Нейромедиатором по струнам души

Глупо было ожидать, что стоит лишь стать полной луне — Кайден появится на моём пороге. Ни человек, ни альфа, живущий в нём, идти ко мне не спешат. Телефон успел разрядиться, трогать его — вопреки внезапному желанию покопаться в переписках и вызовах — я не пытался, однако батарея в старом потрёпанном самсунге села намного быстрее, чем мне бы того хотелось. Пусть в этом и нет ни капли смысла. Телефон Кайдена не ответит на копящиеся внутри моей болящей головы вопросы. Не ответит на них никто кроме него… А чувства проваривают, не позволяя даже минимально отвлечься. Я ошибаюсь. Словно специально отсрочивая время, когда смогу вывести формулу сыворотки, выяснив максимальную совместимость компонентов и связав их с необходимым заклинанием колдунов. Отвратительно вяло ворочаются мысли, когда дело касается, казалось бы, привычных мне вещей. Энтузиазм стремительно угасает. Мотивация с каждым днём неумолимо приближается к нулю. И откровенно говоря, больше не понимаю, кто я на самом деле, и что мне действительно в собственной жизни нужно. Все былые цели, переживания, стремления и амбиции перекрывает одно-единственное желание — увидеть детку, уткнуться в горячую шею, убедиться в том, что это не конец нашей истории, и между нами успело вызреть глубокое чувство, а связь вопреки тому, что не прозвучала клятва, установилась достаточно крепкая. Я благодаря нему пробудился и впадать в спячку теперь не готов. Он нужен мне. Нужен чересчур сильно. Пусть и осознать это в полной мере всё ещё сложно, как и принять факт, что чувства способны быть настолько стихийны, естественны и сильны. Я ошибаюсь, но никто этого не видит. За закрытыми дверями лаборатории моё рукотворное царство, куда я имею право никого не впускать. Нэнси, получив своё зелье, исчезает с горизонта, теперь её в куда меньшей степени волнует, когда именно я смогу найти тот самый состав, что активирует внутри нас спящий ген. Главное она уже имеет в наличии, остальное — ненужная лирика. Ей, по сути, плевать: сумеет ли она превратиться под полной луной, чтобы в теле зверя мчаться сквозь густой лес единым со стаей организмом. Нэнси нужен альфа, что крутит носом и отказывается принять её чувства, то ли понимая, что им априори ничего не светит, то ли по очевидным причинам не желает связываться именно с ней, планируя двигаться в совершенно ином направлении. Нэнси старательно закрывает глаза, прячется за созданной иллюзией, тонет в самообмане, игнорируя то, что правящая семья никогда и никому не позволит разбавить кровь. Когда во главе угла стоит власть, теряет своё место выбор по любви. И не так важно запечатление, ведь основа основ — чистота рода, сильное потомство, укрепление позиции в иерархии стаи и далеко за её пределами. О Морин давно ходят легенды. Альфы этого рода — сильнейшие волки, и те, кто встают во главе стаи, награждены тёмно-синими полуночными глазами, сильным нравом, бескомпромиссностью и мощью, что приносит им величие и власть. Альфы Морин редко женятся даже на бетах, им нужны омеги или гаммы, о рецессивных никогда не шла речь, и то, что пытается сделать глупышка Хилл — безрассудство и нарушение всех законов, правил и установок, которыми эта старая стая следует веками. И пусть в отношении Стива Эмили хотела совершить ровно такое же преступление, там хотя бы есть оправдательная база — они и без того вместе, она из хорошей семьи, и альфа ничего не потеряет, даже если его волк будет принуждён сделать свой выбор. Но Нэнси и Дональд… Я не испытываю вины. В каком-то роде даже льстит, что сумел изобрести настолько мощное зелье, чем никто до меня не может похвастаться. В конце концов наука не всегда работает для созидания, учёный может изобрести ровно с тем же рвением вирус или яд, как и после высокомерно, испытывая крайнюю степень превосходства, поделится методом лечения или противоядием. За редким исключением кто-либо побрезгует вывести формулу наркотических веществ, что убивают людей, вызывая привыкание и тем разрушая и психическое, и физическое здоровье, укладывая в кратчайшие сроки в землю. Наркотики, что воздействуют и на сверхсуществ, пусть и с куда меньшим эффектом, однако же… Алкоголь. Табачные изделия. Люди давным-давно привыкли изобретать то, что им вредит, в конечном итоге оказываясь раньше положенного времени в могиле, поддавшись соблазну и приближая то самое время, когда на крышку гроба начнут сыпаться комья земли. Или же они станут горстью пепла в пузатой урне. Я не испытываю вины. С чего бы? Зелье — огромное открытие и ровно настолько же огромное достижение, которое сделало мой счёт в банке ещё более внушительным, пусть у меня и нет ни единой мысли, как я потрачу после заработанные сотни тысяч. Да и работаю я в лаборатории, пользуясь собственным одарённым мозгом не ради того, чтобы сказочно разбогатеть. Цель у меня другая. Была. До недавнего времени, когда меня хлёстко вышвырнуло в иное измерение, показывая, как я мог бы жить не в коконе из безразличия, бессердечно глядя на всех и видя лишь возможности. А если бы рядом был тот, кто меня любит. Кто смотрит, купая в искреннем интересе, тянется и хочет до безумия, готов меня на руках носить во всех имеющихся смыслах. И проебать всё ради цели стать богатым, а ещё внезапно — волком, но потерять, вероятно, единственную возможность чувствовать нечто неописуемое? Быть в достатке, иметь признание в узком кругу сверхъестественного мира, но бесконечно при этом одиноким? А оно стоит того?.. Я ничего не испытываю кроме вины перед ним, которая давит слишком ощутимо. Все мысли — все до единой — крутятся вокруг того рокового вечера. Замаринованной лосятины. Моего ожидания вперемешку с предвкушением. Катастрофы, что случилась в минуты и ход событий переломила. Все мои мысли о разочарованном спокойном взгляде альфы, который уходил без спешки, но не оборачиваясь, и от этого с каждым разом лишь больнее, словно вбитый мне в висок гвоздь, надавливая, вгоняют глубже. Я как истинный мазохист прокручиваю произошедшее, смакую каждое прикосновение, заботу даже в критической ситуации, яркие неподдельные эмоции, слова, что звучали со слишком огромной палитрой, там не выцедить до оттенка. А всё ещё воспалённые царапины на шее болезненно тянут, добавляя ощущений, оживляя картинки, возвращая туда раз за разом. Кайден не хотел моей боли, прижимал свою футболку к кровоточащим ранам, альфа слизывал подсыхающую кровь, словно стремился с моей кожи убрать чужие следы, склеить словно клеем края ран, стянуть их, стереть языком. Кайден… Пальцы снова касаются длинного широкого пластыря. Не мимолетно — с нажимом, вызывая вспышку боли, что сопровождается жжением. Пальцы предательски дрожат, нервы ни к чёрту, из лаборатории хочется свалить, заняться сейчас мне тут нечем — толку всё равно нет. Я просто переставляю инвентарь, оставляю отпечатки на стеклянной и металлической поверхности, бездумно смотрю в стену и не делаю ничего. Ничего из того, что действительно хочу и мне необходимо. Но то, к чему тянется душа, недоступно и от этого мне отвратительно. Я даже не могу просто сам к нему прийти, плевать, что предложил всё обдумать, а после — встретиться. Мне некуда ему позвонить, он словно специально оставил свой телефон, как отсечённые отходные пути. И Дэна не дернуть, он будет злорадно язвить, поддевать и не скажет мне больше ни слова. Связываться же с Эмили кажется лишним, девушке и без того сейчас худо, произошедшее между ней и Стивом стопроцентно больно ударило по чувствам, что походили на безответные. Теперь её шансы и вовсе равны нулю. Она наказала сама себя приступом честности. Наказан и я, ведь средство для достижения её цели изобрёл. Блядство. — Беспроблемно существовать не умеешь ни ты, ни твоя пара, — скрипящий звук натуральной кожи из-за стремительно снятой перчатки и холодные пальцы, что заставляют меня сразу склонить голову, открывая заклеенную пластырем шею, а после стискивают до боли подбородок, вздёргивая его и вынуждая посмотреть в лицо пришедшему. Господин Акоста. Только если в былые времена покрывало до самой макушки бесконтрольной дрожью и трепетом — в текущем состоянии мне почти всё равно. Чего бояться, когда вероятнее всего шанс на то, чтобы быть со ставшим особенным человеком, волком… потерян. Смерти? Говорят, что одарённые дети редко доживают хотя бы до тридцати. Значит я буду лишь ещё одним именем в огромном списке статистики. — Он смог тебе навредить? — Тень удивления мелькает на его сосредоточенном лице, и я, пожалуй, впервые вижу, как он, не сдержав собственных эмоций, морщится. — Не ожидал подобного от Блэка. — Это сделал не он, — длительное молчание заставляет мой голос хрипеть. Челюсть ноет, кажется, теперь и на ней останутся следы. Только как сопротивляться тому, кто настолько силён и живёт много столетий? — Это сделал ваш Стив, — выдыхаю, вероятно, последние слова в собственной жизни. Скрывать то, что я догадался и раскрыл его секрет, не вижу смысла. Да и что это изменит? Сделает его более понятным в моих глазах? После того как я увидел ярость его альфы, что спокойно прикончил бы меня, не имей это в дальнейшем последствий для отношений с Кайденом? От всплывшей картинки мерцающих золотом — полных ненависти и неприкрытой ярости — глаз передёргивает. Сдержать реакцию не выходит. Нервная система всерьёз сбоит. Снова искажается реальность, плывёт волнами, наполняется ядрёностью ненатуральных оттенков. Разум нестабилен, психика подверглась очередным травмирующим её испытаниям. Разум — и без того — моя и сила, и слабость. Его бы беречь… Беречь не получается. Чувства и к сердцу, и к мозгу безжалостны в наивысшей степени. Только Акоста вместо того, чтобы переломить мою шею как тонкий прут, начинает медленно расплываться в улыбке, которая переходит в откровенный, и неслабо пугающий оскал. Не ослабляя хватки, рассматривает следы на моей коже, а после резким движением срывает пластырь, зацепив образовавшуюся корку, которая отходит от царапин, что мгновенно начинают увлажняться от сукровичной жидкости и крови. Его рука ледяная, сильная, словно тиски, из которых не вырваться. Подбородок начинает ныть, и я понимаю, что с вероятностью в сотню процентов останутся не менее яркие следы, чем на шее, что оставила рука волка, который сумел выпотрошить древнего вампира, что уж обо мне в таком случае говорить? И есть ли смысл в этом? Господин Акоста выглядит полубезумно, что пугает не менее сильно его безэмоционального, едва ли не статичного состояния, в котором он пребывает большую часть времени. Его рука кажется каменной — не среагировать не получается, инстинкты начинают вопить, мерцает алым предупреждение об опасности. Я только что дал ему понимание, что догадался о секрете, который он хотел скрыть. И какова будет реакция древнего существа на раскрытую тайну — остаётся лишь догадываться. Лучше бы я сразу обдумал, что делать с открывшимся знанием, как получить выгоду или особые условия, возможно выторговать что-то уникальное. Лучше бы я вовремя прикусил язык. Но чем ярче полыхают внутри чувства, тем меньше поддаётся контролю мозг. «Гений» сжирает здравый смысл вслед за эмоциями, которые его успели до глубины отравить. У меня внутри борьба не на жизнь, а на смерть. Сердце идёт в контрнаступление, мозг отчаянно ищет пути решения возникшей проблемы. А вся моя суть, душа… мечется. Я смотрю в глаза — багровые, мерцающие магией, невероятной мощью и обещанием кровавой расплаты бездны. Смотрю, отмечая, что его радужка переливается всеми оттенками алого, с чернильно-чёрными вкраплениями. Водоворот. Смертельно опасный. И точка зрачка как гипноз. Крошечная, словно игольное ушко. — Смело и очень безрассудно, Лиам, — моё имя снова звучит чем-то густым и очень тягучим его устами. Бледные, обескровленные губы в хищном оскале перед лицом — как обещание быстрой кончины. Только ни черта не происходит. Он смотрит, будто хочет достать из моей головы до крупицы все имеющиеся знания, что попали туда совершенно случайно. — Ты знал, что вампиры способны стирать память? — Вкрадчиво спрашивает. Чем шире его ухмылка, тем уже становятся глаза. И мне всего на секунду начинает казаться, что кожа так сильно натягивается на его лице, что оно вот-вот лопнет как тонкая бумага или плёнка. И насколько я помню из всех тех рукописей, что попадали в мои руки, в подобном состоянии может быть лишь тот вампир, который давно не пил кровь. Как правило, когда они сыты, их глаза светлее обычного. Различных оттенков. Но лишь когда голодны, радужку заливает багрянцем. — Я мог бы вычистить из этой головы все до единой мысли. — Нажимает мне указательным пальцем второй руки на висок. Вжимает с силой. До тупой и тянущей боли. — Я мог бы закончить твою жизнь за секунду. Потому что никто, ни одно существо во всей вселенной не смеет мне так откровенно дерзить. — Даже он? — Суицидально. Это как идти танцевать на раскалённых углях, даже приблизительно не понимая, какими ощущениями подобное развлечение грозит. — Я на вашей стороне, господин Акоста. И прекрасно понимаю, по какой из причин хотите разрушить ту связь, что не даёт вам покоя, притягивая к существу, которое не дало вам ничего, кроме жестокости, в ответ на любовь. — Каждое моё слово словно щепотка пороха в и без того полыхающий пожар напротив. Каждое моё слово — ошибка. Всё и в позе, и во взгляде Акоста об этом говорит. Но я не могу остановиться. — Я понимаю, что чувства не спрашивают дозволения, приходя и забирая контроль. Я не понимаю, почему вы не хотите его убить, выбирая вариант, что в большей мере сделает свободным именно Стива, — шипит, стремительно сжимая кулак перед моим лицом, словно пытается себя сдержать, удерживая мою шею другой рукой, но не спеша закончить начатое, — но не вас. — Позволяет закончить, позволяет окунуться в темноту его взгляда, что кажется пульсирует кровью. Я касаюсь сокровенного слабого места сверхмощного существа. Я касаюсь открытой кровоточащей раны, что не стянулась даже близко. Ему больно. И он не пытается это скрывать. Даже не маскирует. — Когда исчезнет связь, существует огромная вероятность, что отменённый выбор волка освободит лишь его. От вас. Целиком. Навсегда. Ему станет всё равно. — Я и вправду безрассуден. Иначе как объяснить проснувшуюся смелость? Он кажется мне теперь более живым и понятным. Не тем, кто благодаря ритуалу стал вампиром и внушает страх, являясь монстром из кошмаров детей по всей планете. Матери нашёптывают непослушным чадам, что к ним придёт не волк, что отхватит кусок плоти за дрянное поведение, а тот, у кого клыки острее кончика лезвия, что прошивает и обескровливает, превращая в такого же упыря. По крайней мере у нас в приюте воспитатели подобным грешить любили. Что заставляло мелких придурков дрожать, клацая зубами, и замирать под одеялами в полумраке комнат. Зато никто по ночам не бродил по коридорам, не пробирался на кухню и не крал печенье, что было припасено на завтрак. — Вам — нет. Ваша любовь имеет другие оттенки, господин Акоста. Ваше чувство болезненное, делающее зависимым, мешающее. Только виноват не ягуар, живущий глубоко внутри и откликнувшийся на призыв волка по роковому стечению обстоятельств. Виновато ваше сердце. И не существует зелья, что сумеет уничтожить настолько травмирующую, пропитавшую вас насквозь любовь. От одержимости, которой является ваше чувство, лекарства нет. И даже такая одарённая дельта, как я, не сможет его изобрести. — Пожалуй, это самая длинная речь, что я когда-либо озвучивал вампиру. В лицо. Проглотив страх, потому что дрожать перед чужой мощью надоело. Самоубийственное решение, однако, позволяющее осознать, что внутри меня набирает силу разрушительное ощущение, что не вернись ко мне Кайден, мне больше нечего терять. Становиться волком без детки в моей жизни… не вижу смысла и как бы ранее этой мыслью не горел — рвение себя исчерпало, потраченных усилий не жаль, жаль, что совершил так много ошибок и — скорее всего — навсегда Кайдена потерял. И даже понимание, что это глубоко противоречивая и абсолютно точно ошибочная позиция, а мои и мысли и чувства — спорные, и дело всё в том, что у меня нет гармонии и сплошной дисбаланс внутри — состояние моё не облегчают. Сердце упорно сражается с мозгом. Просыпающаяся животная суть пытается проявить себя, но слишком слаба, и человеческий доминантный ген её глушит. Мне дерьмово. Дерьмово настолько, что мелькает мимолётно мысль, что лучше бы Акоста опустил руку ниже и сжал стальные ледяные пальцы чуть выше кадыка. Сжал так сильно, чтобы стал слышен характерный предсмертный хруст, а после — вырвал мне горло, пустив кровавые брызги в стороны. Дерьмово настолько, что подобный расклад меня бы обрадовал. — Эмили не сумела промолчать? — Маска спокойствия, что застилает его лицо, вызывает шок. Он в рекордные сроки справляется с эмоциями. Глаза затухают, две огромные бездны смотрят на меня, и в них — полнейший штиль. Чёрные, с лёгким багровым оттенком, и ничего кроме. Ни искр магии, ни водоворота, что грозился поглотить. — Меняете тему разговора? Вот так просто? Без изысков, присущих вашему виду и возрасту? — Забываешься, Лиам. А ещё ошибаешься, если поверил в то, что, сложив несколько слагаемых, вдруг решил целое уравнение. Для кого-то любовь имеет так много смысла, что они готовы положить за неё собственную жизнь. Для кого-то это просто специя, искра, одна из составляющих. Кого-то она захватывает, целиком становясь инстинктом и стирая все остальные нужды. Другие же способны это чувство игнорировать. — Но не вы? — Сосредоточься. Что конкретно Бушар говорил, когда пытался свернуть тебе шею? — Его хватка не планирует слабеть. К сожалению. — Что я спелся с вампирами и колдунами, возомнил себя богом и вмешиваюсь в естественный уклад вещей. А ещё — лживая дельта, которую он бы прикончил, если бы не запечатлённый Кайден, — когда напротив был Стив, болела шея. Теперь болит лицо. И они снова становятся похожи в моей голове. Мелочи, которые соединяют их, словно алые нити. Тянутся от одного к другому. Воистину природа — великая шутница, помимо не менее великого создателя. Акоста же замирает, не моргая смотрит в одну точку, словно визуализирует этот момент в своей голове, наслаждаясь каждой секундой, что позволяет ему быть ближе. И даже если начнёт спорить и доказывать мне, с угрозами или же без оных, утверждая, что чувство не управляет им, я не поверю. Древний вампир поглощён импульсивным волком, что не желает его знать. И это чёртова аномалия. — Запусти он когти глубже — тебя бы здесь не было, — отмечает, снова опуская взгляд на мою шею. — Кайден не позволил бы. Царапины — случайность. — Безупречный слух альфы позволяет ему услышать движение противника раньше, чем тот приблизится. Если бы Стив не хотел, чтобы ты пострадал, он расслабил бы руку, чтобы избежать подобных ран на твоей шее. Не обманывайся. — Наконец разжимает стальные пальцы, вероятно отмечая, что остались следы не менее яркие, чем на шее. — Пей, — прокусывает собственное запястье и подносит к моим губам, а я смотрю на него, не понимая, зачем мне пить кровь вампира. В чём смысл? — Одна из тайн моего вида: мы способны исцелять, если этого хотим. Пей, Лиам, Бушар тебе навредил, а я чувствую часть вины в случившемся. — То есть, в вашем понимании он не должен вредить никому кроме вас? — Меня зовут Кристиан много веков подряд. Пожалуй, после ряда откровений мы можем убрать этот официоз, с учётом того, как непозволительно много теперь тебе известно. — Выдыхает, облизав окровавленные губы. Снова кусает запястье. — Пей, несколько глотков тебе не повредят. Его кровь на вкус странная. Не похожа на волчью или животную, не человеческая определённо, в ней оттенки чего-то неопределимого, вместе с терпкостью и жгучестью, как будто в ней плещутся чёрный и красный перец. Губы горят, однако стоит мне сделать несколько глотков, как всё тело изнутри начинает прогреваться, словно я вколол себе адреналин, смешанный с наркотическими веществами. Тепло разливается на огромной скорости, вены то ли вытягиваются, то ли сужаются в попытке впитать до капли попавшую внутрь жидкость. В голове становится мутно, жар застилает ровно каждую мысль, а с губ против воли срывается то ли стон, то ли выдох. Состояние странное. Смесь лёгкого возбуждения, прилива удовольствия как от секса или вкусной еды, искусственное счастье в нескольких каплях чёртовым концентратом. Кожа горит. Под кожей полыхает тоже. Реальность то смазывается, то становится невероятно чёткой, а слух усиливается, громкость нарастает. В глазах рябит от яркости. Я внезапно слышу собственное дыхание, тихие хрипы, вылетающие из груди, едва уловимый шелест ткани, когда дёргаю ногой, а от взмаха своих же ресниц шокировано дергаюсь, ощутив это совершенно иначе. — Все твои органы восприятия сейчас усилены. Эффект временный. Рана уже стянулась, — проводит мне холодными пальцами по шее, рассматривает, а я вдруг отмечаю, что у него на переносице крошечные веснушки. Пара десятков забавных небольших точек, медно-коричневых. И под глазами. А сам оттенок его глаз — что-то потрясающее. Это глубокий багровый, с алыми искрами, чернильно-чёрная пропасть зрачка, в которой горит тёмное, едва различимое пламя. Его глаза как два потусторонних водоворота, полных очень древней магии, а длинные пушистые ресницы, светлые на кончиках, насыщенные по всей длине. От него ничем не пахнет. Вообще ничем. Словно Акоста — мираж, призрак, что по чистой случайности задержался в нашем мире. — Лиам? Несколько глотков тебя не убьют, зависимость не вызовут тоже. — Почему я нигде не слышал о том, что кровь вампира обладает такой силой? — Потому что это тайна моего вида, иначе вампиров отлавливали бы, сцеживали и продавали как жидкий наркотик, который даёт прилив эйфории и силы, обладающий исцеляющим эффектом и многим другим. Некоторые вещи должны остаться неизменны. — Вы могли бы вылечить так много людей… — спокойно как никогда смотрю в его глаза, и не пугает ни капли. — И рано или поздно на планете не осталось бы места. Вмешиваться в естественный ход вещей нельзя по той простой причине, что тогда это повлечёт за собой непоправимые последствия, — хмыкает и отходит от меня на шаг, забирает перчатку, но вместо того, чтобы натянуть её обратно, снимает вторую и засовывает обе в карман брюк. — Для вас было бы больше еды, — звучит посредственно, пусть и жутко в каком-то смысле, ведь считать людей просто едой для вампиров — цинично и неправильно. Но действие его крови делает меня опьянённым, расслабленным, получающим удовольствие даже от потока воздуха, что прокатывается лаской по чувствительной коже. Мне хорошо. И совершенно не больно. Только отчего-то никуда не делась тоска. — Питаться мы можем не только людьми вопреки всеобщему заблуждению. — Присаживается на стул на колёсиках, отталкиваясь носком начищенных туфель, и подъезжает ближе к окну, тянется, открыв оконную створку, и картинно закуривает. Движения плавные, тягучие, он весь как огромная хищная кошка, а я завороженно за ним наблюдаю. — Тёплая кровь особенно вкусная, но иметь постоянного кормильца может себе позволить далеко не каждый. Пить из пакета — как человеческий ребёнок сок из трубочки — почти унизительно для нашего вида, но когда стоит вопрос выживания, подобное становится незначительной мелочью. — У вас ледяные руки, Кристиан, — говорить с ним на равных не получается, но звать его по имени в разы более естественно, чем бесконечным господин Акоста. — Я давно не питался, — выдыхает дым, опуская веки, а я понимаю, что даже с расстояния в несколько метров прекрасно вижу его ресницы и при желании смогу их посчитать. — Вы когда-нибудь пили его кровь? — Уважающий себя альфа не позволит кровососущей твари использовать своё тело в роли кормушки, — фыркает с тенью улыбки, проводит по своим губам большим пальцем, удерживая между указательным и средним сигарету. — Ни разу? Даже во время… — меня не смущают темы секса, я говорить могу вообще обо всём довольно открыто, абстрагируясь и относясь к этому, как к исследовательскому процессу и поглощению знаний. Но закончить, встретив насмешливый взгляд, не получается. — Только если случайно, клыки способны ранить. И не только мои, — приподняв бровь, отвечает. А я рассматриваю дым, его структуру и плотность, искреннее ахуевая от возможностей собственного зрения в данную минуту. — Что-то ещё, маленький любопытный волчонок? — Звучит со снисхождением, а я снова чувствую эту огромную возрастную разницу. Насколько бы я ни был умён, на его стороне вековые знания и опыт. Что не менее ценно, чем цепкий мозг, работающий в ускоренном режиме. — Хочешь попробовать, каково это с кем-то, кто старше тебя на тысячу лет? — А меня от одной лишь мысли оказаться хотя бы с кем-то в постели передёргивает. — Запечатлённая дельта, что вкусила крови лунного волка и начинает чувствовать своего зверя… — Тянет, выдыхая сигаретный дым, рассматривает меня с прищуром, снова становясь нейтрально нечитаемым. — Когда Кайден придёт, нам троим придётся поговорить и обсудить, как мы будем действовать дальше. Уповая на благоразумие Эмили, которая не пойдёт к Сильвиану, чтобы поставить вожака в известность, иначе у нас будут дипломатические проблемы по ряду причин. Часть разработок полезна для видов, но зелье, что способно установить либо разрушить связь, которую так чтят оборотни, не позволят пустить в ход. Слишком велики риски, что многие пожелают к нему прибегнуть, и тогда вместо естественного развития отношений внутри стай начнётся упорядоченный, но всё же хаос. Как и вампиры с колдунами не одобрят зелье, что способно пробудить рецессивный ген внутри, потому что это грозит увеличением популяции разумных зверей, которые могут в определённый момент объединиться и численностью попытаться установить лидерство, отвоёвывая себе территории. — Разве оборотни способны навредить вампирам? — При желании способны навредить даже люди, хотя они слабейшие из разумных существ, что населяют землю. Он не говорит больше ничего, докуривает, проверяет мою шею на предмет следов, обдавая запахом табака и вишни. Предупреждает, что после его крови может болеть голова как от наркотика, но навредить она не может, разве что вызвать привыкание, пусть и с пары глотков не подсесть. Советует собраться, ибо работы по-прежнему очень много, желанного мы оба так и не достигли, а полученные знания мне стоит держать при себе. Кристиан уходит так же стремительно, как появляется, я чувствую лишь поток воздуха и слышу звук закрывающейся двери, выдыхая и промаргиваясь, потому что реальность по-прежнему слишком чёткая, яркая и непривычная, как и ощущения в теле. Оставаться в лаборатории не вижу смысла, слова вампира — крайне слабая мотивация, из этого места хочется убраться подальше. И в кои-то веки отправиться даже не в ветеринарную клинику, пусть и были записаны несколько клиентов на приём. Только вот продолжать играть роль — даже во имя уже ненужной мне легенды — нет ни сил, ни желания. Нет сил ни на что. Всё моё существо пропитывает собой апатия, а сожаление разбавляется тоской… И кажется, что с каждой секундой я скучаю всё сильнее. Успев привыкнуть к тому, что Кайден стабильно рядом, теперь теряюсь, не в состоянии смириться с тем, что этому не бывать. Не в ближайшее время. А, быть может, и вовсе никогда. *** Очередное открытие поджидает меня спустя несколько суток. И открытие, безусловно, неприятное, потому что ощущать, что подвёл, но не понимать, кого именно в большей степени — себя или Кайдена — отвратительно. Я не привык захламлять чем-то подобным собственный мозг. Не привык раскладывать на атомы чувства. Не привык испытывать вину и стыд. Не привык. И это чертовски изматывает, вместе с набирающей всё больше силу тоской, которая беспощадна к моему неопытному сердцу, и на регулярной основе лакомится им, всё никак не наедаясь досыта. От меня — в подобном состоянии — минимальная польза. Ситуация, сколько бы ни прошло времени, всё ещё дезориентирует, и собраться не получается. Разум сводит с ума, навязчивые картины, наслаивающаяся галлюцинацией искажённая реальность, лишние звуки измучивающей меня мелодией из глубины спазмирующего мозга — словно адский вертел, на котором меня прокручивают, подвесив над инфернально полыхающим костром. Становится хуже. И не помогают привычные расслабляющие, едва ли не медитативные, повторяющиеся действия. Я раз за разом, словно в дурмане, посреди ночи… нахожу себя в лаборатории, методично разбивающим небольшие колбы, отправляя их в стену до тех пор, пока не начинает светлеть, чтобы после завороженно смотреть, как под лучами восходящего солнца они бликуют. Звон разбивающегося стекла перекрывает надрывную скрипку в мыслях, что вторит словам Кайдена, которые он зло бросал, пока его не прервал альфа. Звон разбивающегося стекла лучше, чем тоскливая симфония сходящего с ума разума. Я бы с удовольствием в данный момент обменял доминантного волка, и плевать насколько он силён, на капризного «гения», что толкает меня к черте невозврата. К безумию, что, если пробудится внутри моей головы, после — закономерно сведёт в могилу. Иного пути попросту не может быть. Статистика для таких как я крайне печальна. Статистика точна как швейцарские часы. Цифры не обманешь. Очередная пробирка отправляется в сторону окна, сталкивается с бетонной стеной под подоконником, а я наблюдаю за полётом, что словно мой последний шанс на возможные взаимные чувства, слишком скоротечен и бездарно мной же проёбан. Осколки разлетаются в разные стороны. Неровные, острые, кажущиеся более цельными, чем я в данный момент. От звука осыпающегося стекла даже не вздрагиваю. В теле странно много сил, пресловутый адреналин, словно сквозняк, изгнал апатию. Энергия пробуждается. И, по логике вещей, работа должна бы вовсю кипеть, а исследование — продолжаться. Мыслей ведь в голове несмотря ни на что великое множество. Они сплетаются в спирали, вытягиваются, структурируются. Составы улучшенных формул выстраиваются рядами, расчёты производятся на автомате, будто в фоновом режиме. Стоило бы просто встать с пола, усыпанного стеклом, позвать кого-то, чтобы убрал беспорядок и обновил инвентарь. Нормально поесть, а ещё лучше — потренироваться, а после начать опыты проводить, ибо даже записывать всё, что варится у меня внутри, не вижу смысла. Всё равно ровно каждый элемент отпечатывается, словно выжигается на подкорке. Не стереть. В лаборатории давно конвейерная система, когда не успевает оказаться доработанным один препарат — на подходе оказывается другой. И все, кроме меня, стопроцентно заняты делом. Все в безостановочном круглосуточном процессе, одни заменяют других, и так по зацикленному кругу. Очередная партия животных должна быть обколота новой сывороткой повышенной фертильности вместе с разработанным синтетическим активатором течки. Самцы отделены в ожидании дальнейшего развития событий. Всё движется. Все движутся. Кроме меня. И теперь уже осколков, что осуждающе свалены в небольшие кучи. А в голове нарастает шум, в голове — снова задолбавшая меня музыка, которая раньше служила вдохновением, задавала темп и толкала вперёд. Были моменты, когда я её чертовски сильно любил, наслаждаясь собственной инаковостью. Теперь она — признак подбирающегося безумия и нестабильности. Мне плохо. Мне действительно очень плохо. И от ощущения, что подвёл себя, обесценив цель, к которой осознанно шёл полжизни, подвёл Кайдена, который раскрыл своё сердце и вручил его доверчиво, закономерно врезаюсь в следующее: я подвёл и всех остальных, ведь на меня было возложено чересчур много ожиданий. А в итоге? Крошка-гений, взлетев до головокружения высоко, начал пикировать вниз, словно его в воздухе подбили. И крайне неожиданным оказывается, что лишь в присутствии одного-единственного далеко не человека, мне становится хотя бы каплю, но спокойнее и до ненормального стабильно. Кристиан Акоста как седативное, смешанное с таблеткой повышенной концентрации, принудительно втаскивает меня в рабочий процесс, когда оказывается с утра пораньше в стенах лаборатории и со скепсисом смотрит на раздолбанный инвентарь. Сам зовёт тех, кто вычистит рабочее место. Сам просит всё обновить. Сам же так филигранно играет на моих чувствах, что лишь находясь глубоко погруженным в работу, понимаю, что рядом манипуляций он снова сделал со мной именно то, что ему нужно. Вампир прекрасно видит, что я сдаю позиции. Прекрасно видит, что ещё немного, и я буду готов послать всё к чертям, ибо во имя чего? Зачем? Какой смысл в каждом действии, если кайфа нет? Бессмысленно. Неинтересно. Пресно и обычно. А от обыденности меня тошнит, от типичности. Это скучно. Он отлично, вероятно намного трезвее меня, осознаёт, на что способны чувства, и насколько незнакомка-любовь может быть деструктивна, окуная нас в ярчайший мир ощущений, приучая к пёстрым краскам. После неё всё становится бесцветным, выцветшим, едва ли не ветхим, затёртым и уродливым. Любовь в кратчайшие сроки ломает даже сильнейших из нас. Сильнейшим я не был. К сожалению. Однако, тоже, сломлен. — Любопытное наблюдение, — выдыхаю, отставляя стеклянную колбу. Поднимаю на лоб широкие защитные очки, чтобы потереть ноющую переносицу, понимая, что невыносимо устал. Очень сильно. Не физически — морально. Крайне измотан. И дальше продолжать работать не хочу. Не могу. Не трогает. По крайней мере на сегодня — с меня хватит. Отработанные до автоматизма действия только раздражают. Вместо медитативности, я начинаю злиться и бороться с желанием всё бросить и свалить как можно дальше, пусть бежать от работы и ответственности не привык. — Чувства заставляют деградировать. — Неправда, — хмыкает в ответ, но вместо того, чтобы последовать моему примеру, снимать перчатки или поднимать защитное стекло очков не спешит. — Я не могу нормально работать. Концентрация на нуле. Сосредоточиться не получается. Формулы в голове выстраиваются, но после словно растворяются в кислоте. Исчезает всё, кроме… — Лунного волка, — продолжает за меня, при этом аккуратно заканчивая то, что я не в силах. Добавляет понемногу реагенты, чтобы поставить отсеиваться сыворотку. — Ты расстроен. Перечисленное тобой — всего лишь следствие сердечных мук, что ты испытываешь. И разум тут совершенно не причем. — Я себя таким тупым никогда не чувствовал, — полуправда. Да и звучит откровенно жалко. Мне обидно, что так вышло. Обидно, что время трачу впустую. Обидно, что нельзя получить всё и сразу. Обидно. Я обижаться, чёрт возьми, не привык. — Что тебя тревожит, волчонок? — Спрашивает спокойно, смотрит на меня своими тёмными, словно кровавые камни, глазами. Чёрное, что плещется в багрянце и завораживает своей многовековой глубиной. Мне всё ещё непривычно разговаривать с ним на равных. Жутко от осознания, как давно он ходит по земле, ненормально трепетно и чуточку страшно общаться. Его же, похоже, не смущает вообще ничего. Вряд ли такого как он хотя бы что-то способно смутить. — Я переживаю, а ещё меня мучит отвратительное ощущение, что я подвёл нас. Себя. Его. Всех, возможно, но это волнует в меньшей степени. — Признание даётся легко. То, что крутится в моей голове уже не первый день, облекается в слова, но облегчения не приносит. Скорее полное осознание. — Вместо того чтобы продолжать работать в прежнем темпе, искать способ активировать рецессивный ген внутри и многое другое, я просто схожу с ума… потому что не знаю, как Кайден. Что с ним? Злится ли он всё так же сильно? Разочарован ли настолько, чтобы захотеть перечеркнуть всё между нами? Я подвёл его дважды. Не оправдал оказанное доверие и причинил боль. И теперь он где-то борется с собой и альфой, что будет на моей стороне лишь потому, что ему не посчастливилось запечатлеться. Это несправедливо. И мне так плохо от этого, что все, абсолютно все мысли лишь об одном. — Он в порядке, был и будет. — Он обижен и зол. — Обида и злость не мешают продолжать любить, Лиам. Любовь убивают не они, любовь гибнет в равнодушии. — Покачивает головой и наконец-то снимает и перчатки, и очки, быстро поставив на отсеивание несколько колб. — Ты видел его? — Спрашиваю то ли с надеждой, что он даст отрицательный ответ, то ли с надеждой в положительном. Однако, когда он оказывается в секунду рядом, задерживаю воздух в лёгких и смотрю в ожидании, что сейчас вампир, заебавшись слушать моё нытьё, просто откусит мне голову. И это совершенно точно не метафора. Потому что моё «его» не подразумевает одного лишь Кайдена, Кристиан мог воспринять это совершенно иначе. — Их?.. — Тише уточняю, а он едва заметно морщится, но быстро становится нейтральным. — Ты ведь не успокоишься, пока лично не убедишься в том, что твой строптивый волк в порядке? — Хочу ответить, только ещё больше во мне вскипает желание сбежать, потому что стоять так близко к древнему вампиру… до дрожи. И сдержать реакцию не получается. — Не бойся, — не понимаю, это звучит его устами или внутри моей головы, но моргнуть не выходит, как не выходит и стоять неподвижно… Я позорнейшим образом вздрагиваю, когда его ледяные пальцы касаются моих висков и с равными промежутками вжимаются в череп. Голова словно в тисках. А у меня нарастает паника, пусть я и не привык чего-то панически бояться. Но рядом с Акоста… рядом с ним боюсь, и это слишком естественно — инстинкты вопят как сумасшедшие, инстинкты сводят с ума и приказывают бежать. Его глаза становятся… другими. Время растягивается, удлиняется жвачкой и внезапно теряет свой вес. Все мои мысли словно прогоняет шквалистый ветер. В голове становится так пусто, что мне кажется: стоит крикнуть, как я услышу свой голос эхом под скальпом, а не в помещении. Мгновенное отупение, мгновенное исчезновение, мгновенное прекращение существования. Только дыхание и нарастающий пульс — вместе со слабеющими ногами — говорят мне о том, что я ещё жив. Но… важно ли это? — Не бойся, — его губы не двигаются, тёмная, почти чёрная радужка, отливающая багровым оттенком, наливается насыщенным цветом крови, белки же выгорают, их собой заполняет концентрированная тьма, а тонкие вены под глазами чернеют, просвечиваясь под кожей. Набухают, выпирают, извилистыми линиями расчерчивая и меняя его лицо на нечто пугающее и хищное. Передо мной монстр. Та самая кровососущая тварь, которая способна хладнокровно убить и переступить через твой ещё тёплый труп с безучастным видом. Та самая тихая, бесшумная тварь, убийца в прекрасном обличии. Он не парализует меня в буквальном смысле, но я не способен сдвинуться с места, пригвождённый силой, что излучает вампир. Его глаза становятся ярче. В груди начинает печь от недостатка кислорода, лёгкие спазмируют, а реальность меняет свои очертания и плывёт. Но как только в моей голове удивительно чётко, ярко и реалистично начинает транслироваться картинка леса, где я уже был с Кайденом, паника сменяется облегчением и острой болью, что пронзает сердце насквозь. Детка… Моя детка. Нагой, растрёпанный и с отсутствующим лицом натягивает на себя джинсы, стоя босым на земле. Вокруг него деревья, поблизости крутой склон горы, шумит река, и резвится ветер, что разбрасывает отросшие пряди, заставляя его морщиться и трясти головой. Я слышу так много всего разом, вплоть до дыхания Кайдена, понимая, что это всё не моё личное восприятие, а недавнее воспоминание Кристиана. Детка… Я так скучаю, что стоит лишь его увидеть даже в чужих мыслях, которыми он делится со мной, как заходится в восторге и тоске разом сердце. Видеть его так хорошо. Боже. Видеть его замечательно. Этот чудесный момент, несомненно, хочется как можно дольше продлить. Но к Кайдену подбегает крупный чёрный волк, который слишком быстро и естественно становится Стивом, а у Кристиана на мгновение смазывается картинка. Он уходит. Это понятно и по шуму ветра, что заполняет мои — не мои — уши, это понятно и по мелькающим стволам деревьев, треску ломающихся веток и тихому шипению, что срывается не с моих губ. Кристиан уходит от них. Или же сбегает? Только следом я вижу лишь густой лес и кусок затянутого облаками голубого неба. Чувствую отголоски чужой ярости, что смешана с неутихающей болью, безумную обиду, а ещё — сводящую с ума любовь, что слишком похожа на зависимость, прежде чем меня вышвыривает из его головы, а ледяные пальцы, что сковывали мою голову, исчезают так же быстро, как оказались на мне. — Обида и злость не способны убить любовь? — Спрашиваю едва слышно, видя, как становятся белоснежными и чистыми его белки, радужки темнеют, а вены прячутся глубже под кожей. — Каково это — видеть того, кто пошёл на крайние меры, только бы избавиться от объекта противоречивых чувств? — Невыносимо, — всего одно слово, что даёт мне ответ разом на всё. Как и делает Кристиана в моих глазах в очередной раз понятнее на несколько процентов. Делает его более доступным и живым, и чуточку менее страшным. — Это ещё один секрет твоего вида, то, что вы можете при желании показывать то ли произошедшее, то ли созданную иллюзию? — У каждого из нас, кто был создан с помощью ритуала, а не обращён в последующем, есть дар. Разновидностей бесконечное множество. Каждый из созданных тёмной магией вампиров — своего рода абсолютно уникальная особь. — Терпеливо поясняет, отходя от меня на несколько шагов, а следом и вовсе подходит к окну, приоткрывая его и закуривая. — Никогда об этом не слышал и не читал. — Ты и не должен был. Вампиры слишком редко делятся знаниями о собственном виде. О способах, которыми нас можно уничтожить. О слабостях. Мы превосходные хищники, и может показаться, что бессмертны, но бессмертных не существует. — Говорит мне вампир, которому более тысячи лет. Что это, если не бессмертие? — С удивлением спрашиваю, даже не пытаясь его маскировать. — Бессмертие — это безопасная жизнь в мире, где нет оружия, что способно меня убить. И пока оно есть, бессмертным мне никогда не быть. Я могу быть долгоживущим и во многом неуязвимым, но стоит лишь довериться и совершить роковую ошибку, как прознавший мою слабость — станет моим же палачом. — Ошибку ты совершил, верно? — Кивает, вместо того чтобы ответить. Затягивается, отвернувшись обратно к оконной створке. А мне внезапно становится жаль это древнее существо, которое, полюбив, оголилось и пострадало. — Ты потому не хочешь, чтобы он знал, что ты выжил? Думаешь, Стив попытается снова тебя убить? — Вне всяких сомнений, волчонок, — сдерживаю удивленный вдох, когда окурок в его пальцах исчезает. Сгорает во вспыхнувшем ярком язычке пламени между длинных пальцев. Кристиан просто и буднично высек искру, лишь чиркнув ими друг о друга, что заставило в секунду сгореть докуренную до фильтра сигарету. — Береги себя, Лиам, нам слишком многого нужно достичь, а времени на это остаётся всё меньше. На счету каждый день. Не прощаюсь, — откланивается, и поток воздуха даёт понимание, что мой ответ не слишком то и нужен. Акоста уходит, оставляя меня наедине с новыми знаниями и заевшей картинкой, что прокручивается внутри головы. Детка, густой лес и отросшие кудри, которые треплет ветер, делая Кайдена небрежным, но таким красивым… что у меня зудят пальцы от желания прикоснуться. У меня зудит каждый нерв в теле от желания увидеть его напротив. У меня губы пульсируют от нужды в поцелуе. И сжимается в изнывающий ком сердце, отравленное тоской.