Нейромедиатором по струнам души

Впервые ловлю себя на том, что опасаюсь возвращаться домой, потому что могу не застать там Кайдена. Всегда стремясь избавиться от любовников после секса и искренне ненавидя совместные ночевки — вдруг осознаю, что пустая постель опротивела. Хочется прийти и увидеть его. А всё вокруг было заполнено морозной свежестью Blanc, дурманящим рассудок терпким запахом, смешанным с волчьим мускусом. Чтобы так густо, что до духоты… был пропитан воздух в квартире и простыни. Хочется всегда раздражающие до изжоги мелочи чужого присутствия. Раньше бесило. Теперь внутри всё сыто урчит, когда замечаю сдвинутое влажное полотенце и капли на умывальнике или стакан на столешнице с остатками воды. Это странно. Рваться со смены, наспех закидывая в корзину продукты в магазине, планируя ужин для двоих. Задумываться о том, чтобы взять не любимое мною мясо индейки или говядины, а выискивать оленину или кролика. Непривычно пытаться кому-то угодить, в то время как долгие годы был лишь на себе сосредоточен. Впервые ловлю себя на том, что цель отдаляется, Кайден перекрывает её становящейся всё менее прозрачной плёнкой. Мы проводим вместе уже который день кряду. Он уходит утром на работу, возвращаясь раньше меня. Готовим совместными усилиями ужин, оказываясь в душе, где всё затянуто паром, густеющим от горячей воды, и от наших стонов воздух заряжается, начиная искрить. Но этого мало. Невыносимо мало касаний. Мало поцелуев и его раскалённых рук на моей коже. Я требую больше и громким шипением, и глубокими царапинами, словно не рецессивный, а вампир, кусаю его язык и губы, втягивая по капле кровь. Ощущаю, как в теле пробуждается нечто незнакомое, поднимает голову запрятанный зверь, понимая, что кованая дверь идёт трещинами. Огромная цепь, что сдерживала его, начинает покрываться коррозией. И за этим чувством хочется потянуться, словно у меня затекло всё тело, атрофировались мышцы, полуонемевшая суть покрывается колющими мурашками. Ещё немного… и… Впервые ловлю себя на том, что ревную так сильно, что в глазах темнеет, а разум затягивается плотной дымкой, когда после ночи полнолуния возвращаюсь с работы пораньше и обнаруживаю Кайдена одетым в собственную одежду на моей кухне, готовящим продукты, которых априори быть не могло. И бесит даже не это, а то, что я чувствую сладковатый запах Лейлы. К сожалению, не фантомный, а мне бы хотелось, чтобы именно таким он и был. Я понимаю. Его альфа выбрал меня. Именно я — его пара, и Кайден не желает, да и не сможет от меня отказаться. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Я понимаю, что Лейла — отличное прикрытие для нас, она обеспечивает безопасность Кайдену, разыгрывая этот спектакль перед стаей, чтобы не последовало наказание за гомосексуальную связь, о котором когда-то вскользь говорил Кайден, а позднее подтвердил господин Акоста. Я понимаю целесообразность подобных действий, но всё равно не получается скрыть остроту реакции, что мгновенно замечают внимательные неоново-голубые глаза, купающие в отблесках лунного света. — Мне нужны были мои вещи, — не оправдание — сухой факт. Но он не спасает от обжигающей вспышки внутри и картинок, что всплывают в сознании, где Кайден между широко раздвинутых женских ног. А ведь он там был. Множество долбанных раз. Они провели вместе прошлый гон. Две недели беспрерывного, горячего, страстного, животного секса. Волком он её стопроцентно брал. Меня — нет. И это бесит. Очень сильно бесит. Не спасает логика поступка. Я так по нему тосковал этот долгий, невыносимо долгий месяц, а Лейла была поблизости… — Кто виноват в том, что я выше? А ещё так же, как и ты работаю, пусть и нет чёткого расписания рабочих часов. Лиам?.. — Подходит ближе, пока я пытаюсь взять себя в руки. Никогда не устраивал истерик, не было с моей стороны капризов и