Нейромедиатором по струнам души

Безумно странно чувствовать кого-то настолько тонко. Сонастроенной сутью вибрировать на одной частоте. Ласкать кончики пальцев друг друга. До приятной дрожи. Подушечка к подушечке. Без малейшего подтекста, просто утоляя этот особый тактильный голод. С закрытыми веками, синхронизируя и дыхание, и сердечный ритм в полусне-полуяви. Это так странно… Что не просто сильный, а по-настоящему мощный хищник, может быть настолько нежным, скользя по моим пальцам невесомыми касаниями, обласкивая каждый крошечный шрам, царапину или небольшой подсохший заусенец. Очень ново, пробуждать в ком-то искренний трепет и неподдельные эмоции, но до чего же приятно, когда, думая, что я всё ещё сплю, он прижимается ближе, прикасаясь одними губами к моему плечу, вдыхает и затихает, чтобы не потревожить. Я чувствую, что он возбуждён. Крепкий стояк упирается мне в бедро, мажет влажная головка по коже. Потирается, почти неуловимо, и от ощущения того, как двигается крайняя плоть по стволу, а руки его раскалённые — всё те же невесомые перья, от плеча к запястью томной лаской проходятся, меня окунает во что-то бесконечно густое и тягучее, расплавляя в теле всё до единой кости. Кайден не хочет меня будить, если судить по внутренним часам, то ещё очень рано, а мы заснули после полуночи. Не стремится прерывать мой сон, но, когда снова проводит подушечками по бокам, а рука чувственно скользит от бедренной кости к ямке пупка и выше теряется на рёбрах, меня прогибает. Здесь просто без шансов. Не среагировать — кощунство. Щекотно… При этом безумно будоражаще. Сладко и неспешно, с тонной вложенных в каждое движение чувств. Это так хорошо, так непривычно, но завораживающе. И я всегда считал, что мне куда больше по вкусу самому ласкать и раскатывать по простыням ощущениями. Но с ним… Откидывать голову, прогибая шею, подставляясь под горячие нежные губы — так идеально ласкающие и сводящие с ума — слишком правильно и естественно. А вжиматься в него задницей, напрягая растянутый ещё с ночи сфинктер, чувствуя, как изнутри вытекает пару капель спермы, смешанной со смазкой — заводит. Я грязный из-за него. Испачкан им и изнутри, и снаружи. И знаю, что ему это пиздец как сильно нравится. Мне же это доставляет не меньше. — Моя апельсинка… — дурацкое, прилипшее намертво прозвище. Пару дней назад я его о нём спросил. Решил уточнить причину, по которой другие цитрусовые в итоге не слишком прижились, и Кайден признался, что все дело в нероли — одной из составляющих композиции моего парфюма, а нероль добывают из горьких апельсинов. Но я — апельсинка сладкая, меня на регулярной основе хочется то ли испить, чтобы стекал по губам концентрированный сок, то ли сожрать, вгрызаясь в сочную мякоть. Вопросы отпали сами собой. Удовольствие от этой детской дразнилки слишком ощутимое. А хриплый шёпот, чувственно скользящий горячим дыханием по моей коже, заводит нереально сильно. Как и проворные пальцы, длинные, раскалённые, умелые, что проскальзывают в меня по смеси смазки и спермы. Сразу же два и до самых костяшек, заставляя расслабиться и принять, выдыхая и прикусывая себе нижнюю губу. У нас секса с каждым днём всё больше. Кайден становится смелее, напористее, откровеннее. Касается жадно, прижимает к себе, берёт, не спрашивая. Спонтанно. Метя собой раз за разом. А ещё так красноречиво, намекая, покусывает мою мочку удлинившимися клыками, что меня пробирает до дрожи от понимания. Он хочет показать, что я принадлежу лишь ему. Этого просит живущий внутри него зверь. Альфа — собственник, альфа требует… И, если быть откровенным, я тоже этого хочу, но риск слишком велик. Оттого каждый раз этот жест отдаётся внутри горьким послевкусием и накрывает очередной волной вины. — Войди в меня, — внутри три пальца скользят, словно медитация. В чётком ритме… Глубоко и очень приятно, но мне хочется лёгкой тянущей боли и максимальной наполненности вот так, на боку, прижатым к его обжигающей груди, чувствуя, как мощно бьются сердца, в попытке коснуться друг друга. Порой кажется, что ещё совсем немного, и они вырвутся из клетки рёбер, сумеют желаемое получить, срастись и стать единым целым. — Хочу тебя, детка, — шепчу, облизывая пересохшие губы, а вдох замирает в скованных лёгких, когда второй рукой, что просовывает мне под шеей, к себе прижимает ещё сильнее, слегка придушивая ей. Утыкается лицом в мои волосы, шумно выдыхая, становясь резче, напористее, уничтожая тягучую словно карамель томность. — Давай же, — едва слышно, на самой грани, но мне так кайфово от того, что он стопроцентно услышит всё своим обострившимся звериным восприятием. Я животное в нём до сучьего восторга люблю. И эти властные повадки альфы. Рычание, что тонет у затылка, густой гель, что выдавливает спешно, а следом начинает меня как перчатку на свой внушительный член натягивать. Он нетерпеливый. Оголодавший, хотя был во мне каких-то несколько часов назад. Кайден жадный, вжимающий в себя обеими руками, сковывает собой как в тисках, глубоко двигается короткими частыми толчками, стимулируя чувствительные и слегка воспалённые стенки внутри, а я всё что могу — выдыхать с хрипом от каждого удара его мощных бёдер, слыша шлепки наших тел, принимая его страсть, которой так щедро одаривает. Требовательный, царапает когтями, с рыком врезаясь в меня сильнее. Совсем скоро полнолуние, и в нём бурлит магия, делая неудержимым, нетерпеливым, ненасытным и взрывающимся. — Не могу терпеть, — хрипло выстанывает, движения хаотичные, темп рваный, прикосновения на грани боли. — Не могу… — его словно переламывает напополам удовольствием, — слишком