Нейромедиатором по струнам души

Ночь такая же пьяная, как и я. Границы сна и яви стираются. Я не понимаю: это игра воображения или реальность. Но как же сладко — чувствовать невесомость скользящих по моей коже горячих пальцев, как же невероятно — ощущать влажность тёплых, жадных губ, что ласкают ключицы и плечи, острые словно лезвие мазки языка по шее и губам. Прерывистое дыхание и тихий полузадушенный хрип. Я не знаю: мне мерещится, или Кайден всё ещё рядом. Я не уверен, что это правда, а не разбушевавшаяся фантазия, вероятно, дело в его крови, что сейчас верховодит у меня внутри, подчиняя все — до единой — системы. Ночь такая же голодная, как я, она отпускать меня в объятия выкравшего у тьмы утра не спешит. Пробуждение выходит постепенным, что непривычно; намного чаще я резко выныриваю из сна, словно из глубокой ямы или поднимаясь из глубины. Но не сегодня. Сразу начинаю слышать тихие звуки работающего душа в смежной комнате. После — едва уловимые шаги. Шелест ткани. Щелчок и отодвинутую фрамугу, что впускает свежий воздух в мой кабинет. Я в лаборатории. Судя по насыщенности арабского Blanc, что так привычно покалывает осколками льда в моих лёгких, волчьего мускуса, который налипает на слизистую носа, и природной терпкости… Кайден всё ещё рядом. Не ушёл, хотя мог бы. Не сбежал после прозвучавшего признания. Непонятно — действительно ли касался меня спящего и неспособного ни сопротивляться, ни ответить. Но… он здесь, и это, как мне кажется, положительный знак в сторону улучшений. Вряд ли он бросится мне на шею и будет восторженно осыпать нежностью и лаской после прозвучавших роковых слов. Было бы странно, измени он настолько резко свою линию поведения, словно я не был очевидным всё это время, не раз и не два различными формулировками признаваясь в своём к нему отношении. Только лишь крайне глупый и откровенно слепой дебил не понял бы, что мои чувства довольно сильны и продолжают расти, я им не сопротивляюсь даже минимально. Кайден дебилом не был. Вероятно, самую малость наивным, но наивность простительна, когда накрывает влюблённость, замыливая глаза и смазывая фокус. Разум начинает сдаваться, продавленный ощущениями и захватывающими контроль желаниями. Тут даже самый рациональный человек может стать ведомым и отрицающим реальность, прячась за розовые очки. Открывать глаза почти жутко. Я чувствую, как от меня разит потом, после теста на выносливость о принятии душа в моём состоянии не могло идти и речи. Кайден в душевую меня не потащил, Кристиану этого сделать он точно не позволил бы. В чём я с ним солидарен. Меня бы разорвало от ревности, если бы я оказался на его месте. И тут не идёт речь о том, насколько серьёзен между нами конфликт, и окончателен ли разрыв. Узнать, что кто-то будет в замкнутом пространстве, под толщей воды, кожа к коже с моей деткой, и меня бы порвало на сотни маленьких дельт, что ураганом разнесли бы к ёбаной матери всё вокруг, не оставив и камня на камне. Меня бы взорвало миллионом петард. Меня бы так носило, что всё разрушило бы словно воронкой-тайфуном. Ни при каких условиях не смогу допустить подобное. Меня корёжило от одной лишь мысли, что он ради сохранения тайны наших отношений был в предельной близости с Лейлой. Мне неприятен сам факт того, что она тёрлась об его тело и метила феромонами, пусть даже это и необходимость. Мне это не нравится. Очень. Но подобное — вынужденная мера, что сохраняет Кайдену жизнь. Принимать же душ с кем-то? Только через мой труп. Через труп детки, что очевидно, тоже. И его собственничество приятно окутывает истерзанные нервные клетки внутри, надорванные и стонущие. Мне срочно нужно в душ. А ещё нам срочно нужно поговорить, и что сделать первым — не знаю, а подсказать правильную последовательность действий некому. Откровенно страшно, что пока я буду смывать с кожи солёный пот, он исчезнет из лаборатории — и когда я в следующий раз его увижу — знает лишь бог. Мне страшно, что, когда встречу взгляд неоново-голубых глаз, не смогу рассмотреть там совершенно ничего, направленного в мою сторону, понимая, что признание просто растворилось между нами в воздухе и не возымело никакого эффекта. Мне страшно, что, если я потянусь к нему, он отстранится и не позволит коснуться. Страшно — что как бы ни старался — шанса больше нет. Меня выбрал волк, но человек против, и у него достаточно силы воли, чтобы сопротивляться и ждать момента, когда зелье будет готово. Он хочет жить дальше. Меня же это убьёт. Веки тяжёлые, поднимаются нехотя, в комнате полумрак, шторы плотно задёрнуты. И не нужно говорить, где он, я как в наваждении поворачиваю голову, сразу же встречая серьёзный, очень внимательный взгляд. — Сработало, поздравляю, я даже не сразу понял, что это был просто хитроумный план, — хмыкает, рассматривая меня. А я ни черта не понимаю, о чём он говорит, сводя вместе брови, пытаясь проморгаться, чтобы навести чёткость зрения. — О чём ты? — Сыграть на том, что я не смогу не среагировать, не смогу просто уйти, не смогу бросить — альфа не позволит. Разговор в лаборатории. Душевно, откровенно, фальшиво, Лиам, как и весь ты. Я не шёл на уступки, но услышав о том, что ты искренне считаешь, будто я был бы рад твоей смерти… — цокает, а глаза его полны разочарования. — Я просил не играть со мной. — Я не играю. — А я не жду, что с тобой что-то случится! И те минуты, что я бежал к тебе, увидев, как ты кувыркаешься в воздухе, были настолько долгими, что казалось время просто замерло, блять. Я не хочу твоей смерти. И это действительно конец всего между нами, а ещё — абсолютный пиздец, если ты правда в подобное дерьмо веришь. Дьявол… — рычит себе под нос, зачёсывает мокрые волосы к затылку обеими руками. — Ты не представляешь, насколько я благодарен ебучему вампиру за то, что он тебя спас, и ровно настолько же его ненавижу, потому что в твоих глазах он стал героем, ты подпускаешь его к себе и лакаешь чёртову кровь. Он играет мной. Тобой. Стивом. Преследует свои хитровыебанные цели. — Кажется ты решил найти виноватого в его лице? — Спрашиваю прямо, удивлённый тем, как он реагирует на Кристиана, что ничего плохого ему не сделал, как раз наоборот защищает всё это время. И его. И Бушара в том числе. — А ты не просто его учёный, теперь ещё и адвокат? — Все плохие, кроме тебя и горстки близких людей, верно? Ты