прочего. Что-то не устраивало? Вон дверь — никто никого не держит, прочь из моей жизни. Точка. Мне настолько непривычно это всё ощущать, ощущать впервые… что я шокировано анализирую своё состояние, понимая, что на грани потери контроля. Над собой, над чувствами, над желаниями. Чётко распределяя энергию, следуя плану, достигая целей — внезапно падаю в полную импровизацию. И мне это незнакомо. И не уверен, что нравится, если честно. — Не ревнуй, — шепчет, запуская обе руки мне в волосы, вжимает большие пальцы за ушами, склоняется и, обдав горячим дыханием, касается моих губ на удивление мягко, невероятно чувственно и терпко от специй, что раскрываются на языке. — Я не хочу никого кроме тебя, — как же прекрасно это звучит, боже. — Отторжение на физическом и эмоциональном уровне. Альфу передёргивает от чужих феромонов, даже когда вынужденно Лейла оставляет на мне свой запах, это почти мучительно. Я хочу пахнуть лишь тобой, слышишь? — Сладко, так сладко, что кажется слипнутся как от подтаявшей карамели зубы. Так сладко, что в глотке першит и хочется выпить воды. Так сладко, но, сука, так неожиданно вкусно… — Она была здесь, — что совершенно неважно, моя территория не святая, сюда могут проникать другие люди, в этом нет ничего такого. Но слова срываются, а Кайден серьёзно в глаза мои всматривается, подхватывая под задницу и усаживая на кухонную тумбочку, чтобы сравнять разницу в росте. — Принесла продукты и одежду. Ничего кроме. Нам придётся продолжать это, ты же понимаешь причину. Каждая наша встреча — риск. Если отношения будут раскрыты… Неважно, что ты человек, — я не человек. Почти срывается с языка, почти выскакивает как мелкий камень изо рта. Одному лишь богу известно, как я умудряюсь себя сдержать. — Важно то, что ты мужчина. И это не вопрос толерантности, за которую борются, что в Канаде, что по всему миру в той или иной степени. Это вопрос очень древних законов, традиций и правил. Ради того, чтобы потомство было крепким и сильным, а волчицы всегда были покрыты и стабильно рожали — мы не имеем права таким образом проёбывать генофонд. У людей всё намного проще в этом плане, и ты вряд ли способен понять подобные заморочки, — я способен, я понимаю, я знаю намного больше, чем ты, детка. Изучая эти вопросы настолько глубоко, что ты даже не представляешь. — Но уверяю тебя, всё, чего я хочу по-настоящему сильно — ты. Как и с удовольствием сводил бы тебя на свидание, просто взял на улице за руку и ещё очень многое, что нам, к сожалению, недоступно. Я не так сильно боюсь за свою жизнь, как-то, что могу подвергнуть тебя опасности. — И это действительно идеальный момент, чтобы открыть рот, и всё как на духу рассказать. Кайден так искренен и открыт, оправдывается в том, в чём вообще не должен. А я — лживая тварь, что смотрит ему в глаза, полные нескрываемых чувств и эмоций, и молчит. — Не ревнуй, — вижу, как улыбка появляется на его вкусных губах. — Пусть это и пиздец насколько приятно, — не даёт ничего ответить — целует. Глубоко и сладко, пока я к себе притягиваю, впиваясь до боли в бока. Предпочитая отдаться ощущениям, купаться в его эмоциях, брать то, что даёт, и желать ещё больше, больше и больше. Предпочитая молчать. Снова. Предпочитая толкаться навстречу горячему языку, лизать его, всасывать в рот, смаковать каждое касание чувственных губ. Чтобы не сболтнуть ничего и не испортить пронзительность момента. — Я так от тебя бежал, что как мальчик влюбился впервые в жизни, детка, влюбился в тебя по уши, — предпочитая признаться хотя бы в чём-то. И оказывается, что о чувствах намного проще говорить, чем обо всём остальном. — Похоже, оленина успеет остыть, потому что я не могу от тебя оторваться. Не после твоих слов, — стонет мне в рот и начинает вместо того, чтобы просто расстегнуть рубашку, срезать удлинившимся когтем пуговицу за пуговицей. Они падают на пол. Звонко. Громко. Как короткие выстрелы, что раскаляют ещё больше, потому что в этот момент Кайден смотрит в мои глаза, не моргая. А я от его длинных смоляных ресниц и глубокого светящегося изнутри взгляда, плыву как придурок. Таю, словно бросило на огромную сковородку или прямиком в разгоревшийся костёр. Пуговицы падают. Полы рубашки выдернуты из-под пояса брюк. Ярчайший свет глаз удерживает меня как на привязи. Кайден такой хищный в этот момент, каждая черта обострившаяся, носом ведёт, втягивая глубже мой запах, тихо утробно рычит и широко облизывается, задевая клыками припухшие от поцелуев губы. Пуговицы падают… Каждая — секунда до неизбежности. У меня стоит до боли, член стиснут плотной тканью штанов и тонким бельем, я чувствую, как ствол подёргивается, а из головки начинают сочиться полупрозрачные вязкие капли предэякулята. А выдержка тает на глазах вместе со мной. Пуговицы заканчиваются. Кайден распахивает полы, случайно задев мою кожу когтями до тонких кровавых царапин, к которым склоняется и начинает так чувственно и нежно зализывать шершавым языком, что я не хочу и не могу сдержать восторженный стон, откидывая голову на верхний шкафчик. Веки опускаются, словно жалюзи, мои пальцы путаются в его отросших волосах. Стягиваю в кулаках до боли, вжимая в своё тело его лицо. Это так хорошо ощущается, что у меня как в судороге каменеют мышцы, а горло напрягается до проступающих вен. Мне бы в душ, но эта мысль ускользает, стираемая страстью, в которой Кайден топит меня с головой. Его язык везде, просто везде, кожа на шее влажная, пощипывающая от остервенелых поцелуев, от щетины, которой царапает, от клыков, которыми задевает. И это блядски сильно возбуждает. Реальность плывёт, когда пытаюсь зацепиться за него взглядом, реальность искрит, когда зажмуриваюсь, и тёмные пятна под веками мелькают. Мне бы в душ, мне бы остановить его, мне бы не быть безучастным и принимающим, но это так хорошо, боже… с ним так хорошо, с ним настолько горячо, что у меня по вискам пот стекает, стекает и вдоль позвонков. С ним невыносимо, я только и успеваю подчиняться его манипуляциям, чтобы помогать ему меня раздеть, приподнимаю бёдра, когда стаскивает разом и брюки, и бельё, отбрасывая в сторону, сжимаю края кухонного шкафа до побелевших пальцев. — Мне нужно в душ, детка, — тихо прошу и захлёбываюсь следом стоном, когда раздвигает мои бёдра шире и начинает спускаться оглушающе громкими, влажными поцелуями вдоль торса, при этом так возбуждающе рыча, показывая, насколько животно-сильно меня хочет… Блядство. — Не нужно, — отвечает, глядя снизу вверх, широким мазком облизывая внутреннюю сторону бедра, стискивая мои ноги горячими пальцами и притягивая к себе ближе. Лижет так отчаянно и голодно напряжённые вены в паху, низ живота и член, что мажет ему по лицу влажной головкой. Лижет меня всего, кожа от слюны влажная и сплошь обсыпана мурашками. Лижет и сверкает налившимися лунным светом глазами, из-под смоляных ресниц, что сводят меня с ума. Он весь сводит. Лижет, а я снова в волосы его руки запускаю, прижимая ближе, прогибаясь в пояснице, разводя бёдра ещё шире, раскрываясь для него. Я до Кайдена так сильно никого не желал, никто не будил во мне эту нестерпимую жажду и обладания, и подчинения разом. Я привык брать, просто эгоистично брать, коллекционируя красивые тела и лица. Привык, что в моей постели не бывает пусто — там чёртов конвейер. Привык бездумно трахаться со всеми, кто мало-мальски симпатичен, и ровно настолько же бездумно расставаться с ними. Привык, что страсть загорается спичкой, тело воспламеняется и затухает с одним, максимум — парочкой оргазмов. И ничего лишнего. Никаких сожалений и чувств. Я до Кайдена не понимал, что бывает вот так наотмашь, когда оглушает каждым ощущением, когда касания клеймят, когда чужой вкус словно амброзия, а от запаха кружится голова, и ты постоянно пытаешься уловить отголоски. Я до него никого так жадно не вдыхал, утыкаясь во влажную горячую кожу, я ни с кем так отчаянно не стонал, прогибаясь как шлюха, я ни к кому не тянулся дрожащими пальцами, мечтая, чтобы он в меня как можно скорее проник. Я до Кайдена не думал, что кто-то сможет меня поглотить, отдалить от цели, к которой иду много лет, что кто-то окажется важнее формулы сыворотки, что сумеет активировать рецессивный ген внутри и пробудит волка от спячки. Не ожидал, что не смогу привычно переступить очередную преграду в лице внезапно пробудившего страсть человека, не найду в себе сил дальше пойти. Не получится просто использовать, и я буду искать решение, что поможет мне сохранить не только отношения, но и объект чувств. Для меня дико, инородно и ново ощущать важность происходящего. И не эгоистичные цели тому виной. Я, именно я был в собственных глазах — всегда! — важнее всего… Однако, не сейчас. Более того, помимо простого желания сберечь, я клянусь себе же, что найду выход, чего бы мне это не стоило, и спасу Кайдена от незавидной судьбы. Иначе в чём смысл становиться доминантным, искать стаю и своё место в жизни, если его не будет рядом?.. — Ненавижу чёртов Bvlgari, — тянет хрипло, утыкаясь носом в моё бедро, и прикрывает глаза. — Но он так тебе идёт… Ты — моя цитрусовая сладость с привкусом солоноватого моря, — смотрит сквозь ресницы, влажно целуя прижатый к животу член, вылизывает ствол широкими мазками языка. — Хочу тебя. Очень сильно хочу, — с безумно пошлым, влажным звуком выпускает изо рта головку, а я заворожено наблюдаю, боясь моргнуть. — Но у нас нет смазки, а я боюсь тебе навредить, поэтому мы идём в постель, мое цитрусовое безумие, идём в постель. Великая Мать, ты сводишь меня с ума… — никогда не думал, что буду расплываться от кайфа, улыбаясь в чужие губы, чувствуя, как прижимает к себе, поднимая за бёдра на руки. Проявление моей слабости — его силы. Я такой же мужик, как он. Плевать, что иерархически среди оборотней слабее. И никогда не хотелось, чтобы меня вот так носили как девку, опрокидывая на лопатки и придавливая весом мощного тела. Но с Кайденом… С ним всё видится совершенно иначе. Иные же потребности просыпаются. Иные чувства и мысли. Он — моё открытие. Удивительное чудо, дитя самой луны. И я впервые ловлю себя на том, что хочу узнать его личность до микронюансов. Мне интересно всё, что способно его привлечь. Любимая пора года, цвет, запах или вкус, состояние, хобби, всё до мельчайших деталей. Я хочу посмотреть фильм, что вызывает в нём искреннее восхищение, услышать любимую песню, и видеть, как прикрывает от восторга глаза, наслаждаясь любимым блюдом. Мне критически нужно удовольствие из его глубокого взгляда вычерпать, до последней мерцающей микрочастицы, чтобы смотрел на меня как под гипнозом, обострившимся, невероятно сильным хищником, облизывая свои острые клыки. Хочу его… вот такого опасного, исключительного и неповторимого, не такого как все. Уникального. Увидеть его волком в родном лесу, чтобы разрывал жертву зубами, умывался чужой кровью и показывал собственное превосходство, обжигая неоновыми, поглотившими саму луну глазами. Хочу оказаться в его естественной среде обитания, там, где детке максимально комфортно, чтобы понять и принять в нём всё без остатка, и осознать окончательно, каково будет с ним, если я сумею пробудить ген оборотня внутри, и мы сорвёмся с места, чувствуя, как ветер треплет густую шерсть. Хочу. Себе. Целиком. Он настолько идеальным мне кажется в этот момент, что стоило бы задуматься о том, что слишком сильно очаровавшись и закрывая глаза на минусы, которые есть у всех, я после сделаю неприятное открытие. Разочароваться будет чересчур страшно. Сродни погибели. А Кайден, мой Кайден, действительно мой, предугадывает каждое желание. Словно вдруг научился считывать мысли, и стоит лишь мне вернуться в субботу из лаборатории, заявляет вдруг, что ночевать мы идём не куда-то там, а в лес. Потому что он хочет показать мне одно очень красивое место, где любит частенько бывать, найдя его ещё ребенком. Предупреждает, что придётся взять мой мотоцикл, чтобы доехать до границы, а там, по знакомой ему каждой ухабиной тропе, он подведёт меня к подножию одного из самых невероятных водопадов, что он видел в Канадском лесу, а ведь он за двадцать шесть лет исследовал его вдоль и поперёк. Времени на сборы достаточно, в сумку складываются покрывала и полотенца, чистое бельё, мелочи вроде расчёски и зубной нити. Аптечка, где хранится несколько моих разработок в ампулах: сыворотки с обезболивающим, снотворным и витаминными комплексами, а также нейтрализаторы для аконита и серебра. Я верю, что Кайден постарается меня защитить, но это не означает, что мне стоит стать менее предусмотрительным. В частности, наивно рассчитывать на то, что всё пройдет гладко и без эксцессов. Лучше быть готовым ко всему. Вообще ко всему. Жизнь приучила. Вещи Кайдену приносит Лейла, только в этот раз на пороге моей квартиры появляется не одна, а с мужчиной, который представляется Стивом и крайне недовольно окидывает меня взглядом, однако руку пожимает, пусть и без восторгов. А я пытаюсь вспомнить, что знаю о нём, но ничего на ум не приходит, кроме рассказов Дэна об альфе, что таскается с ёбаным Блэком, словно намертво прилип. Чистокровный, из довольно старой семьи, в отношениях с Эмили, которая грезит ребёнком, что хочет от него родить, как и привязать его волка, что не делает свой выбор. Отмечаю в его ухе серьгу, толстое кольцо, что прошивает не мочку или хрящ, а раковину. И на долю секунды, мучительно долгую для подобных мыслей, мне хочется обзавестись точно такой же. Вспоминаю как господин Акоста описывал момент подобного ритуала, что проводится — конечно же — под полной луной, когда один прокусывает клыком ухо другого и в свежую рану вставляет украшение. Таким нехитрым образом, но очень символичным двое становятся в глазах стаи и Великой Матери парой. Официально. Помимо плотного слоя смешавшегося запаха на теле и феромонов, что становятся практически едины. Я никогда ещё так сильно и безутешно не впадал в тоскливую грусть от понимания, что Кайден не сможет открыто фонить нами за километр, как фонит периодически Лейлой, выставляя их парой в глазах остальных. Она — гамма. Намного сильнее меня в моём текущем состоянии. А значит — её феромоны способны с лёгкостью перекрыть мои, словно их никогда и не было на чужой коже… Блядство. Я никогда не раскачивался на настолько сумасшедших эмоциональных качелях, когда подбрасывает до тихой ярости, что тесно переплетается с ревностью, а после резко опускает вниз, где плещется стылыми водами отчаяние и постная грусть из-за несбыточной мечты — принадлежать тому, что стал настолько дорог. Я никогда не желал настолько сильно переломить ход навязанной нам игры. У меня не просыпалось требовательной нужды — вырвать кого-то из чётких рамок, присвоить и увезти куда-то очень-очень далеко. Туда, где мы будем свободны и сможем без оглядки на чужое мнение просто жить. И, конечно же, я не чувствовал настолько явного отторжения от другого оборотня, как это происходит со Стивом. И ведь не сделал вообще ничего, чем мог бы заслужить подобное отношение, впервые сталкиваясь с ним лицом к лицу. Но он даже не пытается скрыть то, насколько я ему неприятен. По непонятным мне причинам. Его раздражает опасность, что нависла над Кайденом? Или что-то ещё? Они нас сопровождают до границы, помогают прикрыть ветками мотоцикл, чтобы тот не привлёк чужое внимание. Прочёсывают в разные стороны местность и обещают через сутки найти. Стиву категорически не нравится идея ночёвки в лесу. Лейла же решает происходящее никак не комментировать, желает хорошо провести время, беречь себя и не рисковать лишний раз, получая от Кайдена: «хорошо, мам», закатывает глаза и фыркает, чем тешит моё воспалённое нутро ревнивого собственника. Лес красивый. Очень красивый, ароматный и невозможно шумный. Мне всегда почему-то казалось, что здесь тихо, капельку жутко и безусловно впечатляюще. За два с половиной года, что живу в Сквамише, я, конечно же, бывал в подобных местах, но впервые забираюсь так глубоко, при этом собираясь ещё и остаться на ночь. Потому идти и рассматривать крепкие стволы деревьев, делать глубокие вдохи и слушать рассказы Кайдена — удивительно и очень круто, без преувеличений. — Летом лес особенно красивый, — уверенно ступает рядом, перекинув сумку через плечо, берёт меня за руку, переплетая наши пальцы, и ведёт к водопаду, как и обещал. — Идти придётся пару часов, но если не будем тормозить, то придём довольно быстро. Был бы ты прекрасным волчонком, смог бы обернуться, и мы бы помчались наперегонки, — подмигивает с кривоватой ухмылкой, поглаживает большим пальцем мою ладонь. А я сглатываю ком в горле. В груди отвратительно тянет. Стоило бы признаться в этот момент хотя бы в том, что я знаю о собственной сути, и ему не нужно пытаться делать вид, что он не чует моего рецессивного гена. Стоило бы раскрыть карты, пока не поздно. Объяснить с самого начала и как можно более подробно цель моего приезда в Сквамиш, и то, над чем я работаю годами, по какой именно причине. Начиная с глубокого детства вывалить всё. Просто вывалить и будь, что будет. Он достоин правды. Без прикрас. Заслуживает знать всё, от начала и до конца. Кайден очень добрый, безумно милый и очень нежен со мной, несмотря на то насколько дикий моментами, обострившийся, со своенравным альфой внутри. Мне нужно открыть ему истину о себе. Но я, блять, не могу. Слова застревают в глотке, оседают в ней как каменная кладка, не получается издать ни звука, чувствуя эту долбанную слабость, наблюдать за ним и идти рядом. Проклинать себя, проклинать как никогда сильно, но не в силах с собой совладать. Я боюсь его потерять с каждым днем всё больше. Сама мысль причиняет боль. Страшусь одиночества, что в меня проникнет и не оставит уже никогда. Это не любовь, всё ещё не она, пусть и чувства крепнут. Но потерять Кайдена… потерять его будет не просто ошибкой, это будет сраный конец всего. Потеря смысла. Перечёркнутое будущее, которое ни черта уже не принесёт. Хорошего. Он мой шанс. Второго такого попросту нет. — А сумку с трусами пришлось бы тащить в пасти? — Приподнимаю бровь. Актёр из меня с каждым днём всё более хреновый, если уж говорить откровенно. Почему он ещё не раскусил мою дерьмовую игру, известно лишь его Великой Матери. Потому что мне кажется, что со стороны я чересчур очевиден. Но то ли чувства делают его слепцом, то ли я к себе придираюсь, сказать сложно, однако, он ведётся, а я не спешу разубеждать, пусть и стоило бы. — Зачем тебе трусы рядом со мной, апельсинка? — Хмыкает, а я, не выдержав, начинаю громко искренне смеяться. Нет, ладно, меня называли пресным «малыш», обезличенным и неподходящим «милый», слащавым «лапочка» и далее по избитому привычному списку. «Детка», к примеру, для меня чётко ассоциируется именно с Кайденом, его хочется звать «лунным мальчиком», «чудом» и альфой. Но «апельсинка»? И ладно бы только она, вчера я был ещё и «цитрусовым безумием». Не то чтобы я против особенных имен с его уст, но слышать подобное забавно. В особенности от кого-то настолько сильного и опасного как он. — Когда я рядом, ты должен быть одет лишь в лунный свет и стекающие по твоей коже капли слюны или спермы, — дёргает к себе ближе и громко чмокает в губы. — Твоя мать или отец случайно не были демонами? Суккубы? