Нейромедиатором по струнам души

Такое чувство, что мне показалось, просто привиделось или приснилось произошедшее. Стоя под струями тёплого душа, смывая с себя пыль и пот, намыливая местами чуть воспалённую оцарапанную кожу, доставая из волос мелкий мусор, я всё ещё не верю, что и правда был в лесу. Мы приходим в город утром. Я рассказываю ему всё. Срывая голос. До хрипа. Абсолютно всё — до мелочей — выкладываю, больше не останавливая себя хотя бы минимально. Чужие это тайны или нет. Важные они или не очень. Стоящие или не особо, я рассказываю вплоть до незначительных разработок, которыми занимался эти годы, описываю действия зелий, опытов, что мы проводили, и участников огромного эксперимента. Кайден вопросов почти не задаёт, но его внимательный взгляд на мне, словно наведённое дуло заряженного пистолета, и потому мой пульс неумолимо разгоняется и частит, а губы пересыхают, во рту пустынно до самой глотки. Мы приходим, когда все как раз активно отправляются на рабочие места. Город оживает. А у меня внутри всё наливается онемением, будто в кровь впрыснули лидокаин, и я не чувствую ни боли, ни вины, ни тоски — сплошное ничто, которое вычерпываю из неоново-голубого взгляда совершенно нечитаемых, безразличных глаз. Мы приходим, а я в молчании, что густеет между нами, теряю все свои мысли. Кончики пальцев прекращают зудеть, я не тянусь прикоснуться, не зову остаться рядом, не прошу ничего, меня выжало до капли в череде бесконечных разъяснений, дав понимание, что не вернуть ничего. Не в ближайшее время. Потому что детка… Кайден категорически против, а насильно навязывать своё общество — последнее, что мне хотелось бы делать в его отношении. Я не спрашиваю: придёт ли он в полнолуние к моей двери, держать ли её для него открытой. Мне очевидно, что нет. Ему рядом со мной не намного проще, чем мне рядом с ним. Только если я схожу с ума от жажды прикоснуться, от невыносимой тяги и острого желания, накрывающих эмоций и заставляющих терять голову чувств, то в нём кипит обида, он зол и непримирим, не видит варианта разрешения ситуации, в которой мы оказались, кроме того, чтобы попробовать разорвать эту связь, нас обоих освободив. Только в момент, когда он озвучивает это, меня толкает под огромные жернова, перемалывая в блядскую пыль. Я понимаю, что в нём горит желание, схожее с тем, что подпитывает Кристиана, что они оба надеются суметь дальше жить, прекратив эту чёртову пытку. Но Акоста страдает так несколько лет. У нас же срок с Кайденом в жалких полгода, а уже всё рушится, словно построено было изначально на прохудившихся сваях. День оказывается бесполезным, пустым, вырванным из рабочих будней, бездарно потраченным. Я передвигаюсь словно в полусне, будто у меня интоксикация, странное отравление, только не удаётся понять — чем. Тошноты нет, диареи тоже, но общее состояние отвратительное, в голове вакуум и пульсирующий противный жар, а мозги начинают плавиться. Ближе к ночи понимаю, что снова стою у окна, как прошлые два полнолуния. Бесконечно курю, смотрю на яркий горящий диск луны и мысленно на огромной скорости передвигаюсь по лесу, маневрируя между высокими стволами деревьев. Меня тянет туда. Очень сильно. Оказаться в гуще всеобщего сплочения, чувствовать вибрацию кожей и собственную силу, и разливающуюся вокруг магию, отключаться от насущных проблем, погружаясь в гипнотическое состояние, схожее с трансом. Я устал быть один. Всю свою чёртову жизнь я как долбанный попутчик для каждого, впитывающий чужие знания и тайны, но по факту не имеющий — кроме уникального, одарённого мозга — ничего. Я устал стремиться, достигать, находить, выводить, выцеживать по капле идеальный состав очередного действенного средства, большая часть которых мне на самом деле вообще без нужды. Это перестало приносить удовольствие. Удовольствия в моей жизни — с исчезновением из неё Кайдена — не осталось вообще. Лишь кратковременные вспышки в виде скуренной сигареты или порции великолепно прожаренного стейка. Луна смотрит и будто меня понимает. Луна и я… Мне бы хотелось быть с ней в чём-то похожим, а в чём-то наоборот преуспеть. Я живу в скоплении людской массы, но не чувствую с ними родства, и это давит. Утомлённый чужим безразличием, окружённый с детства меркантильностью и алчностью, чересчур отличающийся от остальных, просто не нахожу своего места в этом огромном мире, и это мучит. И пусть никогда не решался себе же признаться, но становлюсь по капле безумным, потому что якоря — живого, разумного, испытывающего ко мне хотя бы что-то — у меня нет. Луна же в скоплении миллиардов звёзд кажется ровно такой же нуждающейся и начинающей гаснуть. Невозможно красивая, притягивающая магическим холодным сиянием, мощная, но блядски одна всё время своего существования. Она не имеет спутников, сама им являясь, навеки привязанная к Земле, и преданно движется лишь по её орбите. Луна выглядит использованной, второстепенной, неважной, безответно влюблённой и зависимой, просто отражающей солнечный свет. Однако… без неё Земля никогда не была бы настолько стабильной. Без неё мы бы не имели погодных колебаний и четыре сезона в году. Никаких приливов или отливов. Как и сейсмической активности. Без неё всё было бы другим. Не появись она когда-то в результате чудовищного по силе столкновения и не образуйся из обломков, Земля так и осталась бы непригодной для проживания, с бушующей внутри неё стихией. Где на экваторе всё сгорало бы, а на полюсах замерзало. Луна заставила Землю склониться, притянула и обласкала вниманием, навеки отдав себя, становясь щитом, что собирает собой метеоритные дожди и защищает. Луна — потрясающий пример самоотверженности, верности и уникальности. Превосходной игры на втором плане. Потому что пока она верно служит Земле, Земля зависима от Солнца, у которого стоит огромная очередь ровно таких же как она. И в итоге, к сожалению, получается, что в цепочке взаимоотношений планет, Луна навсегда и всегда верна лишь одной, оттого болезненно зависима и одинока. И я бы хотел быть таким же уникальным как она. Но мне пиздец как страшно превратиться в зависимого от чувств настолько, что посвящу этому всю свою жизнь, в то время как Кайден будет тянуться к кому-то другому. Он выпьет сотворённое мною зелье и освободиться, в то время как я, в первую очередь, проникнулся будучи человеком, не зверем… Я не прекращу его хотеть. И это меня чертовски измучит. Без луны многое стало бы иным, но лишь без солнца прекратит существование всё живое на Земле, а это ставит его главнее и приоритетнее. Я тоже не самая сильная особь в мире сверхсуществ, но, как и луна, полезен и на многое способен, в чём-то настолько же недооценён. Собой же, в том числе. Потому что потери чем дальше, тем ощутимее разочаровывают. Мне начинает казаться, что на моём жизненном пути всё больше булыжников, которые неизменно замедляют и не позволяют развиваться, достигать чего-то и расти, разбросанных сломанных каркасов чьих-то судеб, на которые я влияю лишь фактом своего существования. Но самое печальное, что имея особенности, одарённость и внутренний «гений», я не помогаю в полную силу, а наоборот всё чаще кому-то мешаю. Вклиниваюсь в течение судьбы, порчу выбранную стезю, топчу своими ногами, вместо того чтобы, получив дар, созидать. Раньше я шёл и ставил новые галочки в списке личных достижений, а теперь этот грёбаный список — просто насмешка. И это радикально, категорично и очень глупо, но я готов его променять на шанс отмотать назад время и открыть собственный рот, чтобы всё не разрушить. Готов просто забыть о том, насколько я способен и уникален, забыть о возможности активировать ген внутри, забыть об амбициях, потому что, попробовав чувства на вкус, эту особую близость и жар другого тела в своей постели не ради секса, ради любви… теперь не хочу возвращаться в одинокое пустое существование. Не хочу. Не стоит оно того. И искать замену Кайдену не хочу тоже. Потому что не верю, что это в принципе возможно. Другого такого нет. Он лунный волк, что рождается раз в полторы тысячи полных лун. Обречённый быть одиноким, если судить по рассказам Кристиана. Не проживающий слишком насыщенную и долгую жизнь, потому что за силой охотятся многие, когда прознают, и детке повезло, что Акоста его нашёл и начал оберегать издалека. Он лунный и безумно важный. И я в какой-то мере похож с ним, потому что дельта, что получает особый дар при рождении, имея возможности, которых нет практически ни у кого нет. Но при всём этом с постоянным страхом стать безумным и пополнить статистику ранней смертности гениев, что не выдерживали гнёта одарённости и заканчивали свою жизнь суицидом или в психиатрической клинике. Либо просто не выдерживал организм, награждая аневризмой, кровоизлиянием в виде обширных инсультов, инфарктов и многого другого. Мы оба можем не дожить хотя бы до тридцати. Но мне внезапно этого невероятно сильно хочется. Вместе. Не холить более свою свободу, не оберегать пресловутые рамки, что давным-давно от других выстроил. Одиночество ранее