю, глядя на него, смотрю, медленно моргая, упираясь височной долей в спинку кресла. Искренне и открыто говорю то, что и правда думаю. Мне действительно жаль, что нет иного варианта. Мне действительно жаль, что ему придётся уехать из места, которое ему очень дорого. Я не хочу его жертв, но детке предстоит их принести. — Это я виноват, — отчасти, но всё же. Не подстрой мы всё изначально, вероятно наша встреча состоялась бы более неожиданно и позже. Не подстрой мы всё это, его могли бы после найти другие и разобрать на органы, выкачав как мощный источник энергии. Мы его и обрекли, и спасли одновременно, а ещё наша связь — побочный эффект. — В том, что у меня на мужика встало — тоже твоя вина? Или ты мне насильно хуй в рот всунул? Не неси хуйни, Лиам, — огрызается, встаёт и, подняв дёрганным жестом банку, уходит в сторону кухни. — Дай ему время, — слышу от Кристиана. — Это сложно. Не надо давить, волчонок, он и без того на взводе, лучше не говорить вообще ничего. — Давай, блять, ещё больше советов, как из сраных книжек по психологии, кровосос, это же отлично работает, — слышно из другой комнаты, а следом он включает воду, вероятно, чтобы помыть руки. — Умник хуев, — с улыбкой проговаривает Акоста, а я на него непонимающе смотрю. — Это он сказал, похоже думая, что шум воды заглушит прозвучавшую фразу. — Если ты думаешь, что вода мешает мне тебя услышать, то я тебя разочарую, — прилетает следом с кухни. Подходит к креслу с мокрым полотенцем и, присев на корточки, стирает с пола разлитое пиво и капли собственной крови. — Ты готов слушать дальнейший план или встанешь в позу и начнёшь доказывать, что тебе хватит сил переубедить Эмили? Или же бороться с собственной стаей, доказывая, что тот факт, что твоя пара — мужчина, ничего не меняет? Это суицидально, Блэк, совершенно неразумный риск, абсолютно неоправданный. Ты слишком важен, чтобы позволять себе вероятность летального исхода. А ещё ты провоцируешь меня вмешаться, и тогда твоей стае будет очень и очень плохо, я мелочиться не стану, если с тобой что-то произойдёт, — и меня очень радует, что вампир созвучен с моими мыслями. Это приятно греет и вселяет надежду. — Не боишься разоблачения? Стив же увидит твою рожу и вряд ли будет в восторге. Однажды он уже смог тебя убить, думаешь, у него не получится сделать это снова, но уже окончательно? Его ты точно не уберёшь, а он — один из сильнейших альф в стае. А ещё он тебе этот поступок точно не простит. — Кайден точечно и очень выверено делает больно, острыми, демонстративными уколами. Это почти жестоко. Зло. Намеренно. Детка хочет, чтобы вампиру было плохо — детка себе в этом не отказывает. А я снова вспоминаю чёртову фразу о том, что собака кусает, когда ей больно, а ещё, когда страшно. — Мне и не нужно его прощение, Блэк, мне от него не нужно ничего вообще, — выдыхает Кристиан так спокойно и ровно, словно его и правда это не трогает. Лицо — восковая маска, застывшая и с полным отсутствием эмоций. — Я хочу, чтобы ты дожил до своего двадцатисемилетия. А ещё, чтобы наш маленький гений изобрёл чудное зелье, что навсегда разрушит установленную между мной и Бушаром связь. После он постарается активировать ген оборотня у меня внутри, что может иметь определённые последствия и совершенно непредсказуемый результат. Стива нет в моих планах на будущее. Его нет и в моем настоящем. Вы — оба — есть. — Ты или отличный актер, или искусный лжец. Он у тебя этому обучался? — Кивает в мою сторону, а я прикусываю губу едва ли не до крови, потому что, пытаясь колоть вампира, колет ещё и меня. И это чувствуется очень сильно. Даже хмель в крови не облегчает наносимый им урон. — Незачем обижать Лиама. Он ведь уже согласился провести очень сложный и опасный ритуал, который отсечёт от него возможность солгать тебе даже в незначительных мелочах. Поступок, достойный уважения. — Попытка обратить нанесённый урон, — оспаривает резко, отвечает мгновенно и не менее зло, чем ранее. — Ты слишком строг и категоричен, Кайден. Но сейчас разговор не о ваших отношениях, с ними вы, я очень надеюсь, разберётесь. А пока что тебе нужно без лишней подозрительной активности медленно и постепенно переносить свои вещи, которые ты планируешь забрать, или в лабораторию, или напрямую в эту квартиру. Неспешно собираемся. Поднимаем людей и улетаем. Часть я отправлю в ближайшее же время, чтобы к моменту нашего переезда там уже было готово новое рабочее место. Исследования продолжаться вне зависимости, где мы будем. Особенно если учесть, что в Сквамиш мы прилетели и тут же обосновались только из-за тебя. — Так я тебе и поверил, что ты не наблюдал бы за Стивом издалека, как трусливая, стыдливая девственница, что по ночам плачет в подушку от неразделённой любви, но слишком боится обо всём рассказать, — боже… зачем он так? Это некрасиво. Это неправильно. Вот так причинять другому человеку боль. Незаслуженно. Кристиан ведь хочет помочь. — Боюсь, ты опоздал на, как минимум, тысячу лет, — фальшивая усмешка, что не достигает его тёмных глаз. — Стыдливым и девственным я не был слишком давно. И я был бы даже не против снова пережить подобный опыт, жаль лишь тебя разочаровывать, но стыд, как и трусость, стали очень давно мне недоступны. А ещё себя исчерпала совесть, она усохла как цветок без должной подпитки. — Продолжает так же ровно. — У меня только одна просьба: ты можешь взять с собой и брата, и мать, и Лейлу, кого угодно, кроме Стива. Договорились? Я обеспечу вам хорошие условия проживания, отличную стаю, где не придется скрываться, и будет возможность безопасно жить, без оглядки на прошлое. — Какую стаю? — Игнорирует слова про Стива, и мне это не нравится. — И где? — Южная Америка, — очевидно, но для меня, не для Кайдена. — Суринам, если более точно. Сипаливини, что на границе с Бразилией и Гайаной. Там есть шесть крупных коммун. Самая большая из них — Тапанахони — состоит из оборотней и других сверхсуществ, численность которых превышает пятнадцать тысяч населения. Людей там лишь немногим больше. У них хорошие дипломатические отношения с остальными стаями континента. Разрешение на однополые браки на законодательном уровне. Нет жесточайших правил и запретов, которые помешают вам комфортно жить, не скрывая свои отношения. — Которых нет, — фыркает, а я передёргиваю плечами, потому что звучит довольно обидно. И я понимаю — он зол, но урон это не смягчает. А внутри, даже пробиваясь сквозь сильное опьянение, болит от его слов. — Ты прекрасно знаешь, что в Южной Америке волков нет. Как и нет их законов. В тропическом лесу, который простирается на миллионы квадратных километров, вы с лёгкостью затеряетесь и перестанете для них существовать. Правосудие тебя не настигнет, какую бы информацию Эмили не донесла до вожака. Чтобы жить дальше, жить вместе с выбранной тобой парой, тебе придётся пожертвовать своей любовью к родному лесу, в котором ты родился и вырос. Амазонка прекрасна, там, несомненно, есть минусы, зато ты будешь цел. Ты будешь жив. Как бы это не злило и не расстраивало — иного выхода нет, — Кристиан звучит убедительно. Очень. В каждом его слове чувствуется это особое умение убеждать, склоняя чашу весов в сторону более рационального, правильного решения, необходимого в данный момент. — У нас есть время всё спланировать и максимально комфортно провернуть. Что мне нравится в характере вампира — он прекрасно знает, в какой момент стоит уйти, и делает это очень красиво. Аккуратно и ненавязчиво. Высказав все свои мысли, описав наше обозримое будущее и договорившись встретиться в понедельник вместе с колдуном, он нас покидает, с понимающей улыбкой подмигнув мне и скрывшись за дверью. А у меня тело тяжёлое, мысли налившиеся, неповоротливые. Хочется в постель. На улице уже глубокая ночь, и усталость вместе с опьянением выключают функционал бедного тела. Кайден никуда не спешит, что обнадёживает. Не сбегает, пока я курю на кухне, пусть по пятам и не следует. Не исчезает, и когда решаю вычистить зубы, умыться и переодеться в пижамные штаны, готовясь ко сну. Мне приятно, что он вроде как остаётся, не делая демонстративных попыток пафосно свалить, пусть я и не понимаю, по какой конкретно причине остаётся, и следует ли мне идти в душ, чтобы быть в случае чего чистым до скрипа, если вдруг… Кайден оказывается в комнате, наблюдает за мной молча, пока я укладываюсь на кровать, отбрасывая сразу покрывало, а после и одеяло, накинув на себя тонкий мягкий плед. — Останешься? — Спрашиваю, повернувшись к нему. Стоило лишь голове коснуться подушки, как тело стало тяжелее в сотни раз. Опустить веки — исчезнуть, но без его поцелуя исчезать в мире снов я не хочу. — Зачем? — Смотрит на меня прямо, намного более спокойный, чем был, как только пришёл. Долгий разговор его успокоил и стабилизировал. Он не выглядит довольным, скорее обречённым и расстроенным, но не бесится. Утихла и злость, что выкипала у него изнутри. — Поцелуешь меня? — Раз уж он не горит желанием провести рядом ночь, то я могу хотя бы выпросить крупицу его вкуса, о котором думал весь вечер. Понимаю, что мы ночевали в лаборатории вчера, что не расставались даже на сутки, но время так невыносимо тянется, пока он где-то там… ускоряясь, когда он близко. И я категорически не хочу его отпускать. — Детка… — его глаза загораются, как по щелчку пальцев, словно я активировал секретный код. Две яркие луны в темноте моей комнаты, как два огромных источника магии, что переливаются жидким неоново-голубым свечением, а я завороженный, пьяный и от пива, и от его близости, смотрю на трепет длинных ресниц, на линию притягательных сладких губ. И мне плохо. Дело — дрянь. Каждый чёртов день, как еще один, упавший на меня сверху камень. Я под тяжестью чувства, которое не отпускает, а лишь сильнее накрывает собой, начинаю загибаться. Он небезразличен, это слишком легко считывается, то, как ярко ревнует и злится, как реагирует остро и болезненно, как старается уколоть, потому что самому хреново. Но не подпускает. Не позволяет стать ближе. Выдерживает дистанцию, пропитывая расстояние между нами сомнениями. — Лиам… — покачивает головой, присаживается на край кровати, между нами не больше полуметра, но их хочется сократить. — Зачем ты это делаешь? — Останься, — не поцелует? Ладно. Главное просто пусть побудет рядом. А я перетерплю. — Могу клятвенно пообещать: никогда тебя первым не касаться. — Вижу, как морщится и отводит взгляд, всматриваясь в тёмную стену своими потухшими глазами. — В понедельник придёт колдун Кристиана, спрошу: возможно ли одновременно дать обет никогда не лгать и никогда не трогать с определённым подтекстом. Только случайные мимолетные касания, иначе боюсь я рискую откинуться в первые же сутки, если нечаянно влечу в тебя на повороте. Было бы забавно. На моей надгробной плите так и напишут: «напоролся на детку и умер», — усмехаюсь и потягиваюсь всем телом, чувствуя, как приятно ноют мышцы. — Прекрати этот цирк, я не верю, что ты пойдёшь и свяжешь себя клятвой на крови, — кто бы сомневался. Выглядит же ещё непримиримым и уверенным, как будто знает меня целиком, как будто способен предугадать до мелочей, как будто я не способен его больше удивить. — Вот и проверишь, осталось всего лишь два дня подождать, детка, — хочется пьяно промурлыкать, но я просто тихо растягиваю слова, медленно моргая и не отводя от него взгляд. — Я не… — Детка, моя детка, — перебиваю и тяну к нему руку, касаясь кончиков пальцев. — Останься, хотя бы пока не усну, я не прошу ничего больше. В тишине квартиры особенно тоскливо. После твоего ухода одиночество ощущается невыносимым. Никогда не думал, что могу настолько нуждаться в чьём-то присутствии, пока ты меня не приучил к себе, а после не бросил. — Ты ведь не дал ни единого повода, — из него начинает сочиться яд, который сейчас совершенно нам обоим не нужен. — Дал. Но ты не позволяешь всё исправить, к сожалению. Упрямый и обиженный, гордый лунный волк. Останься, моя ложь не отравит тебя за несколько часов, пока я просто посплю окружённый твоим запахом, уйдёшь, когда захочешь, насильно держать не стану. И без того понятно, что рядом с тобой я не скоро проснусь, если когда-то проснусь вовсе. Не уходит, чем удивляет, но я никак это не комментирую. Ложится рядом, вытягивает длинные ноги, глядя в потолок. А я мог бы подобраться ближе, устроиться на широкой груди, уткнуться в ароматную кожу шеи, обнять, оплетая всеми конечностями, но боюсь, он снова выпустит иголки. Не волк, а чёртов дикобраз. А у меня и глаза слипаются, держать поднятыми веки безумно сложно, и не проваливаюсь слишком глубоко в сон, плавая в полудрёме. Понимание, что он настолько близко, не позволяет мне отключиться, когда его тело, вот так, в считанных дюймах от касания. Его запахом начинают заполняться лёгкие, и я не спешу себя останавливать, влипая носом в горячее плечо, скрытое тонкой тканью футболки. Всё ещё выдерживая почтительное расстояние, не трогая его, как и обещал, просто вдыхая глубже, вбирая по крупицам, напитываясь, и плевать, насколько неудобная поза. Нужда в близости, жажда, которую сложно держать на привязи и контролировать, подталкивают хотя бы к настолько безобидным действиям. Мне кажется, что он вот-вот отстраниться или оттолкнёт, скатиться взбешённым клубком на пол и свалит из комнаты, а, быть может, и вовсе из квартиры. Мне кажется, что я в секундах до взрыва, что снова делаю ошибку, игнорируя отторжение, которым он себя окружил. Но это сложно, почти нереально… Я пьян, я устал, у меня стресс. Мне страшно, дико, одиноко, тоскливо, виновато. Всё смешалось внутри. И бороться в одиночку не получается. Его тепло в меня проникает по капле. Я скован, держу руки под замком, стискивая в кулаках плед, и когда Кайден шевелится, с сожалением начинаю отстраняться, понимая, что всё же исчерпал лимит, или он просто собирается уйти, передумав. Но когда его рука ныряет мне под шею и притягивает к себе в объятия, сдерживаю вдох, чувствуя, как замирает в груди сердце. Хочется что-то сказать, но язык прилипает к нёбу, а губы склеивает от эмоций, стоит лишь оказаться на его груди, а лицом уткнуться в безумно вкусно пахнущую шею, с трудом сдерживаясь от необходимости влипнуть в неё губами. Одержимо метить. Целовать-целовать-целовать. Слизывать безупречный вкус и мычать от кайфа. Только это скорее его оттолкнет, чем наоборот. Обидно, но что имеем… Детка обнимает крепко. Его пальцы кружат невесомо от плеча к предплечью, стекают мне на поясницу, выводя круги по коже, посылая сотни мурашек вместе с чувственными импульсами. Я ощущаю его ласку всем телом, и, кажется, если откину тонкий плед, то увижу, как от кончиков его пальцев идёт свечение, оно же отражается на моей коже. Не касания — всполохи магии, концентрированные капли удовольствия, и я податливо плавлюсь, вдыхая эту близость глубже, до отвала забивая грудину терпкостью, смешанной с мускусом и цитрусовым Blanc. Будь я менее пьян, более бодр и нагл, уже оседлал бы его крепкие бёдра, потёрся задницей об великолепный мощный член, что скрывает ткань джинсов, и впился в сладчайшие губы. Лизал бы их идеальную гладкость, врывался внутрь жаркого рта языком, не просто целовал — трахал и тёрся, как течная сука, что желает вызвать у своего волка гон. И я хочу этого. Хочу, чтобы он сорвался. Чтобы шептал в мою кожу, как сильно ему нужно, как невыносимо надо. Чтобы не мог сдерживаться, не травил вот так, не подпуская. Чтобы умолял меня дать ему. Раздвинуть ноги или прогнуть поясницу и впустить, позволить отполировать членом чувствительные стенки, которых не касался после него никто. Хочу, чтобы ему было больно, чтобы он чувствовал, как во мне узко, как сжимает моя задница. Хочу… но, чёрт бы его побрал, не шевелюсь. Дышу медленно, глубоко, медитативно и мечтаю поскорее уснуть. Иначе…