Нейромедиатором по струнам души

— Смотри, — указываю на большой экран, на который транслируется происходящее под микроскопом. Клетки крови Кайдена делятся, уничтожая собой большую часть ингредиентов, с которыми смешаны. В попытке вымешать пробный состав, что крутился в голове весь день, пока я торчал в лаборатории, у меня появляется первая проблема. Даже без двадцатисемилетия и полнолуния — Кайден слишком силён, и делать его одной из составляющих зелий, как добавить пороха в костёр — всё к чертям взрывается и выгорает. — Нужно что-то связующее, — отбрасываю очки в сторону, потираю переносицу, что начинает противно ныть после долгого сидения с прозрачным экраном. — Если не стабилизировать все составляющие, заставляя их взаимодействовать, но не поглощать друг друга, то у нас не выйдет ничего. Его кровь, даже не усиленная ничем, просто уничтожает всё на своем пути. Впервые вижу подобное. — Ты и лунных волков ранее не встречал, — спокойно отвечает Кристиан, закуривает и, откинувшись спиной на стену, смотрит на меня с лёгким прищуром. — Ты же в курсе, что сделать зелье разрыва связи в вашем случае скорее всего невозможно? Тебе нужно использовать его кровь и как активатор, и как составляющую пары, что ты желаешь разъединить. Более того, ты хочешь кровью запечатлённого волка уничтожить запечатление у него же. Это звучит как абсурд, пахнет как абсурд, абсурдом же является. — Если изолировать его кровь, слегка меняя состав… — пытаюсь обрисовать обрывочные мысли, но выразить это сложно, даже с учетом того, как много я об этом думал. Задача наисложнейшая. Нереальная. Невозможная. Но я могу всё, мне просто потребуется больше времени. — А ещё можно законсервировать его кровь на будущее, чтобы после двадцатисемилетия взять снова, и в теории они будут отличаться. Не на генном уровне, разумеется. Код будет оставаться прежним, он ведь закладывается при рождении. Но состав… Если в двадцать семь — как ты говоришь постоянно — он станет в разы сильнее и окажется на пике собственных возможностей, то множество характеристик у него возрастёт, кровь будет заряжена и наполнена магией как никогда сильно. И тогда мы можем попробовать смешать два состава его крови… Что при минимальной изолированности не уничтожат друг друга, ибо не противоборствующие, ибо генный код, что останется одинаковым, привлечёт, и они частично сольются… — В этом есть смысл, — перебивает меня, задумчиво покручивая сигарету между пальцев. — И ты пойдёшь на это? — Не люблю, когда он так делает — напоминает о собственном возрасте глубиной сканирующего взгляда. Я только успел привыкнуть к тому, что если не зацикливаться, то с ним можно быть на равных. Большую часть времени. Акоста прекрасный рассказчик, кладезь знаний и информации, полезный советчик, который разбирается слишком во многом. А ещё на его глазах рушились и вырастали новые империи. Он видел множество ошибок самых светлых умов, работал с ними и способен передать мне опыт не одного, а нескольких десятков поколений разных стран мира. — Не думаю, что у меня есть выбор, — отвечаю, поморщившись. Смотрю на экран, где кровь Кайдена поглотила всё, кроме серебра, с которым вступила в реакцию. Борьба, сопровождающаяся делением клеток, настоящее месиво, но увлекательно. Пусть и понятное дело, что образец теперь уничтожен. К сожалению. Но ни одно открытие не делается без ряда глупых или же обидных ошибок. Внутренняя кухня научной работы. В этом есть особое удовольствие. Это же способно утомить при слишком частом повторении. Способно и разочаровать. — Выбор есть всегда. — Я могу попробовать создать формулу, что позволит уничтожить воспоминания, связанные с человеком, чья кровь будет в составе зелья, — встречаю взгляд почти чёрных глаз, отмечая, что он снова голоден. И по какой причине он практически не пьет кровь — я как не пытался понять — не понимаю. — Вот и создай её для себя, когда твой лунный волк уйдёт строить свое будущее, вычёркивая тебя из планов навсегда, а ты выпьешь вместо американо колбу с зельем и уедешь на другой континент помогать с проблемами глобального потепления и миграции пингвинов. — Может, стоит тогда и с твоей кровью сделать для себя зелье, чтобы, помогая пингвинам, не вспомнить одну древнюю зануду? — Спрашиваю с улыбкой, видя, как сверкают весельем его глаза. — Тебя от меня не спасут даже пингвины, волчонок, — выдыхает вместе со струёй дыма. — Будем с тобой как известные братья Фоксы, только вместо лисов охотиться на волков или пингвинов, копить количество арестов, ставя рекорды в криминальном мире и славясь своей неуловимостью, ведь как бы ни пытались, в тюремной камере нас было не удержать. — А если я вместо того, чтобы активировать твой рецессивный ген ягуара, сделаю для тебя зелье, что обратит твоё обращение в вампира? Никогда не думал о том, чтобы стать смертным? Не пугает вариант будущего, где ты успеешь похоронить всех, кто тебе дорог, но всё ещё оставаться топтать грешную землю? — Я бы жить вечно точно не хотел. Двадцати пяти лет хватило с лихвой, чтобы устать от определённых вещей. Тысяча? Звучит как пытка. Даже рядом с кем-то до боли любимым. Приятных вещей должно быть в меру, когда переизбыток — начинаешь намного меньше ценить, после принимая как нечто обыденное. Я не хочу, чтобы Кайден обыденным был. Хочу, чтобы всегда был ярким, острым и невозможно вкусным. Чтобы от восторга захлебывалось и сердце, и все рецепторы в теле. — Зачем? Я всё равно уверен, что не проживу дольше пары-тройки лет, — пожимает плечами, выбрасывая окурок в приоткрытое окно. — Потому что Стив закончит начатое? — Обязательно закончит, волчонок, — кивает, а я в который раз удивляюсь спокойствию, с которым он об этом говорит. Мне дико от его уверенности, что смерть настигнет от руки любимого волка. — Он или не захочет принять эту связь, или отомстит за то, что я скрыл своё выживание, заставив потерять гармонию с волком и мучиться несколько лет. Варианта, в котором я и Бушар вместе, не существует ни при каком раскладе. — А если я сделаю зелье, что заставит его всё забыть? Или вас обоих. Начать с чистого листа. — Боюсь я исписал их уже и без того непозволительно много, Лиам. В моей жизни было всё. Вряд ли что-то удивит достаточно сильно, чтобы я отнёс это в графу очередных потрясающих открытий. Я умирал, любил, терял, учился чему-то новому раз за разом. Был и принцем, и нищим, рабочим классом, управляющим. Скитался, отрекался, провёл в одиночестве десятки лет, иссыхал до состояния глубокого анабиоза, питался животными, экспериментировал, создавал кланы, провоцировал гражданские войны, привозил украденные открытия в страны третьего мира, помогал открывать острова. В моей жизни было слишком много исписанных от начала и до конца листов, ещё один мне не нужен. — Ты словно хочешь уйти. Для чего тогда такие сложности? Можно просто прийти к Стиву с оружием, что способно тебя убить, он исполнит твою волю, вы оба освободитесь, в этот раз навсегда. Но ты жаждешь несколько зелий. — Мне есть ради кого оставаться в живых. Хотя порой желание угасает. Накопительная усталость, беспокойные времена, взбудораженное чувствами сердце, определённые цели, которые всё ещё нужно достичь. И тысячелетняя мечта: ощутить, каково это — быть в теле зверя. — Так мне поспешить, чтобы активировать твой ген оборотня, или сосредоточиться на разрушении вашей связи? Что для тебя приоритетнее: освободиться от чувств или освободить внутреннего зверя от оков? Не страшно, что ягуар может оказаться сильнее и нивелировать обращение в вампира, сделав тебя смертным котом? — Побегаю десяток лет на четырёх лапах и отправлюсь к праотцам. Не худший вариант, — расплывается в улыбке. — Представлял себя в теле волка? — В последнее время как никогда часто. В полнолуние мне казалось, что я начинаю бредить. — Ваша связь с Блэком становится крепче, ты можешь чувствовать зов луны из-за него. То, что вы в конфликте, ещё не значит, что конфликтуют твоя и его звериная часть между собой. Человек злится — зверь живёт инстинктами. Бушар возненавидел меня, когда я соблазнил альфу и оказался под ним, вопреки сопротивлению его человеческой сути. Он ненавидел, но пришёл ко мне после и взял уже в другой ипостаси. Пускал кровь, рычал, причинял боль, но не мог оторваться, потому что помнил, что ощущал волк, двигаясь в моём теле. — Внезапные откровения заставляют замереть и ощутить прилив крови к щекам. И пусть я уверен, что внешне остался невозмутим, подозреваю, вампир считал моё вспыхнувшее на секунды смущение от подобных подробностей их со Стивом сексуальной жизни. Мне казалось, что лишь меня вело от Кайдена, кем бы он ни был. Человек или зверь? Не имеет значения, меня влечёт одинаково сильно к обоим. Меня влечёт к нему целиком, и я не вижу в этом ничего неправильного или грязного. С шерстью или на двух ногах — это всё ещё моя детка. Остальное — нюансы и мелочи. — С оборотнями всегда сложно, у них извечная борьба разума с инстинктами. Пока зверь выбирает и не видит преград, человек занимает анализом и рассматривает варианты. Волки с их инстинктами, моногамией и слепым поклонением традициям невыносимы. Но любят так остро и преданно, что наилучшей, более верной и любящей пары тебе не найти. Зато кошки развратны и свободны в нравах. С кошками весело. — Пойдёшь к своим, если сумеем ген активировать? — Нет, я стану чужим для всех. Вампиры сочтут оскорбительным подобную смесь с животным, животные не примут мою потребность в крови и превосходящую силу. Тот путь, что я готов осознанно выбрать, чтобы ощутить все части моего существа — путь изгоя. Добровольное самоотречение от всех своих корней, понимая, что это финишная прямая моей жизни. Последнее желание, достижение, каприз — выбери то, что тебя привлекает более всего из списка, и примени к прозвучавшему ранее, — встаёт и поправляет подскочившие узкие брюки в полоску с чёткими отглаженными стрелками. Как и всегда, ожившая икона стиля, не меньше. Первые разы зависть просыпалась, теперь моим глазам привычно приятно. — Нэнси становится проблемной. То, что в её руках зелье, способное запечатлеть истинного вожака — довольно опасно, но без этого мы бы не получили её гримуар. Как бы там ни было, лишь кровь её рода способна проявить большинство спрятанных в нём формул и заклинаний. Но практически всё уже вытянуто из древней книги, и полезность Хилл себя почти исчерпала, зато нарастают проблемы. Пока она мечтает добраться до Морин и стать хотя бы бетой, её вредоносная личность является раздражающе мешающей и глупой. Допустить вариант, который она рассматривает, мы не можем. — Ты что-то узнал? — Спрашиваю, не совсем понимая, почему Нэнси нужно убирать — ещё недавно она была необходимым злом, не более. — Лейла ей мешает. Дональд неотрывно следит за гаммой в своей стае, отказываясь дарить внимание рецессивной барышне, что ходит по следу и мечтает его опоить, чтобы присвоить. — Откуда ты всё это знаешь? Шпионаж? Подкуп? Такие мелочи и детали, что так просто со стороны не уловить. Я чего-то ещё не знаю о тебе и твоих способностях? Лейла ведь дружит с Кайденом и Стивом, насколько помню по рассказам, они с детства вместе, и я очень сомневаюсь, что позволят кому-то гамме навредить, — вспоминаю всё, что слышал о ней. Как и тёмные глаза Лейлы, что смотрели слишком проницательно, когда мы были втроём в Ванкувере. — Нэнси глупая и внушаемая. Дональд слишком очевиден. Некоторых членов их стаи я знаю с детства, как и несколько поколений Морин. Кажется, это не самое удачное, но самое плодоносное. Трое альф чистой крови — огромная ценность. Сильвиану стоило бы гордиться и дать им власть в руки, но вместо этого он греет своим старым задом ветхий трон, отказываясь давать будущему дорогу. Ошибка. Огромная. Боюсь она будет стоить ему жизни. — Рассуждает о вожаке стаи, как о глупом мальчишке, а я снова спотыкаюсь о мысли, касающиеся возраста Акоста. — Их шаман очень жаден, а ещё мечтает продлить свою жизнь, время от времени помогая не только волкам. Мимолётно брошенное слово, после ещё туманная фраза, и полученная информация навела меня на определённые мысли, которые не подкреплены ничем, но боюсь, что я не ошибся в выводах. А, значит, Лейлу нужно сберечь для будущего вожака. Популярно объяснив Хилл, что место не вакантно, и исключив вариант с тем, что она всё же умудрится споить Дональду приготовленное зелье. Что крайне нежелательно, даже если существует вариант, что зелье не сработает и вовсе. — Потому что Дональд запечатлён? — Если следовать моим выводам и выдвинуть подобную теорию. Тем не менее, Нэнси крайне недовольна тем, что не получила второе зелье из обговоренных, когда заключалась сделка, связанная с сотрудничеством и доступом к гримуару. Она норовиста, искать иные пути и пытаться подойти или принудить было невозможно. Гримуар её защитил, ведь под принуждением кровь меняет состав, и он просто не подчиняется, так же как и владелец, волю которого решили сломить, взяв знания силой. Она должна была согласиться. — А ты коварен. — Чего никогда не скрывал, волчонок. Мне более тысячи лет, по-твоему, добродушные джентльмены с клыками доживают до подобных седин, если не прибегают к хитростям? Изучить слабости видов — священный долг того, кто собирается жить непозволительно долго. Правило номер один у древних — беречь секрет своего создания, иметь доверенное лицо, которое сохранит орудие, преданных вассалов и кровную линию. Правило номер два — быть на шаг впереди. Даже если тебе кажется, что информация лишняя или проходная, ты всё равно впитываешь её до последнего слова, ведь неожиданно это может пригодиться, пусть даже через десятки, а то и сотни лет. — Вряд ли мне когда-нибудь пригодится информация о том, что морские котики насилуют пингвинов. А дельфины имеют гомосексуальные и бисексуальные связи, сексуально активны и наркозависимы, кайфуя от токсинов рыбы-фугу, — выдыхаю, потирая переносицу. Болтать с Кристианом, конечно, интересно, но утомляет это не менее сильно, чем награждает новыми знаниями. — Кайден грозился рассказать стае о наших исследованиях, если я откажусь сделать зелье для него. — А ещё меня слишком волнует определённая тема, и я не могу ничем отвлечься, как бы ни пытался. Активность, попытка смешивать ингредиенты и выводить формулу неизменно мутируют в очередной виток рефлексии. Кайден-Кайден-Кайден… Это отдаёт безумием. Мозг будто бы в спазме. Привычная последовательность даёт сбои и выключается, стоит лишь на пару секунд отвлечься или зацепиться взглядом за мелочь, что напоминает неожиданно, конечно же, о нём. — Пусть, — спокойно отвечает, а я как под гипнозом смотрю в его тёмные глаза. — Если он расскажет, нам придётся подняться с места и уехать. Всё, что могло нас интересовать в данной стае, мы получили. Блэк как бы не сопротивлялся, отправится с нами. Исследования продолжатся. Изменится лишь локация. Сквамиш всегда был просто промежуточным пунктом. — Я не хочу, чтобы он меня возненавидел, — честно признаюсь, представляя подобный расклад и понимая, что это пугает. Безумно сильно. — Что мне делать? — Странно спрашивать совет. Странно становиться болезненно откровенным, понимая, что во мне начало говорить отчаяние. Эмоциональные качели изматывают. Я скучаю по Кайдену, скучаю по близости, по крепким объятиям и теплу, что он источает даже на расстоянии нескольких метров. Чувства испытывают мою волю. Чувства прогибают под собственным весом. Чувства неподъёмные. — Принести ему клятву. Заключённый на крови нерушимый обет-обещание — говорить лишь правду всегда и во всём. Очень радикально, даже опасно, ведь «ложь во благо» никто не отменял. Бывают ситуации, когда правда — непозволительная роскошь, что разрушит до основания с трудом заработанное доверие. Ты не сможешь ему врать. Никогда. Даже в мелочах. И это может усугубить ваши отношения в будущем. — Какое наказание у нарушенной клятвы? — Смерть, — коротко хмыкает. — В течение нескольких дней ты будешь страдать, вены медленно почернеют, доходя до сердца, и ты умрёшь. Ложь окажется ядом, что активируется и отравит тебя. Обойти это невозможно. Схитрить не получится тоже. Лазеек не существует. — Даже для тебя? — Я сам — одна огромная лазейка, волчонок, — смеётся, щёлкая зажигалкой. Красивым жестом подносит сигарету ко рту и затягивается. — Сотворённый чёрной магией вампир может умереть лишь одним-единственным способом и никак иначе. В противном случае я буду просто обречён на вечное существование. Хранить орудие, способное меня убить, одновременно и надежда, и огромный риск, что враги прознают о нём, и заполучат в итоге. — Мне кажется я люблю его, и в шаге от того, чтобы отказаться от всего вообще, если это будет его единственным условием для примирения. — Мечта уничтожить либо активировать ген внутри в обмен на личное счастье? — Считаешь неравноценный обмен? Зачем мне суть волка, если я останусь навсегда один? Второго такого, как Кайден, нет, ты же сам знаешь. После него все будут не теми — временные тени, что ненадолго задерживаются рядом. Зачем мне лес, в котором не будет его, бегущего рядом? Зачем мне быть волком? Чтобы оплакивать потерянную любовь под полной луной? — Только ты можешь ответить на этот вопрос, Лиам. Достойный ли это обмен, или ты потеряешь возможность стать полноценной особью в угоду чужому капризу? Если он любит тебя, то никогда не поставит подобное условие. Это будет страшным эгоизмом и огромной ошибкой, что в конечном итоге разрушит ваш союз. — И я прекрасно понимаю, о чём он говорит. В этом есть зерно истины, определённо. — Когда ты любишь, то ставишь благополучие другого человека выше своего. Если ты ставишь своё благополучие выше по шкале приоритетов, то это не любовь, это эгоизм в чистом виде. Ведь при наличии взаимности, оба окажутся в выигрыше, потому что каждый пожелает наилучшего для другого. — Что будешь делать, если я не смогу тебя освободить от связи со Стивом? — То же, что делал всё это время — держаться вдали, чем дольше он остаётся в неведении, тем лучше для нас обоих. Он пытается жить дальше, я сдерживаю собственную семью от мести. Если ничего не изменится, то он проживёт ещё около шести десятков лет. Что это в сравнении с более чем тысячью? Капля в море, волчонок. Мне придется просто перетерпеть и переболеть, а после — пойти дальше или же осознанно всё закончить. — Иногда мне кажется, что ты настолько откровенен со мной лишь по той причине, что после того, как получишь всё желаемое и поймёшь, что как ресурс я себя исчерпал, просто от меня избавишься. А возможно и от нас обоих, разобрав, как ты и говорил, Кайдена на органы, — затягиваюсь глубже, подкуривая, когда оказывается рядом, щёлкая перед моим носом зажигалкой. — У нас с тобой гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Ты интересен сам по себе, безотносительно к моим личным мотивам. И мне бы, на самом деле, хотелось, чтобы у вас вышло. Уникальная пара из двух очень уникальных существ. Я многое повидал, но подобного — ни разу. Нужно лишь придумать, как стабилизировать лунного волка после того, как он обретёт полную силу. И как спасти твой гениальный мозг от износа и вероятного безумия. — То есть, пробудившийся ген оборотня не спасёт меня от побочного эффекта одарённости? — Сложно сказать. Волчий ген, в большей степени, повлияет на твои физические возможности, а не ментальные. Будь оборотни оплотом разумности, так много дисгармонии у человека и зверя не наблюдалось бы. Некоторые всю жизнь проживают в вечной борьбе двух сутей, что заперты, вынужденно разделяя одно тело. Это далёкое от стабильности понятие. Существует вероятность, что в твоём случае это лишь всё усугубит. Возможно, активированный ген убьёт живущего в тебе «гения». Кто может знать наверняка? Исключительные случаи на то и исключительны, что предугадать почти невозможно. Результат может быть или феноменальным, или банальнейшим. Расстраивает ли меня услышанное? Нет. Я предполагал, что если мне всё же удастся стать полноценной особью, это сделает меня сильнее физически и даст возможность обращаться в зверя. А превращение впоследствии повысит регенерацию, выносливость, даст определённые возможности, но с умственной активностью всё либо останется на прежнем уровне, либо меня будет ждать серьёзный откат к усреднённому IQ. Пугает ли меня, что могу стать… обычным? Немного. Превосходить большинство стало привычным, само собой разумеющимся и правильным. Прогнозировать, анализировать, изучать, исследовать и делать пусть и локально, но открытия — приятно, знакомо и необходимо, в какой-то степени. Выделяться, чувствовать свою несомненную инаковость и ценность в чём-то — прекрасно, в чём-то — несколько утомительно. Но я привык так жить. Пусть и соприкасаюсь с потребительским отношением безумно часто, зато очередное открытие отзывается внутри сытым удовлетворением. И по возможности я бы с удовольствием совмещал исследовательскую деятельность в научной лаборатории с жизнью в стае и отношениями с Кайденом. Это самый идеальный, кажущийся нереальным, в свете происходящего, вариант. Но кто может мне запретить думать об этом? Кто может запретить мне желать невыполнимого, но бесконечно прекрасного? *** Две недели словно выщёлкивает из обоймы, дни, как выплавленные пули, с громким звоном сталкиваются с полом, рассыпаются в разные стороны, проносясь мимо. Ещё буквально недавно было полнолуние, мы начали своё «сотрудничество», и вот до следующей полной луны осталось тринадцать дней. Кайден по-прежнему отказывается созваниваться или держать связь с помощью сообщений, будто отсекает меня от себя всеми возможными способами, полностью контролируя частоту встреч. Приходит и молчаливо протягивает руку, позволяя проколоть вену, отказываясь от всего остального, а мне нужно многое сделать, но давить не рискую, боясь, что этим оттолкну, заставив его почувствовать себя подопытной крысой, что проживает в клетке, имея нанесённый на шерсти номер, а на лапке — маленькую бирку. Я в отчаянии. Справиться с накатывающей безнадёгой не получается. Пока он рядом, меня словно металлическую стружку гоняет из стороны в сторону за сверхмощным магнитом, сопротивление попросту бесполезно, а внутри такой силы вакханалия, что желание бросить всё и сбежать вновь начинает крепнуть. — Я не могу, Кристиан, — несколько часов в лаборатории приводят к тянущей боли в висках. Продвижений почти никаких. Я хватаюсь за всё разом, набрасывая вариации формул, добавляя по ингредиенту, рассматривая… но будто вполсилы. Не хочу, чтобы у него была возможность уничтожить нашу связь, во мне всё протестует и противно ноет. Я не хочу, чтобы он избавился от меня, как от мешающего, навязчивого, ненужного мусора. Я не хочу, чтобы мы стали окончательно, навсегда, безвозвратно чужими. Мне больно. И я не хочу смаковать эту боль, я хочу её прикончить. Только с каждым днём понимаю всё чётче, что становлюсь слабым как никогда, расфокусированным и потерявшим концентрацию, а это скажется крайне губительно и на проектах, и на мне, на будущем как таковом. Пока я полезен, передо мной открыты самые редкие, исключительные двери, стоит лишь стать проходным расходным материалом, как это изменится в мгновение ока. — Не могу. Принуждать его невыносимо. Он не хочет быть здесь. Он не хочет помогать. Он не понимает важности множества вещей, которыми мы заняты, считая, что к нему относятся как к подопытному зверю, сравнивает себя с помеченной крысой. Это не помогает ни продвижению в исследованиях, ни в налаживании отношений. — Именно поэтому ты медлишь и кроме крови не делаешь ничего? — Спрашивает, откинувшись в кресле, снова курит, снова вальяжно и расслабленно. Как будто в его жизни ни черта не происходит. А глаза багровые, тёмные, почти чёрные. Глаза голодные. Он отказывает себе в крови по какой-то причине. Изводит. А я не понимаю, зачем. Я не понимаю вообще ничего в последнее время. — Найди кого-то ещё. Привлеки человека. Взгляд со стороны может здорово помочь, я поделюсь частью своих формул и предположений. Может с ним Кайден согласится работать, и вы преуспеете, я могу дать так много своей крови, сколько вам только нужно, для попыток разработать для него зелье, чтобы разорвать установленную связь. — Отбрасываю прозрачный экран-очки от себя. Стаскиваю резинку, распуская волосы, запуская в них пальцы и до лёгкой боли массируя уставшие натянутые прежде корни. — Я не могу, серьёзно. Соберу вещи и улечу куда-нибудь. Не получилось ничего, так бывает. Кайден уникален, ты знаешь, что с этим делать, если он согласится. А я отупел, Кристиан. У меня в голове то звенящая пустота, то он. С переменным успехом вспыхивают части формул. Создам сыворотку, чтобы уничтожить ген внутри, стану человеком, найду себе место на кафедре, буду преподавать. Если не попаду в психиатрическую клинику или не выйду в окно из-за собственного потёкшего, как расплавленный сыр, мозга. — Ты — уникум. То, что ты уже успел сделать — потрясающие вещи, с эффективностью более чем в восемьдесят пять процентов! До тебя ранее никто не был способен на подобное. Это великий дар, — покачивает головой, выбрасывая сигарету в окно. — Величайший, Лиам. То, что твой разум цепок именно в нужном нам направлении, настоящее везение. Ты не полиглот, что десятками изучает языки, ты не творческая натура, что запойно рисует картины, пишет музыку или сочиняет стихи. Ты — учёный, что способен сделать невероятные открытия, которые помогут не только оборотням, но всему миру сверхсуществ. — Я устал. — Тебе плохо, я понимаю. И облегчить твои страдания я не могу. Но ты знаешь, как велика наша цель, насколько она важна, и как мало у нас остаётся времени. Не время сдаваться. Не время отступать. Без тебя рухнет всё. — Не рухнет, — хмыкаю, потирая виски, прикрыв глаза. — Не рухнет, просто замедлится. Но ты достаточно умён, чтобы найти мне замену. Найти подходящий вариант и закончить. В самом деле незаменим тут лишь Кайден — не я. — Ты снова раскачиваешься на эмоциональных качелях. Потеряв мотивацию, проваливаешься в минус. Но следом за падением будет подъём. За беспроглядной темнотой ночи — озарённое солнечным светом утро. Вслед за болью приходит облегчение, когда она утихает. — Как ты живёшь, зная, что тот, кого ты любишь, хотел твоей смерти? Пошёл на это? Как можно думать хотя бы о чём-то ещё, понимая, что целый мир, который видишь в глазах другого человека, для тебя навсегда закрыт? Меня сводит с ума мысль о том, что тогда на дороге Кайден хотел, чтобы я разбился, — признаюсь, приоткрыв глаза, смотрю сквозь спутавшиеся ресницы на серьёзное лицо Акоста. Вижу, как нахмурен его лоб, как он недоволен услышанным. — Я ехал к лесу, понимал, что начинается дождь, и следует сбросить скорость. Но меня потянуло посмотреть в сторону, что-то внутри дёрнуло, и я увидел лунное сияние его глаз вдалеке и не справился с управлением. Просто потерял контроль и над мотоциклом, и над телом. Но меня не оставляет это чёртово ощущение, что Кайден этого хотел. Что он ждал, что он жадно всматривался в тот короткий полёт, что ему приносило удовольствие осознание, что, вероятнее всего, я в минутах, а, быть может, и вовсе в секундах от смерти. — Ты не прав, волчонок, — выдыхает Кристиан, но я не верю ему. — Первое же, что я почувствовал, стоило ему оказаться рядом с нами тем поздним вечером — страх, ужас, отчаяние, беспокойство, а уже после пришла ревность и ярость, но там же сквозило облегчение. Он не хотел твоей смерти. — Не хотел, — тихо повторяю. — Хочет — так будет правильнее, я ведь выжил. — Лиам… — Брось, от того, что ты говоришь обратное, я не прекращу так считать, ты же знаешь, — стаскиваю халат с плеч, веду шеей. Откидываю на спинку стула. — Я не знаю, что делать. У меня не осталось вариантов. Я даже не знаю, чего я теперь хочу. Мечтал всю жизнь стать полноценным или человеком, или волком. Теперь не хочу ничего. Мечтал о значимости, об открытиях, о том, чтобы углубиться и узнать, что собой представляют оборотни, изучить их до мелочей. Помочь нам всем одновременно. А теперь только пустота внутри и желание то ли забыть навсегда всё, через что прошёл, то ли просто исчезнуть. — Отдохни. Возьми себе пару недель. — Ты же недавно говорил о сроках, — хмыкаю, делая почти судорожный выдох. — Мы и без того замедлились очень сильно. За эти недели, если бы на руках были все исследования, и я мог сравнить показатели крови, выносливость, влияние веществ на его организм и многое другое, мы бы наконец-то хотя бы минимально продвинулись. Без него я не могу сделать почти ничего. Кроме слепых попыток, надеясь, что мне просто повезёт. — Лучше мы сделаем это позже, чем не сделаем вообще. Ты выгораешь, впадаешь в апатию и депрессию, и, в конечном итоге, лишь приблизишь себя к нежелательному, но очень вероятному исходу — психиатрической лечебнице. Твой разум должен быть стабильным и работающим как механизм, сейчас он начинает давать сбои, шестерёнки двигаются с перебоями, ещё немного, и начнётся что-то непредсказуемое, и тогда неизвестно, что произойдёт. Природа гениальности очень коварна. Люди не выдерживают в разы меньшее, чем ты. Многие сгорают ещё подростками. Ты дожил до двадцати пяти. Спасает ли тебя рецессивность, или ты в шаге от закономерного исхода? Кто знает на самом деле? — Ты удивишься, но мне внезапно похуй. Может, я уже спятил? — Спрашиваю и затягиваюсь глубоко, когда слышу щелчок его зажигалки. Выдыхаю дым, глядя на него в упор. Упираюсь бёдрами в металлический стол, наслаждаясь никотиновой горечью. На вампире сегодня рубашка, привычно распахнутая почти до пупка. Подтяжки и сидящие идеально по фигуре клетчатые брюки. Высокие ботинки, небрежно расшнурованные. Собранные в свободную петлю волосы и кожаные перчатки делают его вид хулиганским и броским. — Все вампиры, которых я встречал, носят кольца дневного света, за редким исключением — особые кулоны или браслеты, серьги. У тебя нет колец. На шее постоянных украшений тоже. Браслеты бывают, но меняются. Где твоя защита? — Серьга для меня более удобный и приемлемый вариант, пусть и несколько опасный, ведь он известен тем, кто способен меня убить, — поддевает пальцами продолговатый лунный камень, что на тонкой серебряной петле вдет в его правую мочку. — Около двухсот лет назад сменил на более современный вариант, раньше была чуть более вычурная и длинная, мешалась и путалась в волосах. — Тебе идёт, — честно говорю, рассматривая серьгу, что видел много раз, но не обращал на неё внимания. Она простая, обычная, ничего броского, может, потому и ускользает из фокуса. — Благодарю, — расплывается в улыбке. — Ладно, я бесполезен, толку от меня здесь нет никакого, нужный нам волк сотрудничать не торопится, так что я пойду закинусь парочкой банок пива и попробую поспать, хотя даже с этим у меня теперь проблемы. — Я бы так не спешил на твоём месте, — тянет и переводит взгляд мне за спину. — Добрый день, мистер Блэк, — звучит напевно, а я побеждённо опускаю веки, во рту начинает горчить и не от никотина, к сожалению. Сигарета прилипает к губам, а пальцы начинают дрожать. Предательское тело обдаёт мурашками. Я не знаю, как давно он здесь и как много слышал. Знал ли Кристиан о его присутствии, а если знал, то почему не остановил меня? Или хотел, чтобы то, что было мной озвучено — было услышано? Но не вампиром, точно не им. Кайден говорил мне не играть с ним, но сейчас я чувствую, что именно мной играют. И это отвратительное ощущение. А ещё — бесконечно беспомощное. — Был, пока я не оказался в этом месте, — сочность хрипотцы и знакомые раздражённые нотки в его голосе впиваются в меня словно колючки, что запутались в шерсти. Неприятно, и вместе с тем я не могу не насладиться даже такими крупицами. — Ты ведь лучше меня умеешь брать кровь, — обращаюсь к Акоста, намекая, что во мне тут нет нужды, и я могу сбежать. Нервная система не в порядке. Я измотан. Мне плохо. Морально, в первую очередь. Череда откровений высосала. Близость Кайдена лишь мучит, даже просто смотреть на него не хочется сейчас, не рискую ни оборачиваться, ни как-то его приветствовать. Нет на это сил, ни капли. — Сделаешь пробу, я завтра всё сравню. Мне просто надо… — тише добавляю, встречая почти чёрные глаза с тёмным кровавым оттенком, что плещется вокруг крошечной точки зрачка. Мне просто надо. Свалить. Мне просто надо. Сбежать. Мне просто надо. В одиночестве себя выполоскать, возможно, поорать на равнодушные стены или срочно разыскать объявление и купить мотоцикл, чтобы насладиться свободой и ветром. Или сесть в машину и уехать поближе к лесу. Мне просто надо. Тишины. Каплю покоя. Пока не доломало, пока не докрошило, не перемололо окончательно. Рюкзак подхватываю, не поднимая глаз, телефон со стола забираю, крепко сжимаю до онемевших пальцев, двигаясь к дверям и желая проскользнуть мимо стоящей фигуры, иного места точно нет, где он мог бы всё это время стоять, вслушиваясь в мои откровения. Я не знаю, что конкретно до него долетело, я не знаю, как много, я не знаю, как давно он тут стоял, я не учуял, я просто слабая дельта — слабая и мешающая — и у меня всего пара шагов и до выхода из лаборатории, и до истерики. — Стоять, — угрожающе, с тихим рычанием, с твёрдым запретом. Приказом, а тело как вкопанное останавливается впереди моих мыслей. Он выставляет передо мной руку, вцепляясь пальцами в дверной косяк, а я смотрю, как его когти начинают оставлять вмятины, смотрю на внутреннюю часть локтя, из которой брал кровь, на то, как вены оплетают предплечье. На пальцы его длинные, помня, как горячо они меня касались, как горячо двигались во мне. Как, сука, правильно. Не хочу поднимать глаза. Не хочу. Не могу. Это сильнее меня. И без того от тоски разрывает на чёртовы клочья. Если увижу в его неоново-голубых радужках мерцание из безразличия и злости, захлебнусь отчаянием окончательно и бесповоротно. — Если не хочешь, чтобы кровь брал вампир, тогда её возьму я. В понедельник, — произношу в надежде, что за эти дни мне полегчает. Впереди пятница и два выходных, передышка не помешает. Напряжение слишком зашкаливающее. Они оба сильны. Я же сдаю позиции, меня не хватает уже. — Ты собрался брать кровь у стены? — Спрашивает вкрадчиво, а у меня вдоль позвоночника стекает дрожь. Мурашки колкие, мурашки сумасшедшие, мурашки почти болезненные обсыпают чересчур обильно от понимания, насколько он близко, раз я слышу его запах, что начинает медленно заполнять меня изнутри. Холодный, сладковато-цитрусовый, чуть цветочный и пряный. Мускус, который насилует мои лёгкие, словно он трахает им. Не тело — членом, так ноздри — наркотически прекрасным ароматом. И это блядская пытка. Боже… — Потому что сейчас ты явно с ней говоришь, — добавляет следом, вынуждая меня впервые за сегодня на него посмотреть. И это, как и всегда, убийственно. Его ресницы, от которых я становлюсь безумным. Чёрные, густые, прямые и длинные. Вечно спутанные. Красивые, просто нереальные. Его глаза, что наливаются неоном, сама луна на меня смотрит, заполняя радужки. И у меня слабеют ноги, слабеет всё тело, слабеет воля, когда он так близко, когда на поводке взгляда удерживает, когда вот так мощью своей подчиняет. Я просто ничто. Мгновенно. — В понедельник, Кайден, — пытаюсь не выдать волнение, ровно повторяя, глядя в его глаза. — Сейчас, — даже не сомневался в том, что он будет давить и настаивать на своём, мучая. — Что помимо крови нужно? — Я бы вздёрнул от удивления бровь, если бы на подобную реакцию была хотя бы крупица сил. И если он подобное спрашивает, значит слышал достаточно много. А это печально и очень, крайне нежелательно в нашем случае. — Что ты хочешь? — Странно звучит, ответ очевиден, только он спрашивает явно о другом. — Что ты можешь дать? — Это не ответ, — недовольно звучит, слишком недовольно. — Конкретнее, дельта, — снова указывает на моё место, что иерархически ниже плинтуса для таких, как он. Я просто дефектный, он — идеал. Точка. Неприятно. — В зависимости от того, как много свободного времени у тебя есть. Исследовать можно любую часть твоего тела. Магнитно-резонансная томография, чтобы детально изучить мягкие ткани. КТ. Провести тесты слуха, зрения. Выносливость, испробовав различные способы нагрузки. Тело человека, тело зверя. Биологические жидкости. Многое, Кайден, — перечисляю, не выдерживая его взгляда и отводя глаза в сторону. Делая вид, что мне безумно важно узнать — который час, глядя на загоревшийся экран смартфона. — Парно лучше всего, — подаёт голос Кристиан. — Чтобы было с чем сравнивать в процентном соотношении. Вы можете пройти все этапы исследований вместе. — Это смешно, он сильнее меня во много раз, тест на выносливость я просто не пройду, — поворачиваюсь к Акоста. — В этом и смысл, мы увидим, насколько, Лиам. — Хорошо, — сразу же соглашаясь, не видя смысла в споре. — Я могу начать, завтра продолжим с Кайденом, сейчас можно просто его отпустить, — чтобы не чувствовать, как он прожигает меня насквозь взглядом. — Спешишь от меня избавиться? — Слышу недовольное сбоку. Разумеется, он услышал ровно то, что захотел. Разве могло быть иначе? Это не детка, это невыносимое существо, что наслаждается тем, как меня прогибает от его близости, чувствует ведь всё, не может не. — Значит, начнём с тебя. В таком случае, вы прекрасно справитесь вдвоём. И МРТ, и КТ Кристиан сделает без проблем, как и проверку слуха и зрения. Тест на выносливость — не проблема, не буду вам мешать, — просто отпустите меня, дайте уйти, я свихнусь скоро. Я не выдерживаю. — Ты меня в это втянул, — раздражение можно вычерпывать из его интонаций не ложками — половниками. — Теперь сбегаешь, сбрасывая всё на вампира? Или ты не настолько гениален и способен, как рекламировал? — Прокатывается по самооценке, провоцирует. И мне есть, что ответить, конечно же, есть. Но я молча встречаю его взгляд. Молча отбрасываю рюкзак к стене. — Дашь мне выйти, или мы простоим здесь до рассвета? — Спокойно спрашиваю, выразительно посмотрев на его руку. — Убери, если мешает, — выдыхает, дёрнув верхней губой, оголяя удлинившийся клык. Заставляет прикоснуться, заставляет сделать то, чего сознательно избегаю, заставляет ощутить жар его кожи под пальцами, заставляет напирать, чувствуя, как его рука проскальзывает по моему телу, проходится по рёбрам и боку, задевает локоть. И даже это — испытание. Трогать его — испытание. Кабинет с оборудованием огромный. Нет смысла в разделении территории на несколько помещений. Аппараты для УЗИ-исследований, МРТ, КТ, рентген и многое другое находится разделённым простыми ширмами в виде плотных белоснежных штор на крупных металлических кольцах. И в этот кусок ткани мне хочется завернуться как в кокон. Просто спрятаться от пары глаз, что сводят с ума, отслеживая каждое моё движение. И если раньше в чётком фокусе его взгляда мне было кайфово, я любил это внимание к моему телу, получал удовольствие от наблюдения, то сейчас неуютно. В кабинете мы проводим очень много времени. На МРТ всего тела уходит полтора часа. Аппарату необходимо сделать множество послойных срезов. Контраст я решаю не применять, не видя в этом смысла. Мы не ищем в его организме очаги заболеваний, метастазирование или пороки развития. На КТ уходит ещё двадцать минут. Я знаю, что у Кайдена нет никаких проблем со зрением, но на полное исследование его глаз уходит почти два часа, пока я рассматриваю и роговицу, и кристаллик, и радужку, с удивлением отмечая, что она будто выжжена, словно карий пигмент выгорел изнутри. Его глаза должны были быть такими же тёмными, как у членов стаи. Быть может, и вовсе почти чёрными. Я вижу этот контур, маленькие несущественные неровности по контуру и возле зрачка. Вижу оттенок, будто тень, который даёт понимание, что цвет его глаз изменён. Понятное дело, что не им, а природой, но его уникальная сила изменила его внешне. Выделила из остальных. Кристиан же решает сесть и заняться расшифровкой МРТ и КТ, пока я до мельчайших деталей изучаю глаза, которые заклеймили мою душу. Стараясь дышать глубже и реже, чтобы не вело как пьяного от любимого запаха. Чтобы не насиловало меня желание прикоснуться, оказаться ближе, спровоцировать контакт. Кайден всё время молчит. Мы оба молчим. Я лишь изредка прошу занять определённую позу. Смотреть, двигаться или не двигаться, дышать или не дышать. После зрения занимаюсь его слухом, вынужденный аудиометрией измерять чувствительность его ушей. С удивлением отмечая, что острота его реакций просто феноменальна. Я уже исследовал оборотней, вампиров, людей, многих… но такие показатели ошеломляют. Он весь ошеломляет. Его сила, строение тела, более плотные кости. Более крепкий мышечный корсет. Крупнее сердце, увеличенные камеры, шире артерии. Невероятное зрение, позволяющее ему — словно он имеет особые встроенные линзы — видеть мельчайшие детали с огромного расстояния, стоит лишь сосредоточиться. Возможность видеть в темноте не менее чётко, чем в дневное время. Способность слышать за сотни метров при желании, а то и за десяток километров, когда позволит себе частичную или полную трансформацию. Ведь волки слышат сородичей — их вой — за десять, а то и пятнадцать километров, обмениваясь информацией. Мы проводим рядом много часов, я успеваю устать, но когда Акоста предлагает перейти к нагрузкам, не отказываюсь, а стоило бы. Я пусть и не простой человек, но не бессмертный, а самочувствие и без того отвратительное. — Давай, вставай на беговую дорожку тоже, — криво ухмыляется. — Без духа соперничества бежать изо всех сил не так интересно, слишком недостаёт мотивации, — смотрит на меня, а мне бы огрызнуться, но вместо этого скидываю и перчатки, в которых всё это время работал, и халат, с сомнением глядя на Кристиана. — Какой в этом смысл? Логичнее соревноваться вам двоим, а не мне вставать в пару, — морщусь, но позволяю ему приклеивать датчики на места пульсовых зон. На груди несколько штук, и под грудью столько же, чтобы оценить выработку лактата, соотношение повышения частоты сердечных сокращений по мере нарастания скорости и продолжительности теста. К спине тоже крепятся датчики. На сгибе локтя манжет для измерения давления. — Давай с короткой и наращивать по минуте, на среднюю или длинную я сегодня не способен, в понедельник попробуем. — Маску? — Одинаковые условия для испытуемых во имя чистоты эксперимента, Кристиан, иначе в чём смысл? — У тебя была бы минимальная фора, — хмыкает и отходит от меня, забирая из рук Кайдена его футболку. — У него даже не собьётся дыхание за пару минут бега, бессмысленно, — дыхание у детки не сбивалось никогда, разве что во время секса, когда он слишком отдавался ощущениям и не контролировал количество вдыхаемого кислорода. Тогда он хрипел и подавался или двигался у меня внутри с безумной скоростью. Ускорялся пульс, но задыхаться? Не припоминаю… И вспоминаю подобное слишком невовремя. Смотреть же в его сторону не то, что не спешу — категорически отказываюсь. Таймер установлен. Как только он обнулится, нам нужно будет начинать. Стартовать не хочется. Будь во мне в разы больше самолюбия, этот тест я бы посчитал действительно унизительным, потому что в сравнении с параметрами Кайдена, я буду до отвратительного слабым и посредственным. Не оборотень, не человек. Застрявшее между нечто. Таймер установлен, и он приближается к нулю. Взгляд сбоку ощущается острее. Он в метре, на такой же дорожке. На нём лишь джинсы и выданные нам Акоста кроссовки для удобства. А я как идиот прогоняю мысль о том, как хотел бы подойти к нему сзади и поцеловать каждый виток тату, что тянется по позвоночнику. Таймер тикает не только на табло, таймер у меня внутри, только цифры смазываются, время до взрыва не определено и постоянно то обнуляется, то снова накидываются сверху то ли часы, то ли недели — понять сложно. А я как придурок пытаюсь держать лицо. Часы рядом с ним — почти в тотальном молчании — невыносимая пытка. Вот он — протяни руку и коснись. Но такое чувство, что расстояние лишь нарастает. Увеличивается не на дюймы, а на километры. И мне становится жутко, что в скором времени мы исчезнем с горизонта жизни друг друга навсегда. Потерять его — больно. Жить без него — тускло и холодно. Речь давно не идёт лишь о физической тяге, не только во влечении дело, не только в желании ощущать его всем своим существом. Хочется не столько секса или интимности касаний, как особой близости. Тепла, что излучали его глаза, жара, что от него ко мне тянулся и согревал, словно огромное солнце. Я во взгляде черпал магию самой луны, но она холодна… Кайден сам по себе воплощение иного светила. Или же сразу двоих. Слишком мощный. Слишком делающий меня зависимым от него. Без Солнца жизнь на Земле исчезнет навсегда. Начинает казаться, что без Кайдена я исчезну. Таймер обнуляется. Тело само приходит в движение. Мысли растекаются, словно их расплавило. Отчаяние, беспомощная злость, нужда на уровне первобытных потребностей, жажда что-то хотя бы себе доказать, отсекают меня от окружающего пространства, пока я срываюсь на бег, выжимая скорость, словно выкручиваю как мокрое бельё, свои мышцы. Звуковой сигнал-оповещение о том, что нам нужно ускоряться, кажется насмешкой. У меня начинают ныть мышцы, сердце колотится в груди как сумасшедшее, всего лишь минута, а я чувствую себя выдохшимся. Но несмотря ни на что начинаю стараться сильнее. Рваться вперёд больше, сцепив зубы и прикрыв глаза. Звуковой сигнал как пушечный выстрел. Моя спина мокрая, пот стекает и по вискам, но я продолжаю. Мышцы каменеют, мне кажется, что ещё немного, и я не выдержу. Становится неважным, какая скорость у Кайдена, его мне всё равно не обогнать, как бы я не стремился к этому. Если бы я стремился, а я не стремлюсь. На пятой минуте мышцы начинает максимально сводить, выброс молочной кислоты заставляет тело наливаться тяжестью. Икры болят, я честно стараюсь, но понимаю, что помимо сердца, которое сейчас выскочит через глотку, я просто въебусь в саму дорожку и упаду, потому что помимо сбившегося дыхания начинает кругом идти голова. Пытаюсь остановиться, показывая перекрещенные руки, потому что всё, наступил предел. Это максимум, что я способен из себя выжать в данном состоянии. Резко обрывать движение нельзя, поэтому сбрасываю скорость, переходя постепенно на ходьбу. Чтобы после сойти с дорожки, вцепиться в её поручень и пытаться отдышаться, склонив голову и борясь с накатывающей тошнотой. Дыхание выровнять сложно. В глазах тьма пульсирует, то приближаясь, то отступая. Переборщил, знаю. Но время не отмотаешь, сделанного не воротишь. Мне стоило вообще отказаться от теста. — Лиам? — Слышу сбоку, чувствую ледяное касание к подбородку, крепкую хватку пальцев, что приподнимают моё лицо. — Присядь, — быстро отсоединяет все датчики и помогает дойти до лавки у стены. Пока у меня всё смазывается, и я плохо ориентируюсь в пространстве. — Это же тест, а не гонка на выживание, ты мог сказать, что тебе нехорошо и ты не готов, — назидательно, нравоучительно и конечно же, мудро звучит. Только не действует. — Я же говорил, что устал, — выдыхаю хрипло, во рту пересохло, губы пульсируют в такт сердцебиению. — Ты мог отказаться, — разумно, но поздно. — Я много чего мог, — слабо огрызаюсь, в груди покалывает и сжимается в колючий ком. — Пей, — слышу совершенно иные интонации и понимаю, что не Кристиан говорит, а Кайден, как и бутылка с водой рядом с лицом — его рук дело. — Ему не вода нужна, а кровь, чтобы восполнить энергию, — хмыкает Акоста, а я из последних сил заставляю себя держать открытыми глаза, что позволяет заметить, как перекашивает Кайдена от зрелища прокушенного клыками запястья вампира, что протягивает мне свою руку, чтобы я пару глотков его крови выпил. — Отвали нахуй, — рычит и, схватив запястье с крупными алыми каплями, что успели выступить, отбрасывает от меня словно ядовитую змею. — Ему станет легче, Блэк, моя кровь ему не навредит, или тебе нравится видеть его в таком состоянии? — Провоцирует его Кристиан, а я отпиваю воды, с трудом проталкивая по глотку в сузившуюся глотку. Сидеть на лавке неудобно, хочется откинуться и лечь, вытянуть ноги и запрокинуть кружащуюся, мутнеющую голову. — Отвали нахуй, вампир, я повторять дважды не буду. — Как знаешь, — цокает и тянется ко мне, но Кайден снова не позволяет. — Я просто отнесу его в кабинет, там есть двуспальный диван, отоспится и будет в порядке, или к нему теперь прикасаться нельзя ни при каких условиях? Что-то я не помню, чтобы ты слишком возмущался, когда я спас его от смерти на дороге. Как и не наблюдал тебя рядом всё это время, чтобы контролировать количество угроз, которые могли бы его настигнуть. Может мне припомнить царапины на его шее? Как думаешь, каким волшебным образом они зажили так быстро, почти не оставив следов? — Намекает на силу своей крови, на тайну, которую никому ранее не стремился раскрыть, что говорит громче слов насколько сильно он злится. — Раз уж ты вспомнил о Стиве, может, мне стоит сказать ему, что трусливый кровосос жив, и он зря всё это время терпит истязания альфы? Он думает, что ты мёртв. — Прекрасно, оставим всё на своих местах, — Акоста в ярости, я не сказать, что слишком с ним близок, но успел узнать по реакциям и интонациям, когда он на грани срыва. И сейчас вампир как никогда близок. — Помоги ему сам, или я прекращу относиться с пониманием, Кайден, и буду игнорировать твои пожелания, требования и чувства. Мне будет всё равно, насколько ты против, я сделаю так, как посчитаю нужным. Потому что могу. Я и не мечтал ощутить его тело рядом в ближайшее время. Сильные руки, что подхватят, словно я ничего не вешу, и прижмут к себе. Влажная кожа, раскалённая, терпко-пахнущая, солоноватая… если бы мне только было позволено влипнуть в неё губами. Веки опускаются сами, всей моей смелости хватает лишь на то, чтобы уткнуться лицом в его шею, так удачно оказавшуюся рядом. И если мне нужно доводить себя до изнеможения, чтобы оказаться в его руках, я готов каждый день истязать себя, только бы чувствовать настолько близко. Сердце частит. Не до конца понятно — только ли моё, потому что стук в его груди такой же оглушительный и быстрый. И мне так хочется обнять его шею, прижаться сильнее и телом, и губами. Впиться в него пальцами словно клещами, чтобы не смог от себя отодрать. Прилипнуть как на суперклей. Намертво. Дыхание не восстановилось. В груди всё ещё скованно и дискомфортно, каждый глоток воздуха — шершавое нечто, царапающее лёгкие. Боль глухая, слабая, но ощутимая. Будь я человеком, вероятно, схлопотал бы сердечный приступ, а быть может это он и есть. Рецессивность спасает, пусть и не сильно. Не спасает близость Кайдена. Меня лишь сильнее бросает в жар, он как огромная раскалённая печь, разница температур как никогда остро чувствуется. Как и тихий рык, когда, подойдя к дивану в рекордные, по моему мнению, сроки — а мне бы хотелось побыть с ним подольше — укладывает и нависает на десяток секунд сверху. А я нуждаюсь хотя бы в слабом оттенке небезразличия в его глазах, но вижу лишь злость, что граничит с яростью. Либо, ослепнув, перестаю различать чувства и эмоции, которыми он наполнен. Либо там и вправду больше ни черта для меня не осталось. Выгорело всё. Выцвело. Исчезло. И я не хочу это видеть. Отказываюсь. Беспомощно опуская веки, лишаясь его рук и присутствия, впиваясь себе короткими ногтями в бицепс. — Его трясёт, — а мне плевать. Пусть и колотит довольно ощутимо. А лба касается ледяная рука вампира, что после слов Кайдена оказывается рядом. — Я предлагал дать ему крови, симптомы ушли бы намного быстрее. А так придётся ждать, пока он уснёт, а на восстановления потребуются часы. Он — дельта, немного сильнее человека. Ты забываешь, насколько они могут быть хрупкими. — Свали нахуй, вампир. — Чёртовы альфы, какие же вы упрямые долбоёбы, и совершенно не тогда, когда это действительно нужно, — не ошибусь, если решу, что Кристиан ушёл так быстро, словно в небе мелькнула молния, если судить по щелчку двери в лабораторию. Не ошибусь, если решу, что он взбешён просто запредельно сильно, и мне не в чем его винить, в данном случае. От его крови я бы не отказался. Да, состояние было бы пьяным, одурманенным и чуть возбуждённым, что рядом с Кайденом — критическая отметка, но зато не так ебашило бы по телу усталостью, болью и спазмами. Мышцы сводит, икры каменные, меня трясёт, сердце всё ещё не восстановило ритм, а дышать выходит не так ровно, как хотелось бы. Но… — Пей, — слышу тихий шёпот и ощущаю горячее дыхание, чувствуя мокрые губы на своих. Неожиданно настолько, что вздрагиваю всем телом, в откровенном шоке, потому что ожидал чего угодно, даже его внезапного ухода, только не поцелуя с привкусом крови. Я знаю, что его кровь сильна. Она не действует, как вампирская, но тоже способна помочь. В особенности — кровь лунного волка. Он и без того взбудоражил мою суть, заставив её пробуждаться, улучшить моё физическое состояние сумеет тоже. — Пей, — звучит почти отчаянно, у меня в ушах шумит, я с трудом разбираю сказанное им, не до конца понимая: это реально, или я провалился в бессознательное состояние. Губы горячие, такие горячие, боже… такие гладкие, мягкие, упругие и пьянящие, словно он поит меня вином. Я без сил, мне довольно хреново, но отказаться? Ни за что. Всасываю в рот его язык, всасываю, чувствуя, что позволяет, придвигаясь ближе, всасываю, получая по капле его кровь в своё тело, пряную, терпкую, солоноватую и бесконечно горячую. Я ощущаю каждый глоток, что стекает по моей глотке, ощущаю, как она опускается ниже, как распределяется в моём теле, как смешивается, проникая в вены. Губы мучающие, вкусные-вкусные, я так по ним скучал, что хочется как ребенку разрыдаться, начать хныкать в его рот, и тянуть на себя руками за шею, впиваться пальцами в его затылок, чтобы ещё ближе. Ещё и ещё. Потому что мало. Очень мало. До смерти мало. Я жить не смогу, просто не выдержу, если сейчас отстранится и бросит меня в одиночестве. Отстраняется на секунду и снова прижимается, не давая сделать вдох. Снова прокусил свой язык клыками — поток крови становится сильнее. Но он не только позволяет пить себя, он ещё и ласкает губами, он не просто позволяет всасывать свой язык, он им в моём рту активно орудует. Неспешно, глубоко, горячо и очень влажно. А меня так ведёт, что кажется тьма к себе всё же утянет. Переутомление, истощение и моральное, и физическое, измученная нервная система, эмоциональные качели, плохое питание и ещё более отвратительный сон накрывают. По одиночке это всё возможно вытянуть, но, когда они сливаются воедино — для такой слабой дельты как я — почти без шансов. — Я люблю тебя, детка, — в его губы выдохом, чувствуя их влажность и мягкость. — Я без тебя не могу. — Прежде чем утаскивает в вязкую спасительную тьму, где есть лишь размеренность дыхания, успокоившееся сердце и покой. Меня словно укутывает в огромное пушистое одеяло. Утаскивая туда, где нет места горечи, отчаянию, боли и тоске. Уносит из реальности на волне накрывших чувств, что смешались с непреодолимой усталостью. Мне хотелось бы прошептать очередное «прости», попросить вернуться ко мне, крошечный шанс, чтобы начать всё заново. Без тайн, без секретов, недосказанности и всего остального. Нараспашку целиком, как бы от правды временами не было больно. Мне бы хотелось всё же коснуться его шеи или затылка, обнять и почувствовать близость всем телом. Я так по нему истосковался, так соскучился. Невыносимо. Боже… Мне бы хотелось многое, повторить сказанное ему в глаза, я не боюсь, мне достаёт смелости озвучить чувства. Пора. Достаточно этого хождения по тонкому льду, под которым не ледяная вода, а смертельно опасные мины. Я устал от дерьма, что происходит с нами. Мне нужно понимание окончательного разрыва или существующего шанса исправить ситуацию. Я готов бороться за нас. Готов ради чувств, что сделали моё сердце чувствительным. Чертовски хрупким — хрустальным. Я готов. Если он позволит. Готов. Если это нужно ему. Готов, только тьма в объятия утаскивает всё глубже, то ли давая так необходимую мне передышку, то ли спасая от вероятной ошибки с обеих сторон, то ли не позволяя услышать, что он ответил. Скрывая от меня прозвучавшие слова, словно они могли бы меня уничтожить.