не осуждаешь Стива за то, что он убил свою пару. Ты не осуждаешь его за невероятную жестокость, но отказываешься видеть боль Кристиана, который отчаянно ждёт, что я найду ему формулу, и он сможет разрушить эту связь, пытаясь жить дальше. Ты ослеп от обиды, Кайден, не хочешь ничего слышать, ничему верить и ни во что вникать. Все мои попытки поговорить с тобой заканчивались тем, что я бросал слова в глухую непробиваемую стену. — Я не верю тебе, — смотрит прямо. Смотрит в упор. Тяжело смотрит, а меня вдавливает в диван, на котором сижу, опустив плечи. Тело всё ещё ноет, но состояние средней паршивости. Мышцы какое-то время из-за вчерашних судорог будут болеть, но это временный эффект. Вот бы так же было и с сердечной мышцей, что в вечном спазме из-за сидящего напротив волка. — Получается нет смысла что-либо говорить? — Спрашиваю, как есть. — Что бы я ни сказал — бессмысленно? Просто сотрясание воздуха и потеря времени? — Мне нужно зелье, Лиам. Мне нужна свобода от тебя. И даже если мы окажемся в одной постели, ведь ты способен соблазнить, потому что сопротивляться слишком сложно, это не будет значить вообще ничего. Когда-то именно такая модель отношений тебе нравилась. Что же. Я могу это устроить. Только я больше не хочу тебя любить. Мне тошно от этого чувства. Мне омерзительно. Оно как росток, что случайно пробился сквозь отравленную почву и рано или поздно погибнет. Чудо, что до сих пор живет. Природа запечатления, ёбаного выбора, работает безукоризненно, не оставляя мне шанса просто уйти. Всё, что мне хотелось сказать ему, множество самых разнообразных слов различных же оттенков, налипают пульсирующими буквами на глотку, стекают со слюной в пищевод и там же исчезают. Я не говорю ничего. Не издаю ни звука, впитывая его звенящее ненавистью откровение. Проглатываю боль, что сковывает намного ощутимее спазмирующих икроножных мышц. В его глазах я вижу лишь красивый мерцающий лёд, что скрывает от меня и эмоции, и подлинность чувств, если те действительно остались… Хотя бы крупицы за выстроенной ширмой из произнесённого «мерзко, тошно, омерзительно». Уходя в душ, не жду, что по возвращении его увижу, но, когда захожу в комнату, на ходу вытирая волосы, замечаю Кайдена на том же месте. Он мог уйти, разговаривать нам не о чем, каждое моё слово он видит будто в кривом зеркале — отражение всего самого противного и ненавистного. Трогать его после прозвучавших слов не хочу, пусть и тянет не менее сильно. А ему словно нужно доказательство собственных слов, что я просто играю. Что мне просто нужно затащить его в кровать. Что мне насрать на чувства, а эмоции — наигранное дерьмо, и вообще всё, что сказано мной — инсценировка. Четкое следование ранее составленному гениальному плану, пункты в длинном списке, от выполнения которых мы не отходим ни на шаг в сторону. — Что ещё, помимо тестов, осталось из твоих сраных исследований? — Ничего, — вру. Я хотел убедиться в словах Кристиана — пусть и не доверять ему нет смысла — и проверить: действительно ли Кайден бесплоден. Но для этого мне нужна его сперма. Снова несколько пробирок крови. И пара часов за микроскопом, чтобы всё изучить. — Ты можешь не делать ничего, если это просто «мои сраные исследования». Если тебе всё равно на состояние собственного организма, максимум возможностей, строение тела, силу, что несёт кровь, и на что она способна. Если тебе безразлично будущее рецессивных и оборотней, как таковых. Ничего, совершенно ничего, Кайден. Я попробую сделать желаемое тобой зелье. Но это будет сложно, намного сложнее того, что попало в руки Эмили. Спровоцировать волка набором феромонов и магии, побудить потянуться к сути волчицы и запечатлеться — слишком просто. В нашем же случае, мне нужно с помощью твоей крови уничтожить установленную тобой связь. Твоя кровь должна быть усилением, и одновременно частью связанной пары. Мне нужно умудриться изолировать её. Мне нужно попытаться не допустить, чтобы твоя кровь поглотила, выжгла или разрушила другие части сыворотки. Это кажется практически невозможным. И единственный вариант — дождаться твоего двадцатисемилетия. Либо вывести формулу, что сделает меня самым обычным человеком без рецессивного гена внутри, и убраться подальше. Желательно на другой материк. Это реальнее. Это крах надежды, что жила внутри. А ещё уничтожение мечты — почувствовать зов луны и стать полноценным волком. Но разве он способен это понять? — Ты же ёбаный гений, придумай выход, — он снова ядовит, будто успел накопить яда и теперь с удовольствием выпускает, отравляя всё вокруг. — Знаешь, — отбрасываю полотенце, которым собирал воду с волос, в сторону. — Перед тем, как меня выключило ночью, я подумал о том, что готов за нас бороться. Даже в одиночку я готов эти отношения спасать. Что есть смысл стараться. Мне казалось, что стоит лишь откровенно поговорить и всё обсудить, как многое встанет на свои места. Даже врагам верят, хотя бы выборочно. Ты же каждое моё слово искажаешь и видишь в ином свете. — Облизываю пересохшие губы. Радуюсь, что в душе успел натянуть на себя джинсы, пусть они и не слишком свежие. — Я хотел сделать спермограмму, чтобы проверить слова Кристиана о твоём бесплодии и попробовать это исправить, обратить. Хотел найти средство против увядания волков, чтобы ты мог наслаждаться временем в теле зверя, не сокращая свою жизнь. Я хотел стать ближе, понять, каково это — мчаться под полной луной и чувствовать магию кожей. Я хотел стать полноценным. — А сейчас я безумно сильно хочу курить и убраться из собственного кабинета. Потому что взгляд, которым он меня прожигает, ощущается слишком болезненно. — Ты всё равно мне не веришь. А значит, я могу говорить всё, что хочу. Нет ведь никакой разницы. — Хмыкаю и беру футболку из шкафчика. Плевать, что она помятая. Не до внешнего вида сейчас. Натягиваю, чувствуя, как она прилипает к повлажневшей коже. — Я стал сильнее чувствовать полнолуние. А после последнего мне почти каждую ночь снилось, что я волк, который бежит по лесу, наслаждается единением с природой, а ещё тобой рядом. Мы бегаем, ласкаемся и трёмся мордами, ты меня трахаешь и прогрызаешь холку с рычанием, метишь и присваиваешь. Мне снится то, что никогда не станет реальным. Мне снится то, ради чего я то начинаю бороться, упорно игнорируя острые шпильки, что ты в меня