сильно тебя хочу. Слишком хорошо. Всё слишком, дьявол… — хрипит и начинает кончать. Я чувствую, как сокращается его член внутри, как выплёскивается сперма, пока он продолжает двигать бёдрами, как при каждом проникновении вытекает из дырки, пачкая мою задницу и наши бёдра, стопроцентно делая его тёмные волосы в паху мокрыми. — Прости, сладкий, — шепчет и целует за ухом, целует шею влажно и громко. — Хочешь потрахать меня? — Всасывает мочку, а я бы в любое другое время согласился поменяться, но меня уже распяло его членом, я хочу ещё, балансируя слишком близко к грани. — Нет, дотрахай меня, детка, хочу кончить на твоем члене, — подаюсь к нему сам, медленно натягиваясь на неопавший узел, слыша шипение — переходящее в рычание — рядом с ухом. Хлюпающие, безумно возбуждающие звуки разрывают комнату. Кажется, я недооценил его, когда предложил продолжить, считая, что его хватит минуты на две, прежде чем начнёт слабеть эрекция и спадать узел. У него же словно открывается второе дыхание, потому что в секунды переворачивает меня на живот, вжимая лицом в подушку, а всем телом — в постель, всё так же рукой под горлом придушивая, и начинает трахать в разы более размашисто. И это пиздец. У меня под закрытыми веками взрываются фейерверки, за целостность задницы становится страшно, но в моменте мне так ахуенно, что могу лишь стонать. Громко. Утопая лицом в подушку. И задыхаться от удовольствия. Член трётся прижатый моим телом об простынь. Трётся слишком идеально, как и тихий хриплый шёпот проникает в меня вместе с утробным рычанием. Я не вслушиваюсь в слова, в разы важнее интонация и насыщенность магии, что выплёскивается. Я вижу, стоит лишь повернуть набок голову, как когти Кайдена прошивают простынь и матрас. А шерсть растекается по его пальцам. Белоснежная. Так неповторимо отливает серебром, с потрясающими тёмными вкраплениями. С ума сводит, и всё, о чём я жалею в данную секунду: что не могу лицезреть его лицо в этот момент. Жаль, что он не может — вот так, не прекращая трахать — оказаться в теле зверя и продолжить. И эти безумно горячие, извращённые мысли захватывают с головой. Внутри неё он сейчас не человек. Внутри моей больной фантазии Кайден — животное. Альфа, что вырывает у более разумной части контроль и жестко ебёт, пока я захлёбываюсь стонами. В моём воображении, он почти разрывает меня узлом, тот входит целиком и выскальзывает следом, сперма сочится из растраханной воспалённой дырки, а его член багровеет, толстый и налившийся кровью. И среди этих ярких картин, я — изломанная жертва, в руках хищника. Исцарапанный, искусанный и вытраханный, с блестящей от слюны, крови, смазки и спермы кожей. — Как же… хорошо… на твоём… члене, альфа, как же… на нём… ахуенно, — каждое слово прерывается стоном, и я не выдерживаю, зажмуриваясь до мелькающих тёмных пятен под веками, протяжно мычу на одной ноте и, подаваясь навстречу его члену, начинаю кончать, дрожа всем телом. Мне хочется скандировать как мантру одно-единственное: «ради всех святых продолжай меня трахать, и ни в коем случае не останавливайся, умоляю». Мне хочется то ли хохотать безумцем от переизбытка эмоций, то ли сорваться в душ, выкручивая чёртовы краны, срывая с вентиля, чтобы прорыдаться и смыть с себя эти чувства и выплеснувшиеся эмоции. Потому что страшно и стыдно. Потому что я думаю о том, что не совсем нормально. Потому что я хочу, чтобы так было всегда. Потому что потерять его — жутко до паники. Потому что нужно прекратить молчать. Потому что решимости набраться не получается — становится лишь хуже. Чем глубже чувства, тем дальше я отхожу от решения вызвать его на серьёзный разговор. Чем больше он рядом, чем насыщеннее эмоции и чем теплее его влюблённый взгляд, тем сильнее размываются формулировки, которыми я просто обязан всё ему объяснить. И идти в лабораторию в кои-то веки не хочется вообще. Часть формулы давно готова, одну из составляющих я вычленил из другого состава, господин Акоста меня в этом решении поддержал, посоветовав ускориться, потому что время утекает сквозь пальцы, напряжение и в стае Кайдена, и среди нашей исследовательской группы нарастает. Морин ходят с недовольными мордами, а это может значить лишь одно — они что-то замышляют, только вот никого не спешат ставить в известность. Нэнси же нервно придумывает, каким образом опоить Дональда, ведь он наотрез отказывается с ней пересекаться. У каждого свои заботы и нервотрёпка, находиться рядом с ними просто невыносимо. День тянется. Поняв, что не могу сосредоточиться, в каком-то дурном предчувствии, накручивая себя до самой макушки, ухожу в ветеринарную клинику, закрываясь в своём кабинете. Вести приём, возиться с животными, хоть как-то отвлекаться — всяко лучше, монотонность простых действий помогает вычищать мозги. Мое оправдание-исповедь перед Кайденом начинает выстраиваться в голове. Предложение за предложением. Мне хочется рассказать всё с самого начала, конечно же, максимально доходчиво. Я вроде и понимаю, с чего стоит начать — с истории своей семьи, настоящей истории. А вроде и нужно, наверное, сразу рассказать о главном? О том, что он — лунный волк, и это, в данном конкретном случае, меняет всё. Кайден очень важен и не только для меня — в глобальном смысле. Как и то, что меня к нему тянуло, даже тогда, когда я знал его лишь зверем. Увидев же в теле человека — не смог с собой совладать, накрыло чересчур плотно, потому и боролся, бесконечно повторяя ему «уходи» и «это стоит закончить», потому что нужно было следовать цели, а не тонуть в ощущениях и терять контроль над эмоциями и чувствами. А ещё хотелось его уберечь. Плевать, что