нравилось, а теперь тяготит. Я хочу Кайдена, хочу свою детку, своего уникального волка. И ничто не заставит меня перестать его хотеть. Никто. Я плохо сплю. Полнолуние проходит полубредовой дрёмой. Много курю и снова прилипаю к окну, глядя в глубину необычайно светлой ночи, и там же, у стены, напротив распахнутого окна, проваливаюсь в сон. Тело неприятно затекает, будильник срабатывает где-то в комнате и истошно вопит, что пробуждает во мне желание — пропустить ещё один рабочий день. В душ ползу на одних лишь морально-волевых качествах, заставляя себя нырнуть под тугие прохладные струи душа, чтобы взбодрить ноющее тело и прогнать сонливость, обрести трезвость, в конце концов. И когда возвращаюсь с намотанным и на голове, и на бёдрах полотенцем обратно в комнату, решаю, что мне просто показалось, и никто в дверь не стучит. Стучит. Не ночью, не под утро, как было раньше, а практически в начале рабочего дня — на пороге моей квартиры оказывается тот, кого я — если предельно честно — не ждал, но увидеть, безусловно, хотел, до одури сильно. Кайден. Привычно небрежный, растрёпанный и очень серьёзный. С тёмным цепким взглядом гипнотически красивых глаз, окидывающий меня им за пару секунд с макушки до кончиков пальцев ног. Чуть заметно морщится, но игнорирует, что между нашими телами только одно моё махровое полотенце, тонкий слой его футболки и рваных на коленях и бёдрах джинс. — Когда ты делал зелье для Эм, великий рецессивный гений, то не халтурил, а исправно торчал на рабочем месте. Но стоило лишь мне попросить сделать сыворотку с определёнными свойствами, решил, что самое время дать себе отдых, и начал отлынивать от работы в лаборатории? — Не то, что мне хотелось бы от него услышать, по правде говоря. Как и оттенки в его восхитительных глазах не те, что привык замечать. Долгие, полные наслаждения недели, получая его ничем неприкрытое желание, страсть, что выплёскивалась лавовыми потоками, жажду, которая чувствовалась вибрацией в воздухе, я до непривычного сильно ощущаю полное отсутствие подобного между нами в данный момент. И нет, это не грусть, не просто печаль, не сука-тоска, что внутренности все измочалила. Это — полный пиздец, который острыми зубами — как кровожадная жестокая акула — вгрызается в сердце и начинает рвать его на ошмётки плоти. Видеть Кайдена и не касаться, как, умирая от голода, гипнотизировать тарелку свежеприготовленной — исходящей аппетитным запахом и паром — еды. Так нельзя. Это настоящая пытка. И всё усугубляется. А я, зачем-то им разбуженный, оголённым, неизолированным проводом потрескиваю от напряжения, не понимая, как себя стабилизировать. Не умея этого делать. Не желая учиться сдерживать эмоциональный непрерывный поток в его сторону. Мне чувства проглатывать рядом с ним больно настолько, словно в глотке застревает стекло. И режет… Заставляя кровоточить и захлёбываться. — Я уснул на кухонном полу, — ему это не нужно слышать, да и не важно, но я всё же оправдываюсь. Зря. Безусловно, зря. — Мне нужно было размять затёкшие мышцы, взбодриться и собраться. А ещё у меня никогда не было, да и нет чёткого графика, в ветеринарной клинике я теперь не работаю полную ставку, в прикрытии больше нет нужды. В лаборатории я основной специалист, остальные на подхвате и в команде. Руковожу проектами и разработками. Имею право пропустить денёк-другой или позже прийти. Некритично. Она всё окупает с лихвой, — указываю себе на голову жестом, а по шее стекает прохладная капля, срываясь с мокрых волос, которые я слишком небрежно собрал полотенцем в кокон. Чувствую, как она скользит по моей разгорячённой коже, прокладывает влажную дорожку по ключице и груди вместе с внимательными голубыми глазами, что отслеживают её, будто она виновата во всех грехах, совершённых в нашем сумасшедшем мире. Потому что взгляд его наливается чем-то слишком концентрированным. Слишком необходимым. — Прикройся, — тихий угрожающий рык и сочность, глубина его голоса, что хлещет мне между лопаток плетью, заставляя вытянуться струной, до ноющих позвонков. Не отрезвляет ни на чёртову каплю, пока его глаза становятся гипнотически подсвеченными луной и влекущими к себе. Неумолимо. Я как глупый мотылек, готов потянуться и просто в этом сиянии сгореть. — А то что, детка? — Хриплю, вместо того чтобы отступать от него в глубину квартиры, тяну за полотенце, что лёгкой щекоткой пройдясь по бёдрам, соскальзывает с них, оставаясь концом в моём сжатом кулаке, пока я не от Кайдена, а к нему делаю шаг. И всё, что мне нужно — его обжигающие клеймящие руки, чтобы сжал как в тисках, если хочет — сломал, если хочет — присвоил. Всё, чего я действительно желаю — горечь дыхания, терпкость его вкуса и болезненная пульсация взаимности, чтобы от желания хотелось шипеть как вода, упавшая на раскалённые камни. Хочу. Его. Всего. Сейчас. И не вижу смысла останавливать порыв, замечая это пламя, что лижет его зрачок. Ледяное, но всё же знакомое мне пламя страсти. — Я уйду, — холодно, что вкупе с запахом арабского Blanc проникает в меня будто цитрусовая зимняя стужа, рассыпаясь мурашками по коже. Как и гаснущий взгляд, ставших вмиг тёмных глаз. И это почти физически больно. То, как он отталкивает. Давая мне ментальную пощёчину. Как отвергает. Отказывает. Отдаляется всё больше. Я не хочу этой дистанции. Я не понимаю, как он терпел подобное с моей стороны неделями. Я себя, возвращаясь мыслями в тот период, просто ненавижу. — Жаль, — очень сильно, на самом деле. Но всё, что остаётся — развернуться, понимая, что бесстыдно голым под его сосредоточенным взглядом ухожу, чувствуя себя угловатым нечто, которое потеряло всю до крупицы гибкость в теле. Он хотел меня так сильно, что даже когда я гнал, в этом откровенно топил. Он реагировал так ярко всегда, вдыхал жадно, смотрел безумно, тянулся несмотря ни на что, а сейчас застывшим изваянием купает в безразличии, даже когда на мне из одежды лишь подсыхающие капли воды. Его не трогает моя нагота. Не соблазняет. Его не влечёт, не заводит, не возбуждает, не заставляет сорваться и, наплевав на всё, податься вперед, и снова пометить и запахом, и прикосновениями. Кайден в моей квартире, но внезапно его будто нет, лишь чёртов призрак чужого присутствия. Лунная тень. Отголосок пережитых мной чувственных потрясений в недалёком прошлом. Я одеваюсь даже слишком быстро, но не потому, что спешу. Мне невыносимо и нервно. Царапаю об молнию на брюках пальцы до крови, дёрнув резче, чем стоило бы. Не пытаясь выглядеть соблазнительно или сексуально, слизываю алые выступившие капли, а после нахожу пластырь и заклеиваю, чтобы не мешали мелкие ранки. В попытке найти рубашку понимаю, что ни черта перед собой не вижу. Я расстроен. Очень сильно. Такой раздрай внутри, что не получается собрать себя из вновь рассыпавшихся осколков. Смотрю в глубину шкафа, но перед глазами блядская пелена. Руками цепляюсь за перегородку чуть выше своей головы, и, опустив веки, утыкаюсь лицом в собственный напряжённый бицепс, готовый впиться в него зубами, чтобы заглушить этот омерзительный вой сердца, которому становится больнее с каждой секундой. Я не эмоциональный человек. Мне все двадцать пять лет так казалось. Я рационален, стабилен, спокоен и целеустремлен. Был до встречи с ним. Бессердечен, безразличен, эгоистичен, раз на то пошло, но вдруг оказывается, что меня как «чёрный ящик» вскрыли, и внутри бурлит чёртов неуправляемый вулкан чувств одинокого существа, что от этого в мучениях сгорает. И это ужасно. Похоже на оживший кошмар, который не отпускает. Футболка достаётся из глубины шкафа. Волосы всё ещё слишком влажные, и их стоило бы высушить, но Кайден ждёт и выглядит чрезмерно недовольным, подталкивая поспешить и не затягивать свои сборы. — И ты пойдёшь на улицу так? Там меньше двадцати градусов, — указывает пальцем на мою голову. — Тебе не всё равно? — Быть с ним «никем» — утомительно. Мы уже успели многое друг другу сказать в лесу. Но проговаривать это одно, свыкнуться с разрывом — совершенно другое. Мне дико. Мне плохо. И совершенно насрать на себя. — Дельты же не болеют, — добавляю следом, беру рюкзак и закидываю себе на плечо, присев и начав зашнуровывать ботинки. — Быстрее и реже, но и их периодически цепляет, как и людей, — безэмоционально прилетает сверху. Я лишь тихо хмыкаю и решаю ничего не отвечать. Парочкой симптомов больше, парочкой меньше. Паскудность моего состояния всё равно перешла все мыслимые границы. Хуже вряд ли станет. Когда эмоционально ты раздавлен до состояния кляксы, физические неудобства почти незаметны. В лаборатории оказываемся довольно быстро. На улице и правда прохладно, плевать, что август, сегодня пасмурно и ветрено, а у меня сырые волосы и влажная кожа шеи, к которой они липнут, и тело покрыто колкими мурашками. Дискомфортно. Но я игнорирую ощущения, не став брать машину, двигаясь пешком к назначенному месту. Провожу Кайдена внутрь, кивая знакомым лицам, игнорируя вопросительные взгляды в свою сторону, предпочитая не останавливаться и никому ничего не объяснять. У нас есть ряд общих лабораторий. Как и моя личная, вместе с кабинетом, где я, как правило, торчу большую часть времени. Испытуемых сегодня проверять нет ни желания, ни сил, без меня достаточно и голов, и рук, что могут настолько элементарные вещи контролировать. Моя задача в другом. По крайней мере, пока рядом Кайден. — Даже не попросишь со старта поссать в стаканчик? — Приподнимает бровь, делая вид, что безучастен, но я вижу, что он внимательно рассматривает окружающее пространство. До мельчайших деталей. В нём есть эта особая цепкость, что не позволит ничему проскочить мимо и незамеченным скрыться. Его разум чувствами более не затуманен. — Попрошу, но позже. — Спокойно отвечаю, обрабатывая руки антисептическим средством и доставая одноразовые перчатки, чтобы натянуть их. Обрабатываю следом и их. Беру простерилизованные инструменты, вакуумные системы вакутейнер и пробирки для забора крови, одноразовые иглы, жгут и безворсовые проспиртованные салфетки с бактерицидными пластырями. Подхожу к нему с небольшим подносом, где всё аккуратно разложено, ставлю на металлический стол, рядом с которым он уже успел выбрать себе место и сесть. — Мне нужна твоя артериальная, капиллярная и венозная кровь. — Так сильно не терпится исколоть меня иголками? — Дёргает бровью, а я замираю со жгутом в руке, не понимая: мне всё прекратить или же вопреки всему продолжить. С ним такое чувство, что я не по тонкому льду хожу, а по минному полю. И каждый мой шаг грозит не громким треском и вероятностью очутиться в ледяной воде, а мгновенной смертью, без возможности что-либо исправить. — Я не… — осекаюсь, прикусив губу, вдыхаю и выдыхаю, откладывая жгут. Чувствую себя очень глупо. Что мне незнакомо даже мельком. Потому что чётко продуманная последовательность привычных действий, отработанных до микронюансов, не должна вызывать подобные ощущения. Но я словно делаю что-то постыдное. И от взгляда его сканирующих глаз хочется убраться подальше. Сбежать. Без преувеличений. Нервным жестом, не сумев с первого раза, но всё же стаскиваю перчатки и выбрасываю в мусорное ведро рядом со столом. И ничего, вообще ничего не понимаю. Как не пытаюсь отыскать логику в его словах или поведении. Он решил просто издеваться? Изводить? Мстить? Что это? А главное — зачем? — Могу я узнать, для чего ты захотел прийти сюда? — Присаживаюсь в паре метров от него, уложив ногу на ногу, и сложив руки на колене. Спина прямая, словно мне вогнали в позвоночник несгибаемый штырь. Состояние близкое к тихой, незаметной для чужих глаз, внутренней истерике. — Посмотреть, где ты торчал, разрабатывая свои противоречащие законам природы зелья. Вот она — твоя клетка. Без прутьев и множества камер. Но всё равно ты чей-то послушный зверёк, — пытается задеть. Задевает. Сильнее, чем мне бы хотелось. — Ты говорил, что готов содействовать. — Я и содействую, как минимум тем, что не пытаюсь уничтожить это место и не ставлю в известность вожака стаи. Иначе вам был бы уже пиздец. Будь вы хоть трижды гениальнее или умнее, вас ничто не сможет спасти от обозлённой стаи, что захочет защитить и тайну своего существования, и неприкосновенность. Никто не имеет права вмешиваться в естественный уклад вещей. Закон. Неоспоримый. Точка. Агрессивен. Незнакомый совершенно, когда вот такой. Полыхает праведным гневом. Обостряется, хищно глядя, а я себя ощущаю жертвой. И не в самом приятном смысле этого слова. Увы. Я и рад, что он рядом. И не рад, потому что мне максимально неуютно. Дискомфорт всё больше нарастает. — Если ты не против, я бы занялся работой в таком случае. — Из срочного ничего нет. Но витаминные комплексы, уже вызубренные, точные, улучшенные составы всегда нужны. Монотонность чего-то знакомого, вероятно, сделает меня наконец-то хотя бы немного стабильнее. Хочется в это верить. В защитных очках чувствую себя смешным. Впервые. При лаборантах и даже при Кристиане, Эмили, да ком угодно, мне было чертовски похуй. При нём я как облезлая крыса, а не недоволк. Волосы не уложены, немного путаются и не приобретают привычную форму. Стягиваю их в петлю на затылке, понимая, что так они не высохнут дольше, но хотя бы не будут бесить. Натягиваю перчатки, беру ингредиенты и колбы. Замешиваю состав, отмеряя до миллиграмм питательные вещества вместе с редкими зачарованными травами. — Что это? — Спрашивает, но в нём сквозит плохо скрываемое недовольство, никак не искренний интерес или любопытство. — Витамины, — коротко отвечаю, не поворачиваясь на голос. Сталкиваться с ним взглядом не хочется. И без того, как на иголках сижу. Даже привычные действия не помогают успокоиться. — И что они делают? — Серьёзно? А что они могут делать по его мнению? Заставить вырасти пятую лапу у волка? Или второй-третий ряд зубов как у акулы? — Витамины — вещества органической природы, — начинаю заученно из учебника повторять простейшее, — которые поступают извне или синтезируются в организме. Выполняют каталитическую функцию в составе активных центров разнообразных ферментов, а также могут участвовать в гуморальной регуляции в качестве экзогенных прогормонов и гормонов. Несмотря на исключительную важность витаминов в обмене веществ, они не являются ни источником энергии для организма, потому что не обладают калорийностью, ни структурными компонентами тканей. У каждого организма есть особые потребности в витаминах: молекула может быть витамином для одного, но не являться витамином для другого вида. Концентрация витаминов в тканях и суточная потребность в них невелики, но при недостаточном поступлении витаминов в организме наступают характерные и опасные патологические изменения. Оборотни питаются преимущественно мясом, употребляя недостаточно клетчатки и углеводов. Животный белок — очень ценный питательный продукт, который участвует в строительстве и восстановлении всех тканей живых организмов. Он содержит полный набор незаменимых аминокислот, необходимых для обеспечения нормальной жизнедеятельности организма человека или животного. Но это не отменяет того факта, что сбалансированным ваше питание назвать сложно. И пусть вы не заметите разительных отличий, если изменить рацион или разнообразить, но витаминными комплексами можно стимулировать некоторые процессы. В частности, повышать и без того прекрасную выносливость. Либидо, фертильность. Аппетит и общее самочувствие. В том числе здоровый сон, крепкие зубы и ногти, состояние кожи и многое другое. — Слова вылетают естественно и очень просто. Я не контролирую поток мысли, здесь не о чем переживать, это давным-давно в моей голове хранится как основа основ. — Стоило понять, что про животных ты на автомате не отвечаешь так же быстро, а значит что-то здесь нечисто. А на мой элементарный вопрос о витаминах выдал целый научный трактат. Ты звучишь как зубрила, тебе говорили? — И не раз. Только если от остальных подобное слушать было безразлично, потому что не трогало их мнение вообще, то от Кайдена… очень неприятно. — Чего ты хочешь, Кайден? — Спрашиваю прямо, поворачиваться всё ещё не хочу. Его взгляд жжёт мою спину калёным железом. Даже сквозь два слоя ткани. А у меня начинают подрагивать пальцы. — Кайден? Больше не «детка»? — Ехидно прилетает, заставляя опустить пипетку на поднос и, прикрыв глаза, выдохнуть. Зачем он так? Я понимаю, что ему обидно. Но просто… зачем? Он словно стремится всё усугубить, хочет меня возненавидеть, ему нужно истыкать колышками. — Дать тебе набор игл? Сможешь вгонять их в меня поглубже и видеть, как сочится кровь, может тогда станет легче? — Поворачиваюсь на стуле, стащив с лица очки, видя ярость в его мерцающем взгляде. Не понимая, что снова сделал не так. Это невозможно терпеть. Напряжению нужен выход, но выхода нет. Его хочется зацеловать до опухшего алого рта, кусать горячий язык и зацарапать раскалённую кожу до крови. Его хочется оседлать, придавить к стулу, наплевать на сопротивление, оттаскивать за волосы, разрывая поцелуй. Чтобы с болью. Чтобы с шипением. Чтобы не ласка — противостояние. А потом упасть в тягучую нежность, смешанную со страстью. Стонать в его рот и плавно тереться, подставляться и сходить с ума. Его хочется. Как никогда остро. Но я вижу один лишь горящий неоново негатив, и под этим взглядом остаётся лишь мысленно сжаться до размера молекулы. Я почти готов произнести роковое: «Я не могу без тебя. Я не могу, это сводит с ума. Детка, я так влюблён, что не выдерживаю, прости меня, вернись ко мне». Но я чувствую поток воздуха после щелчка двери, и рядом оказывается Кристиан. А мне и радостно, что теперь я не буду так одинок, защищаясь от волчьих атак, и грустно, что ничего не исправить, не при вампире. Откровенность будет лишней и неуместной. — Лунный волк, что добровольно пришёл. Потрясающе. Ты уже взял у него кровь? — Спрашивает у меня, кивнув Кайдену в знак приветствия. — Нет, — коротко отвечаю, не став уточнять по какой причине этого не сделал. А ведь Акоста прав, взять кровь у Кайдена — самое правильное и логичное, как и в кратчайшие сроки исследовать и начать пробы. Сделать ему пару уколов витаминных составов. Снова провести анализ его крови, чтобы сравнить, насколько возросли характеристики. Взять у него кровь в обличие зверя. Желательно ещё и сперму в обеих формах. Мочу и кал. Провести ультразвуковое исследование обеих форм. Компьютерную томографию. Снимки обоих тел. Чтобы рассмотреть строение каждой кости. Магнитно-резонансную томографию, изучить его мозг. Всего с ног до головы рассмотреть. Но… — Хорошо, сейчас сам возьму, так будет даже быстрее, — тянется к перчаткам, перед этим собрав волосы спиральной резинкой на макушке. — Он возьмёт — не ты, — слышу голос Кайдена, когда отворачиваюсь, слабо поморщившись. — Хер ты угадал, вампир, если решил, что я дам кровососу исколоть мои вены. Не проник клыками, так вонзишься иглами? — Со мной он был ядовит, а с ним он пассивно-агрессивен. Словно готовится напасть в любой из моментов. — Не настаиваю, — Кристиан не зря дипломат. Он умеет играючи выкрутиться из любой ситуации, сглаживая конфликт, если сам этого желает. Что в каком-то смысле восхищает. Пугать же он перестал совсем. В данный момент Акоста ощущается моей поддержкой. Пусть напряжение не спадает, дышать становится каплю легче. Я повторяю действия заново. Можно было бы не менять перчатки, но я надеваю новую пару. Стерильные инструменты. Полный необходимый набор и внезапная близость, от которой на руках, под тонкими белоснежными рукавами халата, дыбом встают волоски. А мурашки как родные скользят по коже, ощутимо покусывая. Жгут оказывается в руке. Разумнее всего начать с венозной крови, подождать, когда у него затянется ранка, взять из пальцы, а в конце самое сложное и болезненное — артерия. Разумеется, проще всего брать артериальную кровь из бедренной артерии, но я считаю это неуместным, собираясь брать из наиболее сложного места — запястья. Но прежде всего — венепункция из средней локтевой вены. — Готов? — Я не обязан спрашивать, но боль причинять даже таким безобидным способом не приносит удовольствия. — Мне не пять лет, в обморок не упаду, — фыркает, стрельнув коротко взглядом и отводя глаза в сторону. — А ты падал? — Отвлекаю глупым разговором. Подготавливая пробирки, соответствующие планируемым тестам и исследованиям, распаковываю одноразовую иглу, держатель и спиртовую салфетку. Накладываю жгут на четыре дюйма выше места венепункции. — Нет. — Сожми кулак, — тихо прошу, поглаживаю место венепункции. Вена набухает, проступает зеленоватым бугром. Пока я беру иглу и снимаю колпачок со стороны мембраны из резины. Вставляю её в держатель и завинчиваю до упора. Протираю место забора крови безворсовой марлевой салфеткой. И жду до полного высыхания антисептического раствора, глядя на длинные смоляные ресницы, зная, что он видит меня боковым зрением, но игнорирует. Снимаю защитный колпачок с другой стороны. Выдыхаю и ввожу вакуумную систему в вену, в соответствии с алгоритмом обычного взятия крови с помощью шприца. Слежу, чтобы игла находилась под правильным углом. Заставляю руки не дрожать, чтоб не причинить даже минимально лишней боли. Плавными и быстрыми движениями выполняю прокол стенки вены, избегая глубокого погружения иглы. Вставляю пробирку до упора в держатель. В результате игла прокалывает мембрану и заглушку, формируется канал между вакуумной пробиркой и веной — начинает поступать кровь. Процесс продолжается, пока не компенсируется вакуум в пробирке. — Разжимай, — так же тихо говорю, ослабляя жгут на его руке сразу после того, как началось поступление крови в вакутейнер. Дважды меняю пробирки, быстро извлекая их из держателя, прежде чем полностью снимаю жгут. Достаю иглу, смазываю место прокола. — Подержи, — сгибаю его руку, понимая, что заклеивать пластырем по привычке, как дельтам или людям, нет смысла. Его венозная кровь тёмная, словно вишнёвый сок или вино. Пробирки стоят ровным рядом, каждую я уже успел перевернуть несколько раз после забора, чтобы смешать с активаторами. Кристиан молча наблюдает. Меня привычность отработанных действий в отношении Кайдена нервирует. «Тыкать в него иголки» мне не нравится. И такое… снова впервые. — Куда? — Спрашивает, перестав сгибать руку, брезгливо держа салфетку с каплями крови, остро воняющую антисептиком. — Минус нос, блять, заебали вы со своим спиртом, — с рычанием отбрасывает в подставленную небольшую урну, что подносит вампир. — Дальше что? — Палец. Нервным жестом откидывает руку на стол. После венепункции не остаётся даже следа, его тело уже восстановилось после микроповреждения, ранка исчезла. Снова беру салфетку в антисептическом средстве, видя, как недовольно морщится и отворачивается. Слегка массирую безымянный палец, зажав верхнюю фалангу. Обрабатываю место будущего прокола. После высыхания кожи беру скарификатор и делаю быстрым движением прокол кожи, чувствуя, как Кайден вздрагивает. Что заставляет меня прикусить губу. Это… мило. Немного, самую малость, но мило. А ещё мне палец его хочется поцеловать. Или его… В плечо или шею. Чтобы не был таким нервным. Вытираю подушечку от первой капли крови и быстрее подставляю трубку, чтобы самотёком набиралось необходимое количество крови. Приходится надавливать, чтобы прокол раскрывался и не зарастал, пока не набираю до метки, а после снова смазываю салфеткой и отпускаю его горячую руку. Которую хотелось бы чувствовать кожа к коже, а не через слой перчатки. — Теперь что? — Стою рядом, так близко, как не было давно. Смотрю в его глаза и пропадаю. Он раздражён. Ему не нравится то, что происходит, но терпит, пусть и полон недовольства и незамаскированной злости. — Артерия на запястье, — я вижу, что он смотрит на мои губы, поэтому просто проговариваю на грани слышимости. Не осознавая, что поглаживаю его запястье всё это время. Место биения пульса. Чувствуя, как тот толкается мне в палец… Боже. — Удобнее было бы из бедренной артерии, — слышу голос Кристиана, но понимаю, что, если окажусь между ног Кайдена, ни о какой крови не будет идти и речи. Я начну его как одержимый вылизывать… И на этом всё закончится. Единственное, что я смогу собрать, а точнее вобрать — его член в рот. Но не кровь из артерии. Не после того, как снова встречаю взгляд голубых глаз, это беспокойное глубокое озеро, полное лунного света. Видя, как удлиняются когти на его руке, а после исчезают. — Нет, всё в порядке, возьму из запястья, и без того процедура болезненная. Обработать местным анестетиком? — Спрашиваю у Кайдена, а он отрицательно покачивает головой и снова отворачивается. С артерией сложнее. Намного сложнее, чем с любой из вен. Артерия тоньше. Особенно лучевая. Руку приходится уложить на валик, разогнув кисть в лучезапястном суставе. Кожу протираю спиртовой салфеткой, поглаживаю по кругу пальцами, пока она высыхает. Брать кровь у него не хочется, внутри что-то неприятно скребётся, пункция артерии — довольно болезненная процедура. Не хуже насильственного превращения в зверя, разумеется, но… Там боль ему причиняет сама природа и его суть, а здесь я, и от этого гадко — просто пиздец. Решаю не тянуть, фиксирую сосуд между указательным и средним пальцами, предельно аккуратно ввожу иглу. При медленном приближении к артерии возникает ощущение передаточной пульсации. Двигаю осторожно до появления алой пульсирующей крови в шприце. Жду, пока он наполнится, быстро доставая иглу и прижимая пальцы с салфеткой к месту прокола. Артериальная и венозная кровь разительно отличаются по цвету. Если из артерии кровь безумно яркая, красная словно краска, то из вены — тёмно-багровая и насыщенная. Кайден молчит, руку не убирает, пульс чёткими мощными ударами бьёт мне в кончики пальцев, накрывая каким-то особым ощущением минутной близости. Я скучаю по нему… Очень сильно, и даже вот такие мелочи в радость. Я скучаю, хочется к запястью приникнуть губами, сцеловать остатки боли, но ведь не позволит. Или?.. Не давая ни ему, ни себе времени на раздумья, склоняясь, слегка приподняв его руку, касаюсь губами, чувствуя жжение остатков спирта, его острый запах и горячую кожу. Прокол уже стянулся, крови нет, есть лишь лёгкое ощущение дрожи, что стекает с моих губ на его запястье, резонирует от него, возвращаясь ко мне. Кайден молчит. Молчит Кристиан. Мгновение замерло, время снова остановило ход, под веками начинает нестерпимо жечь, но у меня сейчас такой вой внутри, что мне плевать на зрителя, что находится с нами. — Прости… — И я знаю, что он слышит. Я чувствую это. Только детка не позволяет встретить его взгляд. Детка руку свою убирает, стоит лишь мне отстраниться и пальцы разжать. Детка встаёт и без слов исчезает за дверью, без демонстративных хлопков, не оставляя нараспашку. А у меня обрывается сердечный ритм, сбивается, замирает и устремляется вскачь следом. Мне глубоко похуй, какой из комментариев прилетит от Акоста, и будет ли он вообще. Мне глубоко плевать, как это выглядело. Я захотел проявить каплю нежности. Он — как бы ни рычал — позволил. Это ли не крошечный, но шаг в сторону примирения? Это ли не запах надежды, плевать, что смешанный с антисептическим средством?