втыкаешь, и иду вперёд, то опускаю руки и хочу сдаться. Я ошибся, Кайден. Я потратил очень много времени на то, чтобы подобрать чёртовы правильные слова, слишком испугавшись, что как только открою свой рот, вся та сказка, что была между нами, развеется, и всё рухнет. Я мучился от чувства вины и раз за разом повторял себе: вот он тот самый идеальный момент. Сейчас, Лиам, просто начни, он ведь говорил, что любит, значит попробует понять, пусть и простить со старта не сможет. Я слушал о Стиве, уже догадываясь, что к чему, потому что ту же историю мне рассказывал Акоста. У меня всё складывалось внутри головы, а совесть орала, что надо, сейчас, немедленно… но снова стало страшно. Ты подумал, что я испуган правдой о твоём друге. Но мне всё равно на Бушара. Я его не боюсь. Я боялся, что ты из моей жизни исчезнешь. И теперь смотрю в глаза своего страха. Он сбылся. Тебя со мной больше нет. И ты мне не веришь. — А в этом есть плюс, говорить намного проще. Открывать душу намного проще. Он не верит, и я знаю один-единственный способ, как всё исправить. Только нужно ли это ему?.. — Я могу повторить сотню раз, что мне жаль. Что я не успел. Что я не хотел, чтобы всё так вышло. Что я донимал Дэна, чтобы он рассказал мне, что с тобой. Постоянно дёргал Кристиана, добиваясь того, чтобы он показал мне то, как наблюдает за вами издалека, спасая от возможных угроз. И вчерашний разговор ты не должен был слышать. Я не знал, что ты в лаборатории. Я просто слабая дельта без острого слуха и обоняния. Как и тест я просил перенести. И пытался не один раз уйти за вечер. — Достаю всё же сигареты и закуриваю, что нежелательно делать на пустой желудок, но он последние сутки в подобном состоянии. Так что плевать. — Но в данный момент я не хочу вообще ничего, только отправиться домой. Найти себе новый мотоцикл и изолироваться от живых людей до понедельника. А вы все можете делать всё, что вашей душе угодно. Злиться, не верить, преисполняться и многое другое, но без моего непосредственного участия. — У своего клыкастого рыцаря разрешение на новый мотоцикл спросил? Или он по умолчанию за тобой следует и защищает даже от неровной тени? — Как я и думал — бессмысленно. Всё, что я говорил ему несколько долгих минут, улетает в пустоту. Он игнорирует мои слова. Он им не верит, а я просто трачу остаток нервных клеток и моральных сил. — Ревнуешь? — Вряд ли. Скорее снова пытается задеть. Задевает. Но слабее, чем мог бы. Я устал от пикировок и атак, от его безразличия к откровенности и хочу уйти. — Зря. — Добавляю, подхватывая рюкзак, который, видимо, принёс Кристиан. Засовываю в него ноутбук, влажное полотенце и несколько мелочей кладу в пакет. — Если собираешься и дальше сидеть и изображать статую непримиримости, потом закрой обе двери, прежде чем уйдёшь. — Выхожу из кабинета, подхожу к шкафчику, беру несколько запечатанных ампул и одноразовых шприцов. Слышу шаги совсем рядом, он способен быть максимально бесшумным, когда хочет. Но не сейчас. — Что это? — Витамины, поставить укол? Или не веришь снова? — Даже не пытаюсь встретить его взгляд, не хочу видеть глаза, которые прошивают больнее игл насквозь. Беру одну из ампул, набираю слегка мутный витаминный состав, что лично подбирал, исходя из потребностей оборотней. Для меня он не столь эффективен, как для полноценных волков, но я всё равно им балуюсь. Почему нет? — Нет? Ладно. — Не уговариваю, беру одноразовую проспиртованную салфетку, собираясь, раз уж набрал в шприц, вколоть себе. Не пропадать же инъекции. — Вкалывай, — останавливает, когда тянусь обработать участок кожи чуть выше локтя. Чувствую, что он совсем близко, очень близко, слишком близко. Опасно близко. В глаза не смотрю. На лицо тоже. Провожу влажной салфеткой на пару-тройку дюймов выше локтя, без промедлений ставлю укол, лёгким движением руки, неспешно ввожу ему в тело состав, ровно так же аккуратно достаю иглу и обрабатываю место прокола. Отворачиваюсь, выбрасывая в урну использованный шприц, ампулу и салфетку. Тянусь к рюкзаку, когда чувствую, как прижимается сзади. Всем телом позволяет себя почувствовать, как и увидеть его руки, что сжимают металлическую столешницу по обе стороны от моих бёдер. Удлиняются когти, царапают поверхность стола, скрежет, едва ли не стон металла отдаётся дрожью внутри, как и его близость. — Он тебя трахал? — Тихо в мою кожу, где-то за ухом, совсем рядом с шеей, колкими мурашками, хрипом. — Кто? — Пьянеют мысли. Отчаяние, смешанное с безнадёгой и усталостью, начинают таять, как чёртово масло от опаляющего жара его тела. — Дэн. — Нет, я его не хотел в этом плане, отдать себя в руки этого альфы совершенно не тянуло, хотелось прогнуть, скрутить и выебать как суку. Что я и делал неоднократно, — не верит же, поэтому можно экстремально детально и честно. — Ебучий вампир? — Странный вопрос, — слышу тихий рык в изгибе шеи, прикрывая глаза и вжимаясь в него спиной, усиливаю контакт, откидывая затылок, упираясь им в его тело. — Он болезненно и очень обречённо любит Стива. Подъебать, предложив трахнуться, может, но всерьёз? Нет. — Чёртова макака, которую ты растягивал на своём столе в ветеринарной клинике? — Вообще-то он обещал мне невъебенные проблемы после того, как я послал его, едва за тобой закрылась дверь. Спектакль был сыгран, в еблане я больше не нуждался. Его истеричность слишком утомительна. Правда он где-то в лабораториях бывает время от времени, но делает вид, словно я потерял лучшее, что было в моей жизни в его лице, при этом держится на расстоянии, что мне и нужно. — Макака… забавно. Мэтью с приматами на моей памяти не сравнивал никто. — Обними меня, детка, — тянусь к его рукам, ощущая мягкую шерсть и когти под кончиками пальцев, и то, как кожа становится гладкой, а волк, что рвался ко мне, отступает, отдавая контроль человеку. — Я не верю тебе, — роняет мне в кожу, но толкает собой ближе к столу, вжимает в него, а после так стремительно в руках разворачивает, что у меня реальность встаёт с ног на голову и обратно. — Я запомнил это с первого раза, спасибо, — выдыхаю, глядя на него, нависающего надо мной словно скала. — Ты угробил доверие между нами. Я не могу перестать сомневаться в каждом твоём слове. — Знаю, — его глаза на чёртову каплю теплее обычного, и мне становится даже от этого не настолько дерьмово, как было хотя бы пару минут назад. — И я всё исправлю, обещаю, — едва слышно продолжаю, всматриваясь в то, как гипнотически мерцают лунным светом его радужки. — Но у меня сейчас нет на борьбу сил, мне нужно выдохнуть, пока я не выгорел окончательно. Эта гонка изматывает. — Не бросай всё. — Я не понимаю, о чём он: о нас или об исследованиях. — Не отказывайся от мечты стать волком, это твоя суть. Не нужно себя ломать. Даже ради меня. — Зачем? Просто зачем? Зачем залезать голыми руками в мои внутренности и сжимать до боли. Зачем эта откровенность после того напряжения и отторжения, в которых топил? Зачем вчера целовал? Чтобы сегодня сказать, как мерзко меня любить. Зачем стоять так близко, окружать собой, захватывать всё личное пространство, чтобы забираться в душу и вытряхивать? — Не уверен, что хочу этого так же сильно, как раньше, — честно глаза в глаза. — И никакого ёбаного мотоцикла, — сверкает тяжёлым взглядом, проговаривая с грудным рокотом. — Пообещай. — Мне нравится ощущение свободы и ветра, скорость… — Почувствуешь это шерстью, Лиам. Я не верю тебе, но потерять навсегда не готов. — Не дельта, и на том спасибо. Хотя бы по имени. Жаль без смешной «апельсинки», которая внутри отзывалась особенно и очень тепло. — Обещай, немедленно. — Разбиться можно и на машине, — и я прав. Абсолютно, только он склоняется ниже, давит собой, напирает. — Будешь ходить пешком, — рычит мне в лицо, пока я медленно заскальзываю задницей на столешницу, разводя бёдра в стороны, видя, как сокращает расстояние, вжимаясь. — Впереди сезон дождей, — хочется простонать, видя его губы так близко, но слова вырываются шёпотом. — Я не хочу болеть. — А я не хочу желать тебя так сильно, но как видишь у нас обоих хуёво получается, — выдыхает, влипая в мои губы. Больно, жёстко, сталкиваясь и сразу же врываясь глубоко в мой рот. Чтобы, спустя пару движений раскалённым влажным языком, оторваться с громким, безумно вкусным, сочным звуком, и вот так напротив зависнуть. — Я люблю тебя, — за затылок к себе обратно притягиваю. Облизываю его щетинистый подбородок, с мычанием выпускаю изо рта, царапая свои губы и снова целуя. — Дай мне шанс, детка, — вдоль челюсти россыпью, ласка слюной, словно каплями росы оседает на его коже. А моим пальцам так хорошо во вьющихся слегка влажных волосах, что отпустить будет смерти подобно. — Без тебя плохо. Я не могу ни о чём думать, не могу работать, жить нормально не могу. Вернись ко мне, — плевать, верит ли, правда плевать, меня переполняют чувства. Желанный жар необходимого тела сводит с ума и развязывает язык. Я целую его щёки и челюсть, лижу щетину, что тянется к шее, ощущая биение пульса под кожей. — Я не верю тебе, Лиам, не могу, это сильнее меня. Обида от предательства сильнее тоски. Я не могу без тебя, как и не могу быть с тобой. Это слишком сложно. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? — Спрашиваю, обхватывая его лицо обеими ладонями. — Клятву? Обет? Хорошо. Я попрошу Кристиана, чтобы привёл колдуна, что с нами сотрудничает. Я готов произнести нерушимый обет на крови, обещая никогда больше тебе не врать. Если это поможет начать всё сначала, я согласен. Лучше жить как под сывороткой правды, но не купаться в боли, не имея возможности тебя касаться. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, и если это твоя попытка впечатлить или переломить ситуацию в свою сторону, то зря стараешься, — не верит. Снова не верит. Но хотя бы не сбегает, не бросает, не сбрасывает мои руки, не отстраняется, всё ещё близко, всё ещё рядом. — В понедельник, детка. Если я это сделаю, ты дашь мне шанс всё исправить? Я стану твоей раскрытой книгой, что не в силах ничего скрыть. Никаких больше тайн. Ни одного секрета. Только оголённая полностью правда во всех её проявлениях. Это очень опасно и способно нам навредить, но я готов ради тебя. — Даже если я всё ещё буду ждать зелье, чтобы разорвать связь? — Медленно увеличивает между нами расстояние. Отходя сразу на шаг, а после и вовсе на несколько метров. Я бы хотел ещё раз его поцеловать, но даже тем сдвигам, что произошли за эти сутки, до безумия сильно рад. Мы сдвинулись с мёртвой точки. Не без труда, но сдвинулись. И пусть впереди будет очень, очень и очень много преград и проблем, надежда внутри снова куда более уверенно поднимает голову. — Я сделаю его вопреки тому, как сильно не хочу потерять тебя. Обещаю, — даётся с трудом, но всё так же искренне. Слова будто осколки стекла, что ранят мою глотку, застревая в кровоточащей плоти. Но если он и правда полюбил меня, не только выбрав волком, но и став зависимым от чувств как человек, то зелье ничего глобально не изменит. Если Кайдену нужно это? Я разобьюсь в лепёшку, но сделаю. Если это докажет серьёзность моих намерений, то я готов. Какими бы огромными ни были риски. Если это даст мне шанс удержать его рядом и, вероятно, обрести счастье? То оно стоит того, верно же? *** Я мог бы уйти домой, в самом деле ведь собирался это сделать. Ночёвка в лаборатории пусть и имела свои несомненные бонусы в виде компании детки, всё же не самый комфортный способ отдохнуть. Равно как и питаться мне стоит не только лишь воздухом, а из питательного во мне — лишь вчерашний скудный завтрак. Я мог бы уйти, но сидя на металлической столешнице, гипнотизирую кусок стены рядом с закрытым окном, думая о том, что работы предстоит много, а я зачем-то тяну время. Зачем-то бегу от реальности. Зачем-то уговариваю себя отказаться от первоначального замысла. В голове всё смешалось. В голове каша: неразборчивое месиво, бестолковое и нежизнеспособное. Как и мозги, которые всегда работали без сбоев, но теперь приказали долго жить. Мне нужно вывести несколько десятков идеальных формул. Начать испытания, подбирать дозировки, убеждаться в полном отсутствии или же минимальных побочных эффектах. Нужно связаться с Кристианом, чтобы он привёл колдуна. Расспросить до мельчайших подробностей про ритуал, ведь я пообещал детке его провести, узнать, что конкретно для этого потребуется. Нужно настроиться на то, что вскоре я стану часовой бомбой без таймера и с очень опасным механизмом, способным взорваться истиной в любую секунду. Кайден сможет спросить всё что угодно, а вот я не смогу больше приукрасить, приуменьшить, попробовать избежать урона, разве что просто замолчать или обрушить на него неприкрытую правду. Это жутко. И самое паршивое, что если я пойду на попятную, Кайден решит, что я струсил, потому что насквозь фальшивая лживая тварь, и тогда всё стопроцентно закончится. Если же я соглашусь — нет ни единой гарантии, что это нас не угробит, потому что даже в мелочах, чтобы избегать острых углов, я не смогу скрасить неприглядность момента, подобрав несколько иные слова, что не слишком искажают смысл, но помогают нивелировать зачатки конфликта. Я не хочу его терять. Но с проведённым ритуалом потеряю часть себя. Только лишь нечто подобное, абсолютно радикальное и жертвенное способно вернуть утраченное доверие. Однако с собой же принесёт новые проблемы, которые будет уже так просто не разрешить. Откатить время обратно не удастся. Отменить действие клятвы — тоже. Я буду со связанными руками и подчинёнными ему голосовыми связками. А ложь станет моим палачом. Стена ответов не даёт. Окно выглядит обычно. Мои широко разведённые бёдра напоминают о том, кто стоял ещё буквально недавно между ними. Стояк натягивает ширинку, в теле гуляет возбуждение, что не способно так быстро утихнуть. Я голоден. Я не привык к таким долгим перерывам. Приученное к регулярному сексу тело сопротивляется и просит о дозе. Телу ничего не дают, только лишь дразнят, но я не собираюсь на Кайдена давить, а кого-то другого рядом просто не вижу. Часы подсказывают, что до обеда осталось не так уж и много, а значит мне стоит хотя бы перекусить что-то и заняться делом. Дом не убежит, меня там никто не ждёт, раз уж на то пошло, спешить и возвращаться не к кому. Кристиан вряд ли объявится до понедельника, и без того в последнее время чересчур часто ошивается поблизости, активно подталкивая не тратить время впустую, выслушивая моё нытьё и нервные срывы, подрабатывая не то учителем, не то лаборантом, не то психологом. Быть может, и вовсе — три в одном. Я никого не жду и потому неслабо удивляюсь открывающейся двери, даже близко не догадываясь, кто может пожаловать ко мне после короткого стука. Ещё сильнее удивляюсь тонкой фигуре, что оказывается на пороге, а после проскальзывает внутрь и пытается отыскать меня глазами. Эмили. Та самая, которая всё рассказала Стиву, а это повлекло за собой ряд последствий, в том числе и моё почти разорванное горло. Эмили, что выглядит ещё более нервно и загнанно, словно растеряла весь солнечный свет, что копила в себе годами, и вот он выплеснулся против её воли, а запасы пополнить она не смогла. Эмили, взгляд которой встречать крайне странно, но в голове мелькает: «как хорошо, что она не пришла чуточку раньше». — Привет, Лиам, — силится улыбнуться — не получается. Я вижу, как подёргивается её аккуратный носик, как она хмурится, но проходит глубже в лабораторию, а после замирает и в непонимании крутит головой. А я слишком чётко и предельно ясно понимаю, что могло послужить причиной. Кристиан не имеет запаха, да и с ним она знакома и не удивилась бы, даже присутствуй он рядом. Но запах имеет Кайден. Ярко выраженный. И после того, как он провёл рядом едва ли не сутки — им успел насытиться каждый атом, каждая микрочастица, что заполняет запертое пространство помещения. Им теперь пахнет попросту всё. И я в том числе. Особенно, если вспомнить, насколько близко были наши тела. И если это был не сон, не бесконечно-желанная игра воображения, и Кайден действительно целовал меня ночью, лежал рядом и касался, прижимая к своему раскалённому телу, то я пропитан им насквозь, тут не спасёт даже многократный душ, разве что облиться антисептиком с макушки до пяток. И если раньше я был уверен в том, что волчица умеет держать рот на замке, слишком зацикленная на определённом результате и получении, как сыворотки, так и своего любимого альфы, то теперь… Не спешу здороваться, видя, как наливаются золотом её радужки. Нет никакого смысла начинать оправдываться. Она — оборотень. Лгать бесполезно. Как бесполезно и что-либо пытаться сделать, в панике бросаясь в крайности, когда подходит ближе и чует своим чёртовым носом запах члена её стаи, которым от меня разит за несколько метров. Она прекрасно видит мои зацелованные поцарапанные, чуть воспалённые губы. Будь Эмили менее внимательной и более наивной, вероятно решила бы, что это стечение обстоятельств, и Кайден мог быть здесь по любой из причин. Но… Эмили — гамма, сверхчувствительная представительница их вида, что без труда улавливает помимо запаха — феромоны сильного альфы, что рвались не к ней — ко мне, и всё становится более чем очевидно. — Ты что-то хотела? — Стараюсь звучать ровно, дёргаться или выдавать нервозность не хочу, и без того она чувствует во мне перемены. Эмили чует реакцию на химическом уровне, и это огромная проблема. Я так обрадовался сдвигам с Кайденом, что совершенно забыл, что помимо наших рушащихся отношений, всегда нависает угроза разоблачения, а это может многого ему стоить. Она знала, что Блэка хотят изучить, наслышана об его уникальности, никогда не горела защищать альфу из своей стаи, преследуя иные цели, но при всём этом я не вижу на её лице восторга от осознания, что он здесь был. А ещё не в качестве испытуемого. — Да, решила вернуть, — протягивает мне нетронутую стеклянную колбу. — Я долго думала, как поступить. Понимая, что мой эгоизм мог многого стоить Стиву и стае, поняла, что всё это недопустимо. — Обрисовывает руками неопределённую фигуру в воздухе. — Он знает, я рассказала всё, что видела, слышала, как и то, в чём участвовала. Вскоре обо всём узнает и Сильвиан Рональд Рэй Морин — вожак моей стаи. Я не имею никакого морального и этического права молчать о том, что здесь происходит. Но ты помог мне и, кажется, неплохой парень, поэтому я решила тебя предупредить. Только, похоже, предупреждение тебе не нужно, потому что ты и Блэк… — осекается и морщится, словно ей мерзко от самой мысли. — Это противоречит нашим законам, Лиам. Противоестественно и запрещено самой Великой Матерью. Его убьют, — смотрит на меня серьёзная, смотрит, словно я неразумный ребенок, который не понимает вообще ничего. — Над ним будут издеваться, измучают до смерти и накажут по всей строгости. Подобное не прощается. Он не человек, пусть ты и привык к миру людей в разы больше каждого из нас. Ты рецессивный, что никогда не был частью стаи, а Кайден — часть огромной ячейки и имеет свои обязательства. Великая Мать, Лейла, вероятно, ничего не подозревает… — прикрывает рот подрагивающей ладонью. — Он водит за нос прекрасную чистокровную волчицу, морочит ей голову, чтобы прикрывать свои походы к тебе? Это просто отвратительно. — А говорят, что если у тебя от природы пшеничные волосы, то ты тупее пробки. Глупость блондинок очень давно является предметом не самых безобидных шуток. Только, вероятно, распространяется этот забавный феномен лишь на людской род. Эмили хоть и со светлым оттенком длинных завивающихся крупными кольцами прядей, глупой или тупой не выглядит. Её мозг работает просто отлично, паззл складывает, она цепко выискивает из имеющейся информации детали и склеивает всё воедино. К сожалению, безошибочно. А я стою и не понимаю, что мне стоит сделать. Кристиана же рядом нет, чтобы он помог разрешить возникшую проблему. С Кайденом у меня нет шанса связаться, он всё ещё просто приходит сам. Тогда, когда посчитает нужным. — Говорить, что ты всё не так поняла, не имеет смысла? — Не имеет, ответ легко читается в мерцающих золотом глазах. В оттенках презрения, что искажает её красивые губы. От неё веет отторжением, мне даже не нужен сверхчувствительный нос, чтобы уловить это. А я успел расслабиться и привыкнуть к тому, что вокруг меня нет убеждённых противников однополых отношений. И плевать, что мы находимся в глуши, в маленьком городке, куда наведываются туристы, чтобы прокатиться над горами на гондоле или поплавать в реке Сквамиш, полюбоваться на густой лес и опасные водопады, спрятанные в его глубине. — Ты — дельта и не способен чуять то, что распознаёт без труда волк. Даже начни ты придумывать легенду, я чувствую его феромоны на твоей коже, и это омерзительно. — Признаётся, даже не пытаясь скрыть своего истинного отношения. — Я хотела дать тебе время до следующей полной луны. Полтора месяца вполне хватило бы, чтобы собрать необходимое, найти куда двигаться и исчезнуть до того, как стая сравняет это место с землёй. Но теперь я не уверена, что мне стоит потворствовать подобной связи и помогать тебе даже в знак благодарности за оказанную помощь. Он должен быть наказан. А Стиву стоит держаться от него подальше, чтобы не быть замешанным в подобной грязи, и на него не легла тень непростительного поступка. А мне хочется рассмеяться ей в лицо. Потому что её Бушар трахал не просто мужика, не слабую дельту — древнего вампира. Что оказался его парой лишь по той простой причине, что внутри запрятан ягуар, которого я постараюсь освободить позднее. Чёртов Стив точно ни разу не святой и не безгрешный, но она стоит и поливает Кайдена помоями, утверждая, что он совершил непоправимое, нарушил закон и обязан понести страшнейшее наказание. — Я не позволю ему навредить, Эмили. И если ты попробуешь это устроить, пострадает твоя стая — не он, понимаешь, о чём я говорю? Кайден слишком важен и защищать его будут существа гораздо старше и сильнее меня — обычной дельты. Не мне тебе рассказывать, что собой представляет господин Акоста, верно? — Угрожать Кристианом могло бы быть забавно, будь это действительно чем-то смешным, но ситуация патовая. Мне страшно, что волчица помчится и сейчас же всё выложит вожаку, который непримиримый консерватор патриархальной ячейки, и без сомнений откажется идти на компромисс и медлить с приговором. Мне страшно, и я не знаю, как поступать в подобных ситуациях. Из меня дипломат просто отвратительный. Во мне начинает просыпаться паника, заполнять отравленным воздухом лёгкие. И пусть мне казалось, что стоящая рядом девушка довольно милая и временами становилось жаль, что настолько несправедлива к ней судьба, теперь вместо симпатичного лица и хорошего тела я вижу прямую угрозу, а ещё — силу, которой у меня нет. И плевать, что мужской пол считается сильнее по умолчанию. Наш случай иной. — Это мой дом, — сдавленно, словно пытается удержать на привязи истерику, шепчет. — Это моя стая. — Не припомню, чтобы ты слишком много думала об этом, пока ждала от меня зелье, которое поможет привязать альфу на химическом уровне. Я не хочу угроз, Эмили. Слышать их, говорить самому. Нам не нужно два месяца, нам будет достаточно, скажем… трёх недель? А после ты можешь делать всё, что тебе угодно. Дай нам уйти. Иначе видит Господь Бог, Великая Мать, любая из сил, что выше нас, я сделаю всё, чтобы вас стёрли с лица земли, если ты Кайдену хотя бы минимально навредишь. — И я очень надеюсь, что она чувствует в моих словах верный посыл. Я очень надеюсь, что она ощущает всем своим существом, что это не пустая угроза. Если моя детка пострадает, я добьюсь того, чтобы её стая, вместе с ней же была уничтожена, и мне плевать, чем придётся за это заплатить. И что-то мне подсказывает, что Кристиан, имеющий множество ресурсов и не только лишь среди вампиров, поможет мне с превеликим удовольствием. — Если через неделю после полной луны вы будете здесь… — Голос Эмили становится громче. — Не смей винить меня в последствиях. Шаги громкие. У меня нет сверхслуха, но я слышу очень чётко ровно каждый, пока она идёт к выходу из лаборатории, а после выходит, не став хлопать дверью, однако сработавший механизм дверного замка — как пушечный выстрел. Я всё ещё сижу на металлической столешнице, мои бёдра всё ещё широко разведены, а тело чувствует фантомные прикосновения того, ради кого я дошёл до угроз не просто молодой девушке, а целой стае. Это чёртов геноцид. Это совершенно на меня не похоже. Кайден пробуждает мои худшие стороны, заставляя жертвовать попросту всем во имя его благополучия. Это не есть норма. Человек, в первую очередь, эгоист, который обязан во имя выживания, что заложено в форме базового инстинкта при рождении, думать о себе. Собственная жизнь, как и собственный комфорт, ментальный и физический — превыше всего, уже после идут остальные. Цели, мечты, стремления чего-то достичь, реализовать себя как личность и как специалист, найти своё место, чтобы не погибнуть, бездарно потратив годы на прозябание, просто потоптавшись по земле и не оставив после себя ничего, кроме кучки обветшавших костей, погребённых на глубине нескольких метров. Любовь, само её понятие, не предусматривает под собой беспрекословное согласие жертвовать всем ради объекта, который сумел вызвать столь сильные чувства. Любовь не должна разрушать, перекраивать и пробуждать стороны личности, которые глубоко противны субъекту. Я не хочу быть тем, кто натравливает на коммуну мстителей лишь потому, что влюблён в оборотня, которому — по почитаемым веками законам — запрещена однополая связь. Я никогда не думал, что могу даже просто теоретически стать причиной геноцида целого поселения, где помимо половозрелых мужских особей есть ещё и женщины, дети, старики. Это неправильно. Только когда Эмили заговорила о том, что существует вероятность, что моя детка будет жесточайше наказана, изувечена и убита, мораль погибла под завалами из панического ужаса от мысли о возможной потере. Я слышу стук собственного сердца. Не впервые, такое случалось после того, как умудрялся в зале переусердствовать на тренировке, и после долго не получалось стабилизировать частоту сердечных сокращений. Мне абсолютно не нравится то, что происходило последние полчаса в лаборатории, как и целиком не устраивает то, что происходит сейчас у меня внутри. Кровь шумит, голова становится тяжёлой, а мысли острые, словно осколки — чем больше думаю, тем больнее становится, они будто пытаются исцарапать, повредить и изрезать содержимое моей черепной коробки. То ли в наказание за неподобающие мысли, то ли в попытках отрезвить и заставить собраться, и начать думать о том, где он — тот самый выход, который позволит уцелеть одновременно всем невольным участникам сложившейся ситуации. Как не столкнуть лбами Кристиана и Кайдена. Как не спровоцировать непоправимое. Как убедить детку, что нам стоит покинуть это место, как бы сильно он не любил родной лес. Я помню его глаза… Красивые, мерцающие — две уникальные луны, что купали в мягком сиянии, когда он вдыхал полную грудь свежего воздуха, окунался рядом с водопадом, срывал с кролика пушистых мех, улыбаясь окровавленными губами. Это его стихия. Он здесь родился и вырос. Стал мужчиной, альфой, удивительным и потрясающим существом. Канадский лес наблюдал за взрослением лунного волка, канадский лес должен был наблюдать и за тем, как он становится всё более зрелым, обзаводится женой и потомством, а после уходит в глубокой старости, нашедшим покой в земле, что когда-то приняла его беззащитным волчонком. Я помню его стать. Говорят, дом оттеняет своего хозяина, показывая совершенно иным. Ты можешь сколько угодно знать человека, но стоит лишь прийти к нему на территорию, туда, где он ощущает себя максимально комфортно, и ты увидишь его другим. В лесу Кайден расцветал в полную силу. Я не видел его под полной луной, но мне кажется, что более потрясающего зрелища было бы не найти. Если просто в темноте ночи, под сияющими яркими звездами, с растрёпанными кудрями и горящими магией глазами он поражал, оставляя неизгладимое впечатление, то в момент слияния с луной… он был бы смертельно прекрасным, абсолютно великолепным зрелищем. И теперь только лишь потому, что ему не повезло, и он вместе с живущим внутри него альфой выбрали меня собственной парой — Кайден лишится дома. Родного, особенного, любимого места, без шанса когда-либо вернуться обратно. Потому что волчьи законы суровы. Обжалованию подобное не подлежит. Спорить, искать компромисс, откупаться или находить иное решение не представляется возможным. Даже у убийц в мире людей есть адвокат, что способен защитить и выбить более лояльные условия содержания совершившего преступления, а бывает и вовсе условное наказание даже за страшнейшие поступки. В мире людей можно хитростью выбить себе свободу. С оборотнями так не выйдет. Если ты был в чём-то уличен и замечен — значит навсегда запятнан. И пятно это не вывести более ничем. Предательство в стае не прощают. Увы. Блядство… Спрыгиваю со стола. Ноги отдаются колкими мурашками и мышечной слабостью. Голова на пару секунд идёт кругом. Подкрепиться, дабы пополнить дефицит энергии и питательных веществ стоит в ближайшее время, и плевать, что отсутствует аппетит. Даже скудно, но мне необходимо пообедать, а уже после, собрав себя в более-менее вменяемое состояние, позвонить Кристиану. Не спешу домой, готовить нет никакого желания, пицца встанет поперёк горла, да и не суббота, не время послаблений. Два небольших сэндвича с индейкой, салатом и томатами вместе со сладким кофе вмещаются во мне просто отлично. Получив порцию пищи, организм ощущает себя намного лучше. Свежий воздух после камерного пространства лаборатории тоже плодотворно сказывается на общем состоянии. Я очень стараюсь стать более стабильным. Отгонять от себя растерянность и страх. Я очень хочу подобрать верные слова, максимально действенные и убедительные формулировки, прежде чем обращусь к вампиру с просьбой о помощи. А ещё с мольбой о защите Кайдена. Непрерывной. Постоянной. Круглосуточной. — Крошка Эмили могла бы стать достойной парой Бушару, — точно не это ожидаю услышать после рассказа о моём разговоре с волчицей парой часов ранее. После неплотного обеда, скрупулёзного подбора каждого слова и, как следствие — звонка вампиру, я ждал его не более часа, прежде чем Кристиан появился на пороге лаборатории. Казалось, стоит лишь упомянуть об угрозе, так ещё и от лица Эмили, которая грела постель Стива, что вызывает отнюдь не поверхностные чувства у Акоста, он разозлится, засверкает потусторонним алым светом, пообещает стереть с лица земли подобравшуюся опасность, но… Но он ведёт себя неожиданно сдержанно, я бы сказал ненормально спокойно, пока у меня пульсирует височная вена, противно натягивая тонкую кожу. — Так рьяно отстаивает права своей стаи, чтит законы и заботится о благополучии столь ценной, старой, не побоюсь этого слова — древней ячейки, созданной их предками. Похвально. — Похвально? Она установила срок, в течение которого мы обязаны убраться подальше, иначе она пойдёт к вожаку и расскажет всё, что видела и знает. В том числе о наших с Кайденом отношениях, — поразительно, нет, правда. Я в ужасе. Едва сдерживаю волнение вперемешку с паникой. А он улыбается, как сытая акула. — А вы помирились? — И эту улыбку хочется стереть. Вспышка агрессии, что как правило чересчур редка в моём исполнении, вероятнее всего, веселит его ещё больше, потому что вместо того, чтобы стать серьёзным, он улыбается лишь шире. — Расслабься, волчонок, у меня давно есть место, где будет безопасно для вас двоих. Это не Канада с её приятным, немного депрессивным климатом. Но я люблю континент, на котором родился, и с радостью устрою вас там, осталось лишь убедить лунного волка в целесообразности сделать это как можно скорее. Желательно без хвоста в виде лучшего друга, — серьёзность ему идёт намного больше. А прозвучавшие слова немного успокаивают. У Кристиана всё под контролем, что значит — переживаниям нет места. Он не позволит чему-либо случиться с Кайденом — это главное. А где мы будем жить — вторично. Канада никогда не была мечтой всей моей жизни. Не уверен, что в принципе существует место, где я бы хотел до старости прожить. И пусть по легенде ветеринар-Лиам мечтал о кругосветном путешествии, на деле я не сказать, чтобы очень сильно этим горю, пусть и не чувствую, что душой привязан к какому-то месту. — Не совсем, — вспоминаю, что о разговоре с Эмили рассказал. Но о клятве, что хочу принести, и о колдуне, которого нужно подключить, не упомянул ни слова. — На самом деле я хотел поговорить об этом ближе к понедельнику, чтобы набраться уверенности, смелости… просто подготовиться к настолько важному моменту. Но раз уж ты здесь, и планы резко меняются, нет смысла оттягивать неизбежное. — Собираешься встать на колено и открыть коробочку с кольцом? — Усмехается, а я всё никак не могу понять, что же так его веселит. Вещи крайне серьёзные. Что угроза волчицы, что обет, который хочу принести, плевать, что желание пока не озвучено, но по выражению моего лица понятно и без слов, что не время для каламбура, а Кристиан придерживается иного мнения. — Собираюсь нерушимый обет принести, клятву на крови, связав себе руки и отказываясь когда-либо врать ему. — Радикально. — Ты ведь сам это озвучивал, предлагая, как один из выходов из того положения, в которое я угодил, — хмурюсь, глядя на его снова нейтральное лицо. — Это была шутка? — Нет, но я не думал, что ты решишься на подобное. Правда бывает болезненна, иногда она мучит, причиняет боль, ломает идиллию, обнажает оставленные царапины, которые ты пытаешься от партнера скрыть, лаской, любовью нивелируя урон, что вы постоянно друг другу наносите. Это жизнь. И отношения — очень трудная работа, непрекращающиеся затраты внутреннего ресурса и энергии. Как только один перестаёт вкладываться — второй сгорает, потому что в одиночку это невозможно вытянуть. Я не зря говорил, что ложь во благо порой абсолютно меняет ход событий, и результат в конечном итоге выходит в разы лучше, чем мог бы, если бы обнажилась правда без прикрас. Может быть миллиард почти незначительных мелочей, которые ты ежедневно пропускаешь мимо. Когда у тебя спрашивают: ты в порядке? И ты знаешь, что если ответишь «нет», то любимый человек останется рядом и будет выслушивать излияния твоей души, но при этом не попадёт на важную встречу, что способна после изменить многое и дать положительный результат. Или же останется и услышит о той боли, которую следовало бы скрыть, чтобы не стало плохо теперь уже ему, и в этом потоке бесконечной жалости и рефлексии вы не утопились с головой, прекратив замечать хорошее, сосредотачиваясь лишь на болезненных моментах. Правда бывает травмирующей. Правда обнажает наши наихудшие стороны, а ведь в глазах любимых мы хотим быть не только настоящими, но ещё и прекрасными мыслями, красивыми душой, идеальными внешне, пусть таких и не бывает. Из крошечной, но созидающей в итоге лжи построена наша жизнь, Лиам. Девушки ежедневно прибегают к ней, чтобы подчёркивать свои внешние данные, скрывая подаренные природой или же приобретённые изъяны. Мы подбираем одежду, что выгодно скроет неидеальность. Выравниваем или же завиваем волосы. Нас настоящих до последней крупицы не знает никто, порой даже мы сами, потому что очень редко мы настоящие кому-либо, даже себе нравимся. И это всё маленькие, крошечные нюансы, состоящие из лжи. Правда вскрывает, словно скальпель и пусть от неё порой становится легче, ведь гной из воспалённой раны вытекает, но порез ведь глубокий, и после он ещё долго болит. Решать тебе. Если ты считаешь, что это единственный шанс на то, чтобы вернуть своего волка, и ты готов принести подобную жертву, которую нельзя будет вспять обратить, делай. Но приобретя вот так искусственно доверие, ты изранишь его мелочами после. А ведь вам просто стоит откровенно сесть и поговорить, без вмешательства магии и посторонних. — Он не верит мне, не может, сомневаясь в каждом слове. Поджидая очередную ложь. Не в силах отделить её от правды, он смешивает их в единый ком, и в итоге отравлены все мои слова. Они просто до него не долетают, Кристиан. Я сказал, что люблю его. Но это признание не имеет никакого веса в его глазах, потому что ровно настолько же искренне я ему врал всё это время. Я не знаю, как по-другому всё исправить. И он не глупый и прекрасно понимает, чем подобный ритуал будет нам грозить. Если это позволит мне всё исправить… тогда почему нет? В конце концов я всегда смогу от души напиздеть всем остальным, — заканчиваю с нервным смешком. Сглатываю скудные капли слюны, в глотке отчего-то неприятно сухо, и кадык просто двигается вхолостую. — Мне немного страшно, потому что я не понимаю, как это будет выглядеть, и что для ритуала потребуется. И к понедельнику надеюсь прекратить нервничать. Но ты ведь поможешь мне с этим? — Безусловно. Любой каприз, волчонок, любой каприз за твой одарённый мозг и будущие открытия. С вами обоими так сложно, как никогда не было с моими детьми. Воистину уникальные оба. Совершенно уникально ебёте мозги, — хмыкает, встаёт и поправляет подскочившие брючины. — Предлагаю выпить ящик пива с острым мясом, креветками и копчёной рыбой. У тебя выходные впереди, дай своему мозгу передышку. В понедельник вместе с Блэком обсудим ситуацию, я распишу ему место, в которое мы отправимся, укажу сроки. Поговорим и о ритуале, о том, что потребуется, и какие вас ждут последствия. — Я надеялся, что ты сделаешь мне анализы и прочие обследования, которые уже прошёл Кайден, чтобы сравнить. — В понедельник. Спешка ни к чему. Результат нам обоим заранее известен, он сильнее тебя во много раз — факт. В исследованиях твоих возможностей нет никакого смысла, отслеживать динамику пока что рано, рецессивный ген всё ещё спит. Поэтому у нас по плану пиво и пара-тройка забавных историй в моём исполнении, только для начала давай уберёмся отсюда, меня от закрытого пространства уже не фигурально выражаясь — тошнит.