это было глупо и максимально наивно, ведь даже если исключить наши личные отношения, из фокуса других, кто во всём этом давно замешан, он бы всё равно не исчез. Господин Акоста не позволил бы. Как и Нэнси, и остальные вовлечённые. Всё повязано. Всё очень и очень сложно. В голове многое, а мысли как правило с аппетитом сжирают время. Рабочий день подходит к концу почти неожиданно. В магазине оказываюсь в этот раз один, Кайден должен подойти через пару часов, заканчивая с деревообработкой. А я слизываю с губ улыбку, представляя каким горячим и раскалённым будет его тело, терпко пахнущим даже после принятого душа. Как будут сверкать неоном поглотившие луну глаза, когда встретимся взглядом, как глубоко поцелует, сразу же вжимая в ближайшую стену, как будет шептать о том, что скучал. Хочу к нему. Даже несколько часов становится сложно вытерпеть, жажда касаний, нужда в близости, тяга, которой сложно сопротивляться, захватывают контроль. Он меня пробудил от спячки, я годами шёл вперёд бесчувственным, почти ко всему безразличным, а тут так живо внутри, словно кто-то мне вколол адреналин. В корзине оказывается свежая лосятина на кости. Несколько пачек со специями. Красивые спелые овощи. Бутылка красного вина и… апельсины, грейпфрут, лимон и парочка лаймов. Сочная зелень мяты, пакет с готовым льдом и ведёрко ванильного мороженого. Я стараюсь питаться здоровой пищей, следить за телом, сбалансировав питание и тренировки. Я ведь не оборотень, ген внутри спит, поэтому могу дать себе в разы меньше послаблений в сравнении с Кайденом, у которого никогда больше необходимого количества не скопится жир. Он не медведь, только лишь они в более холодные времена года склонны поправляться на пятнадцать, а то и все двадцать фунтов. Волки же жилистые, мышечные, спортивные. Как и кошки. Пакеты в руке. Солнце уже село, поздний вечер чуть прохладный и ветреный. Пасмурно. Июнь как правило дождлив, в течение дня накрапывает, температура очень редко поднимается выше двадцати пяти. В нашей части Канады пусть и достаточно тепло, чтобы чувствовать себя комфортно в футболке или поло, но открывать пляжный сезон в начале лета никто не спешит. А на пляж с Кайденом я бы отправился с удовольствием. Правда подозреваю, что белья мы бы оба лишились очень быстро. Под палящим солнцем, раскалёнными стали бы и тела по множеству причин. Видеть его голым — будоражит каждый чёртов раз. Маленькие детали тату, что тянется вдоль позвонков и заводит одним своим существованием. Её хочется прослеживать губами, а кожу — золотистую, горячую и пряную — целовать, слизывая волчий мускус, задыхаясь от его жара и метя укусами. На пляже мы бы искали укромные места, в попытке друг до друга дорваться хотя бы руками и ртом. Я бы сосал его член, вылизывая узел, и трахал пальцами. Он бы снова выпендривался, поднимая высоко, усаживая на свои плечи, раздвигая мои бёдра до боли и проникая в мою задницу языком. Ни о каком отдыхе не шло бы и речи. Когда исчезает одежда, исчезает и здравый смысл, прихватив с собой тормоза, ибо… Мне нравится мариновать лосятину, думая о Кайдене. Представлять, как нальются лунным светом и удовольствием его глаза, когда он поймёт, что я купил это мясо ради него, чтобы порадовать и вкусно накормить, пусть и не скажу, что готовлю чересчур изысканно и шедеврально. Мне нравится натирать специями, нарезать на крупные куски овощи, массировать пальцами, укладывать в форму и следом — в духовку, пока ещё не включая прогрев, но планируя это сделать часа через полтора, чтобы к его приходу всё было уже готово. Мне нравится неспешно принимать душ. Вымывать волосы, наносить уходовые средства и любимое масло с арганой. Сбривать пробившуюся щетину, покрывать увлажняющей эмульсией кожу. Нравится видеть оставшиеся следы на своём теле, желтеющие синяки на бёдрах и боках. Царапины и мелкие ранки от клыков на шее, то, какие до сих пор воспалённые и зацелованные губы, ставшие краснее после утра, когда он насиловал мой рот, целуя глубоко и жадно, обсасывая язык и бормоча, что как только увидит вечером, залижет до крика. Мне нравится, что моя кожа как проложенный им путь к цели. А моё тело уже им приручено, даже в предвкушении, я уже слегка возбуждён, и это взбудораженное чувство готовности будет ровно до его прихода, когда нас взаимно раскалит и взорвёт, разметав на ошмётки плоти от страсти. Нравится его ждать… Всегда прогоняя любовников после секса, теперь жутко расстраиваюсь, если он на ночь возвращается в коммуну. Не получается подолгу уснуть, не наступает насыщения, без Кайдена функции организма будто замедляются, зато активнее работает мозг. Без него я — не я. Всё внутри рвётся быть ближе. Это похоже на зависимость. На острую нужду, что-то из базовых инстинктов, словно без него я больше не смогу выжить. Привыкшему идти одиночкой по жизни, становиться одной из частей чего-то цельного страшно. Думать не только о себе. Желать угодить… Нравится натягивать тонкие домашние штаны без белья под ними. Нравится ощущать, как ласкает хлопковая ткань, касаясь наливающегося понемногу органа. Член как мышца качается ей-богу. То привстаёт, то успокаивается. Чем дальше заходят мысли, тем острее становится желание, а в голову проникают картинки скорого появления Кайдена. Чем смелее и требовательнее навязчивые образы, тем невыносимее сдерживать себя от того, чтобы стояк сквозь ткань сжать и чуть потянуть вниз. Я успеваю дважды завестись так сильно, что крайняя плоть оголяет повлажневшую головку, и меня обсыпает колкими мурашками. Прикоснуться к себе хочется пиздец сильно. Но я терплю, специально прогреваясь как на медленном огне, удивляясь тому, что утром вытраханный, со всё ещё немного саднящей дыркой, я снова его хочу до невозможности сильно. Горячий шершавый язык по припухшему сфинктеру, чтобы ввинчивал его внутрь и лизал яйца, чтобы отсосал мне, глубоко вбирая и позволяя трахать в ребристое раскалённое горло. Блядство… Нравится, так нравится купаться в вязких полупьяных мыслях, и когда слышу стук в дверь, с улыбкой спешу побыстрее открыть, в ожидании, что без промедлений врежется в меня всем телом, поднимает на руки за бёдра и будет горячо и жадно целовать. Так, как нам обоим хотелось весь бесконечно долгий день в разлуке. Боже… И стоит распахнуться двери — раскалённое тело в меня вжимается. Проблема лишь в том, что не то. С первой же секунды накрывает пониманием, что пришедший определённо оборотень, сильный, с густым и горьким, древесно-кожано-опьяняющим запахом. Тяжёлым. Очень тяжёлым, почти удушающим. Он прорывается в меня и насилует рецепторы. Обжигает, вместе с ярким золотом наполненных яростью глаз напротив. — Мелкая рецессивная мразь, как долго ты собирался голову ему морочить, а? — Рычание, пропитанное презрением и нескрываемой ненавистью. Дверь не захлопывается, он толкает её ногой, и та лишь прикрывается, а я не уверен: хорошо ли это. Мои лопатки опаляет болью, столкновение со стеной далеко от мягкого. Крепкая хватка сильных пальцев на шее заставляет захрипеть. — Ты хотя бы представляешь, что я бы с тобой, тварь, сделал, не будь Кайден запечатлён? — Стив не вызывал у меня симпатию, заставляя насторожиться. Чуйка со старта давала мне сигнал за сигналом. Вероятно, именно поэтому — потому что было ожидаемо отчасти — происходящее не настолько пугает. Я понимаю, что в разы слабее альфы, и сопротивление попросту бесполезно, оно лишь разозлит его ещё сильнее. Как бешеное животное, что желает убивать. Провоцировать — последнее, что мне стоит делать. Но самое жуткое в происходящем то, что он знает мой постыдный секрет, а значит либо Эмили раскололась и не смогла сделать то, ради чего сотрудничала столько времени, либо он узнал как-то ещё. Не от господина Акоста, что очевидно, и мне так хочется сейчас расплыться в предерзкой улыбке и сказать, что у него — Стива — нихуя не получилось, и выбранный его волком вампир жив, а значит рано или поздно их столкнёт их чёртова Великая Мать, и тогда он захлебнётся от мучительной боли или чего похуже. Но это не моя тайна. Не мой секрет. Я раскрывать его не имею права, а жаль. Будь это безвозмездно и не грози мне последствиями после… — А что он с тобой сделает, если ты навредишь мне? — Спрашиваю, пытаюсь чётко говорить, а не задушено сипеть. Горло болит, силу он явно даже не пытается рассчитывать, пусть и не душит до самого конца, но сжимает очень ощутимо. Если Стив не решит закончить начатое, то назавтра будет прилично болеть, синяки останутся ярчайшие. Очень характерные. Каждый вжимающийся в мою шею палец. — Возомнил себя умнее всех? А? Сраный гений, который спелся и с вампирами, и с колдунами, и с рецессивными, чтобы заниматься хуйнёй в лаборатории, изучая нас как подопытных крыс и влезая в естественный уклад вещей. Кто ты такой, чтобы считать себя выше Великой Матери, дрянь? Кто ты такой, чтобы варить долбанные зелья, провоцирующие искусственное запечатление? За такое нужно вздёргивать и истреблять как грязь. Мало того, что ты молчал всё это время о том, что в курсе собственной рецессивности, пиздел ему в глаза, так ты ещё и вёл за нашими спинами свою игру. Я не позволю тебе испытывать Кайдена, сука. Я не позволю тебе ему навредить, я тебя нахуй прикончу и испытаю его гнев, но спасу от гибели таких уродов, как ты и твои дружки с пробирками. — Рычит мне в лицо, а я чувствую, как кровь стекает по шее, он прокалывает мне кожу когтями. Смотрит, прожигая ярчайшим жидким золотом горящих глаз, сверкает удлинившимися клыками, обострившийся весь, хищное животное… И если от альфы Кайдена, от детки, я в сучьем восторге готов ссаться, когда он предстаёт зверем, то от Стива мне хочется оказаться как можно дальше. Воистину, что господин Акоста внушает одним своим видом панику, что его пара… От них обоих ощущение опасности запредельной силы. Только если от вампира агрессии я не встречал ни разу, он бесшумный, тихий, древний как сама жизнь… То от оборотня, напротив, так много ярости, злости и угрозы, что хочется сквозь стену просочиться. — Я тебя уничтожу, уёбок, — рычит, но за несколько секунд происходит слишком многое. Во-первых, его от меня отрывает неведомая сила. В мои сжавшиеся в спазме лёгкие наконец-то проникает воздух, а вместе с ним — любимый аромат с арабскими нотками. Промораживающий, слегка цветочный, цитрусовый Blanc, идеально смешанный с волчьим мускусом и злостью, что жгучим перцем обжигает мне рецепторы. Во-вторых, шею пронзает острой болью, глубокие царапины начинают кровоточить, влага обильно стекает. Порезы сопоставимы с ранами, нанесёнными лезвием, и запусти Стив когти глубже, то перерезал бы мне глотку, и одному лишь богу или их Великой Матери известно: удалось бы нам после кровотечение остановить или нет. В-третьих, Стив оказывается в нескольких метрах от меня, и теперь вжимают в стену уже его. Точно так же. За горло. — А меня убьёшь? Или ты только на того, кто слабее можешь рот открывать? — Я тебе не враг, Кай, я пытаюсь тебя защитить! — Бьёт по рукам, в нём дури не меньше, отталкивает от себя и приподнимает верхнюю губу, оголяя острые клыки. — Тебе нужно не у меня искать ответы, а у твари, что ты на груди пригрел, каждый чёртов день рискуя своей жизнью, чтобы быть с ним! Твой волк выбрал себе лживую мразь, но не мне тебе это рассказывать. Да, Лиам Скотт? Давай, дельта, открывай свой сраный рот и говори. Самое время для этого. — Рычит, прожигая расплавленным золотом, а я не могу проглотить вставшую комом слюну, потому что мне сейчас глубоко насрать на его претензии. Меня волнует шокированный взгляд Кайдена, когда он поворачивается ко мне, сведя вместе изломанные брови, и в глазах его неоново-прекрасных висит невысказанный вопрос. Да, я знаю о том, кто я. Всегда знал, что заставляет его ахуевать. — Что происходит? Мне кто-нибудь объяснит? — Именно этого я боялся. Именно подобный расклад — когда прижмут к стенке обстоятельства, и всё будет максимально ёбано — меня и пугал. Происходящее похоже на самый страшный кошмар, на жуткий сон, от которого покрываешься холодным липким потом. Я планировал подводить Кайдена к правде плавно и очень осторожно. Вглядываясь в реакцию, дозированно погружать. Только теперь этот вариант становится нежизнеспособным. — Ко мне Эм пришла, — слышу грубое со стороны. Но я не хочу на него тратить даже секунду своего внимания. Он уже сделал всё, что мог — навредил максимально. В разы важнее для меня две пропасти, что разверзаются в голубых глазах, которые — не моргая — смотрят в упор. — С чудным зельем, что хотела мне споить, но совесть замучила. Вместо того чтобы в полнолуние сделать желаемое, она просто призналась. Сидела, ревела у меня в ногах, клялась, что всё можно исправить, что непоправимого не случилось, а она остановилась в шаге от ошибки. Твоя сучья дельта давно знает о том, кто он, более того, этот уёбок и не ветеринар вовсе, — продолжает вбивать гвозди в — закрывшуюся с громким стуком — крышку моего гроба. — Стив… — Останавливает его Кайден, делая шаг ко мне. — Я жду, когда он начнёт говорить. Хочу услышать, как попытается всё объяснить. — А я даже не понимаю, как много ему рассказала Эмили. Что конкретно. Помимо зелья и его прямого назначения, а ещё — нашей лаборатории. Она на самом деле знала далеко не всё. Многое, безусловно, но… Глаза Кайдена пронзают. В них плещется боль, неверие, удивление и беспокойство, когда смотрит на шею. Отводит мою руку, касается мокрой от крови кожи. Сдёргивает с себя футболку, прикладывает к кровоточащим порезам, всматривается, пытаясь определить, насколько они глубокие, а меня от его близости бросает в дрожь. Мне ещё никогда не было так стыдно и страшно одновременно. Ощущение, что мы в секундах от эпилога. Стоит лишь мне открыть рот, как всё закончится. Я не хочу причинять ему боль. Но не могу больше молчать, Стив лишил меня этого шанса, и сколько бы я не складывал — словно камни в неустойчивую конструкцию-пирамидку — слова в предложения, планируя начать пламенную речь, они рассыпаются, и во мне остаются лишь паника и отчаяние. — Детка… — шепчу на грани слышимости, всматриваюсь в его лицо вот так снизу, и мне чертовски мешает то, что он выше. Безумно мешает, я не могу заставить посмотреть себе в глаза, только если потянуться к его затылку и принудить, но он от руки гибко уворачивается. — Скажи, что это неправда, Лиам, — так же тихо отвечает. — Скажи, что каждое его слово — ложь, — выдыхает и встречает мой взгляд. А я не нахожу сил на слова. Зато вижу, как в глазах напротив что-то гаснет, а после взрывается, чтобы снова как в пропасть провалиться. — Ты знал, всё это время ты знал о рецессивном гене у себя внутри. Ты знал, с кем жил чертовски долгий месяц, который стал роковым. — Прикрывает глаза, когда они начинают наливаться лунным светом. А я слышу скрежет когтей совсем рядом со своей головой. Кайден упирается рукой в стену и пытается справиться с собой. — Говори, сейчас же, — выдыхает глухо, с рычанием, что словно эхо вырывается из самой глубины, а я теряюсь от того, что не понимаю, слышу сейчас его или альфу, что прорывается изнутри. — Говори! — Выкрикивает в моё лицо, искажённый злостью. А я вижу, как увлажнились завораживающие меня ресницы. И мне жаль, мне так жаль, я боялся этого. Мне так жаль… Не хочу, чтобы его сжирала боль. Мне так жаль, боже. Жаль невероятно сильно. — Я расскажу тебе всё, обещаю, когда останемся наедине. — Чтобы ты позвал своих помощников, и вы его нахуй скрутили? Только через мой труп, — слышу издалека, но смотрю в глаза напротив, сосредотачиваясь лишь на нём. — Подожди на улице, через стены точно никто не просочится, как и не пролезет в окно, — отвечает Стиву, удерживая мой взгляд. А после отталкивается от стены и от меня отходит. Закрывает за Стивом дверь, садится, откинувшись на неё спиной, упирается затылком и выжидающе смотрит. — Между нами хотя бы что-то было правдой? — Покусывает губы, его глаза погасли, волк или прекратил рваться и выбрал ожидание, или в ахуе ушёл в себя поглубже. И это пугает… — Всё, между нами всё было правдой. Каждое ощущение и касание. Чувства — правда, детка. — Я тебе не детка, — рычит, оскалившись. Сжимает руку в кулак, прошивая когтями свою ладонь, как тогда на пороге моей квартиры, столкнувшись с Мэтью. Причиняет себе боль, проливая кровь. Боже… — Ладно, — примирительно поднимаю руки, стискивая его влажную футболку в кулаке. Царапины всё ещё немного кровоточат, но уже слабее. Голос же хрипит и от эмоций, и после хватки Стива. — Я начну с самого начала, так будет правильнее всего. И, надеюсь, что понятнее. — Делаю паузу, сажусь на диван в нескольких метрах от него. Хочется курить, но боюсь меня просто стошнит от горечи дыма и нервов. — Я родился не совсем обычным ребенком. — Да я уж заметил, что ты дельта, а не человек. Так себе открытие. — Я не о рецессивном гене оборотня в крови, Кайден. Я о том, что мой IQ намного выше среднего, и с ранних лет я опережаю в развитии детей… людей в целом. Я прошёл школьную программу до десяти лет, в одиннадцать поступил в лучший ВУЗ страны, который закончил экстерном. — Это оправдывает твою ложь? — Выслушай меня, прошу, — прокашливаюсь и прикладываю к шее его футболку, чтобы стереть влагу. — От меня на самом деле отказалась мать. Её бросил альфа, который обещал забрать в одну из самых древних стай Сиэтла, неподалеку от Квилина в штате Вашингтон. У него было единственное условие — она должна была родить мальчика-альфу, ни дельту, ни бету, ни гамму, только альфа — как проходной билет. А родился я. И он ушёл. Мне было почти полгода тогда. После оказалось, что я ещё и одарён, что для оборотней скорее минус, чем плюс, и она не рискнула со мной никуда пойти, не просилась в стаи, растила среди людей так долго, как только могла. Но мой ум — то, как я развивался, как поглощал знания, как выделялся на фоне остальных — свели её с ума. Она отдала меня в приют, куда привозят таких же брошенных, как и я дельт. Разбавляя обычными детьми, чтобы было менее подозрительно. Оставила на пороге и ушла. — Надо же, даже частично правду о детстве рассказал, — язвительно бросает комментарий. — Мной сразу же заинтересовались. Появились спонсоры. Множество знакомств. Множество планов. Пока детям дарили игрушки и сладости, меня водили по ужинам с высокопоставленными людьми, знакомили с учёными, всячески стимулировали интерес к науке, дарили ампулы с кровью редких существ, подталкивали к решению исследовать виды и себя в том числе. К двенадцати я пришёл к тому, что хочу в себе ген или активировать, став полноценной бетой, или уничтожить, чтобы остаться простым человеком и отдаться целиком науке. Закончил магистратуру по многим направлениям, касающимся медицины, генетики, биологии и животных. И всегда имел чёткую цель найти тот самый активатор спящего гена внутри. А после мне поступило предложение приехать в лабораторию Сквамиша, чтобы в одной из старых стай изучить феномен волка, который рождён с глазами дельты, но хранит в себе силу троих. — Выдыхаю последнее, слова вылетают сумбурно. Я паникую и потому начинаю частить, пытаясь последовательно рассказывать, но выходит сухо и, вероятно, не слишком проникновенно. — И кто же он, дай-ка подумаю, — морщится и смотрит на меня недовольно. — Так ты меня спас на обочине, или вы красивую инсценировку устроили наподобие той, что ты разыграл с манерной блядью? — Вздёргивает бровь, задавая слишком правильный вопрос. Чересчур правильный. Самый неприятный из всех. Он, конечно, на две трети зверь и ни разу не гений, полудикий, но умный и отмечающий детали, просто разум был помутнён чувствами. Он меня даже не пытался подозревать. Раскусить тогда давным-давно смог бы. Я слишком часто ошибался. Непозволительно. — Смысл был в том, чтобы ты пожил со мной какое-то время, отравленный и не имеющий возможности обратиться. А я мог брать твою кровь для исследований, смотреть на воздействие на тебя препаратов и многое другое… — Нахуй, — вырывается у него с рычанием, Кайден на ногах оказывается так стремительно, что я не успеваю отследить каждое движение. Скорость феноменальная, как и ярость, что искажает его черты. — Иди нахуй, — ещё злее рычит, подрывается к двери в одних ботинках и джинсах. — Детка, пожалуйста, позволь всё объяснить, — дёргаюсь следом, чудом успевая его за руку схватить, которую он стремительно вырывает. — Детка захлебнулась в море твоей лжи, сука! — Отходит от меня на несколько шагов, спускаясь по лестнице. — Просто выслушай всё до самого конца, я знаю, что должен был рассказать намного раньше, но не смог. У меня не получалось. Я не хотел причинять тебе боль, не хотел тебя потерять, не хотел отпускать. Ты важен для меня… — Ради чего? Экспериментов своих? — Агрессивно звучит и жутко. Глаза светятся так ярко, так яростно, боже. — Ну, так, блять, бери! — Полосует себе когтями вдоль зеленоватых напряжённых вен. Кровь брызжет на пол, заливает его кожу и джинсы. — Что тебе нужно? Внутренности? Кровь? Моча? Кал? Сперма? Когти? Глаза? А? — Сыплет вопросами, раздирает себе и вторую руку до локтя. Выглядит так жутко, что у меня внутри всё дрожит и вибрирует от боли. — Или я нужен тебе в клетке и на цепи, как пёс? Будешь испытывать препараты, истыкаешь сраными иглами, стану твоей ёбаной крысой для опытов? — Давай поговорим, я очень перед тобой виноват, но я могу всё объяснить. — Сердце надо? Для ритуала, или что вы там проводили, пока варили зелья? — Я вижу, как он, сцепив зубы, раня губы клыками, пуская ими кровь, прошивает когтями свою грудь, медленно просовывая пальцы всё глубже, а меня от ужаса к нему подбрасывает, словно ударило сверхмощным разрядом. Он сильнее. Намного сильнее. Безусловно сильнее. Справиться с ним — фантастика, а ещё у него абсолютно мокрые и залитые кровью ладони, за которые почти нереально ухватиться. Но я как-то умудряюсь убрать от его кровоточащей разодранной груди безжалостную несущую мучения руку, плевать, что раню свои пальцы об его когти. Пытаюсь стиснуть крепкое запястье, чтобы завести Кайдена в квартиру и обработать открытые раны, заодно продолжить вываливать правду шершавыми, травмирующими нас булыжниками. Но он начинает стремительное обращение. Болезненное, если посудить по тому, как рычит и сгибается, а кости с громким хрустом ломаются. Ткань расходится и трещит. Одежда, что была на нём, разрывается. Я вижу, как перестраиваются его ребра, как удлиняются конечности, как из лица трансформируется морда, и он пружинит на лапы, представая зверем. Телефон скатывается по лестнице, вместе с парочкой loonie-toonie и купюрами, ключами и каким-то удостоверением. Он нужен мне человеком. Не волком. Альфа будет на моей стороне, но этого мало. Человеческая суть Кайдена против происходящего, она в ярости, и ей больно, поэтому нужно именно ему всё объяснить в первую очередь. Но рядом оказывается волк. Который толкает меня в бедро, заставляя оказаться в квартире и запереть ту. Кайден нужен мне более осознанным, а не зверем, но выхода попросту нет. Альфа замирает, присаживается и внимательно смотрит, с ожиданием и серьёзностью, которой не увидишь никогда в диком животном. Альфа хочет узнать всё до самого конца, выбрав удобный для него вариант. Потому что Кайден начал себе вредить, впадая в истеричную больную ярость, и в итоге просто ушёл бы, отказываясь дослушать. Альфа его вынудил. Переламывая, просто потому что может. — Да, мы подстроили тот случай. Я попросил ввести определённый препарат и ослабить, остальное — импровизация. Я знал, где тебя искать, и сразу же подобрал. Я знал, как тебя лечить. Я сам изобрёл ровно каждый состав, — признаюсь, и признания эти даются с огромным трудом. Говорить об этом оказывается правильно, но безумно тяжело. — Я следил за тобой, всматривался, оценивал рефлексы, инстинкты, реакцию на инъекции. Только чем дальше, тем больше сам реагировал. Это может показаться безумием, но раньше человека… мне понравился волк. Не зная, как ты выглядишь, не видя ни разу, отказываясь даже от фотографий, я проникся твоим зверем, Кайден, и этого зверя я захотел. Ты же сам видел, ты же чувствовал, что я подпускаю к себе. И я бы подпустил во всех смыслах… — Откровение. Понимаю, что не тот антураж. Понимаю, что ситуация плачевная. Понимаю, что исправить всё будет очень и очень сложно. Но… — Мне казалось, что ты уйдёшь раньше, я этого и ждал, и не хотел одинаково сильно. Одновременно с этим мне нужно было придерживаться легенды, что я всего лишь сочувствующий ветеринар. Но на деле в ветеринарной клинике есть огромные подвалы, что ведут по туннелю к лаборатории. В подвалах карантинные зоны для животных и испытуемых. Трехфазовые испытания, чтобы правильно подбирать дозировки, отмечать побочные эффекты и улучшать состав сывороток. Я много зелий успел изобрести. Найти, как увеличивать фертильность, как приглушать гон, облегчить течку, противоядие против аконита и серебра. Зелья для колдунов и вампиров, русалок, оборотней, множества существ, с которыми довелось соприкоснуться. Я подбираю правильный состав. Колдуны и ведьмы их усиливают. И эффект они имеют от самого безобидного до почти насильственного, как в случае с Эмили и Стивом. Ей нужно было зелье, что вынудит волка Стива сделать свой выбор в её пользу, и уже около полугода она использует зелье повышенной фертильности, чтобы от него понести. Точно такое же зелье имеет Нэнси Хилл, печально известная в большинстве стай континента и далеко за его пределами. Та, кто подставила свою сестру, учинила поджог и украла гримуар предков. С которым я имел честь работать и формулы его улучшать. Она хочет Дональда Морин, что к ней крайне равнодушен, зато он заинтересован в Лейле… И поэтому согласился содействовать, чтобы аналогичное зелье для неё получить. Как и его братья, что с ним заодно. Но и мне, и Нэнси, ведь она рецессивная, нужна сыворотка, что поможет активировать ген внутри. По разным причинам, но с одной целью мы сотрудничали всё это время. — Голос хрипит, глотка пересыхает, кровь на шее успела неприятно высохнуть и запечься. Встаю, чтобы взять графин с водой и налить стакан, залпом в себя опрокидываю, чудом не подавившись. Усаживаюсь на стул, видя, что альфа пришёл следом. Подходит ближе — морда напротив моего лица, его глаза глубокие и печальные. А мне так стыдно и плохо, стресс разрывает нервную систему на лоскуты, тело болит после встречи со стеной, горло саднит и щиплет, кожу стягивает. — Прости меня, — шепчу, касаясь длинной шерсти, глажу за ушами. Сердце как обезумевшее срывается вскачь, словно желает проломить рёбра. — Всё и правда началось неправильно и нечестно, но чувства, что во мне пробудились, настоящие. Я не врал ни разу, будучи с тобой, всё, что касалось наших отношений, чистейшая правда. Да, не договаривал и многое скрыл, но собирался тебе рассказать, клянусь, я просто не мог подобрать слова, сгорая от вины ежедневно. Но с тобой было так хорошо, детка, так страшно стало это всё потерять. Трогаю его крупную морду, надбровные дуги, места вокруг носа, уши в чёрной окантовке. Чувствую, как подаётся ближе и начинает слизывать с моей кожи кровь. Скользит горячим шершавым языком по царапинам, по плечам, по ключицам, пока я отчаянно роняю слезу в его шерсть, зарываясь пальцами и отказываясь отпускать. — Прости меня… пожалуйста. Ты очень уникальный волк. Лунный. И силён, словно рождён трижды альфой. Твой приход был предсказан предками Нэнси, как и то, что это изменит всё. Твоя кровь обладает огромной мощью и способна многое активировать. Господин Акоста — древний вампир, которому более тысячи лет, ждал тебя, ждал такого как ты, более полутора тысяч полнолуний. Рассказал мне многое о твоей сути и подтвердил, что если кто-то и сможет найти сыворотку, что активирует рецессивный ген, сделав его доминирующим, то это мы с тобой. Гений-дельта, чего на его памяти ещё не случалось, и лунный волк, что становится в день своего двадцатисемилетия невероятно силён. Только если о тебе узнают, ты будешь в опасности. Всё это время он охранял тебя. Он же нас сюда привёл, чтобы я исследовал тебя. Он же помогает мне с испытаниями и формулами. У него есть свои причины. Потому что он был рождён от колдуна и рецессивной матери. В нём спит ген ягуара, который он желает пробудить с моей и твоей помощью, и стать первым в мире гибридом оборотня и вампира. Хотя для меня странно, что магический ритуал сумел его трансформировать в бессмертное существо, не убив кошачий ген. — Продолжаю, снова чувствуя першение, выгибаю шею под мокрый горячий язык, что вылизывает меня, как мать ребенка. Слёзы стекают сами собой. Скудно, но очень болезненно. Эмоции изнутри просачиваются, а мои пальцы словно свело судорогой, я как вцепился в шерсть Кайдена, так и держу, боясь, что стоит лишь отпустить, то он сразу отстраниться или и вовсе уйдёт. Мысли разбегаются. Я рассказал уже очень много, но недостаточно. Нужно продолжать, нужно вывалить все детали, но нервы шалят, картинки в голове мелькают, их словно колибри — юрких и ярких — никак не поймать. — А ещё господину Акоста нужна сыворотка, что разорвет его связь с волком. Потому что тот его убил. И я не имею права рассказывать тебе чужую тайну, но после того, что ты сказал о Стиве, я всё сложил и понял, что его парой был господин Акоста, который отчаянно желает разорвать связь, активировать внутри ген ягуара и навсегда исчезнуть. Всё очень сложно, Кайден, всё крайне запутано. У каждого свой интерес, но одно я знаю точно, что не позволю тебе навредить. И моя попытка благодаря Мэтью разорвать наши отношения была от отчаяния. Я боялся своих чувств, что заставляли терять контроль, а ещё мне хотелось тебя от всего этого отстранить, что крайне наивно, ведь древний вампир привёл меня к тебе когда-то и интерес не потерял бы… Трахаемся мы или нет. Ему всё равно. Он нас видел у водопада и отчитал меня как мальчишку за то, что я рисковал тобой. Ты ему нужен. Я ему нужен. И если всё получится, он поможет нам с тобой сбежать в одну из сильных, прогрессивных стай. Он пообещал нас спасти и защитить. И я понимаю, что очень виноват. Что не имел права молчать. Что многое было от тебя скрыто, и ты чувствуешь себя обманутым. Это нечестно, это больно и чудовищно. Я признаю свою вину и постараюсь всё исправить, клянусь, потому что не хочу от нас отказываться. Я потерять тебя боюсь, безумно сильно. И если бы меня спросили: хочу ли я так же сильно стать волком, как горел этой мыслью десяток лет, или же остаться с тобой рецессивным, я бы остался… Это возможно ещё не любовь, я не знаю, как она выглядит, я никогда не был ни с кем близок, я никогда не чувствовал этого, я в принципе был безразличным, ты будто меня от сна пробудил. Но я очень в тебя влюблён, я буквально по уши, детка. — Шепчу, всё ещё чувствуя язык на своём теле. Шея горит, словно её посыпали солью, но я не противлюсь его своеобразной заботе. — Ты можешь подумать несколько дней, хорошо? Столько, сколько тебе нужно, просто обдумай всё, возможно, скопи вопросы — я на всё отвечу. Перевари информацию, только не говори, пожалуйста, ничего Стиву, это не моя тайна, и я не знаю, что будет, если господин Акоста поймёт, что я проболтался тебе. Возможно, он решит нас навсегда заткнуть, прикончив, чтобы скрыть тот факт, что он жив, вопреки стараниям твоего друга. Обдумай всё, ладно? А я буду тебя ждать. — Пропускаю сквозь пальцы шерсть, чувствуя, как отстраняется. Облизывается, словно налакался моей крови, внимательно смотрит в мои глаза. Спокойно. А я понимаю, что как минимум альфу мой рассказ удовлетворил. И если не оправдал, то он по крайней мере не стремится открыто ненавидеть. — Я могу отдать твой телефон Стиву, если хочешь. Кажется, он валяется на лестничной площадке, как и твои разорванные ботинки с джинсами. — Дёргает мордой в сторону, отказываясь. — Хорошо, значит, сохраню у себя. — А на это кивает и, развернувшись, идёт к двери из квартиры. Я же, выйдя за ним, собираю обрывки ткани, стираю ими кровь — насколько могу — с лестницы. Забираю его телефон с трещиной на дисплее. Натягиваю на себя кроссовки и майку, кинув взгляд в зеркало и отмечая, что шея выглядит истерзанной и в ужасном состоянии. Беру жидкость для дезинфекции со спиртом в бутылке с распылителем. Иду обратно и пытаюсь отчистить кровь, которой слишком много вокруг. Альфа ушёл, неспешно, цокая когтями по бетону, не оборачиваясь. Тихо, спокойно, но оттого мне не менее больно. Кровь оттирается плохо. Темнеет на бетоне, а у меня внутри всё стянуло, словно открытая рана. Сердце болит. Кажется настолько сильно впервые. Мне жаль, что так вышло. Жаль, что лосятина в духовом шкафу маринуется теперь только для меня одного, но есть её нет никакого желания, хочется в кои-то веки выпить больше уместной нормы и накуриться, чтобы забыться беспокойным сном. Я облажался. Очень сильно. Всё прошло тяжело и неправильно, но мне повезло, что на моей стороне альфа, иначе я не смог бы всё это озвучить и хоть как-то договориться. Мне повезло, что волк меня выбрал. Лунный, мощный, удивительный, уникальнейший, но отчего-то нашёл во мне свою судьбу, и это решает в данном случае всё. Наша встреча — неизбежность. Он не сможет быть вдали. Я тоже удерживать дистанцию не хочу. Кайден нужен мне. Я слабо представляю, как дальше без него жить, настолько привязавшись, проникнувшись и привыкнув. Настолько почувствовав его… Я облажался. Но теперь он знает всё. Всю правду целиком. Не осталось ни тайн, ни интриг, ни закулисной игры, все карты вскрыты. И это, пусть и с болью, но приносит облегчение, словно я содрал толстую корку и выпустил гной, что нарывал и плохо воздействовал на весь организм. Я облажался, но у меня будет шанс всё исправить. И я его не упущу. Непозволительно, вероятно, последний шанс — на желанное счастье с Кайденом — упустить.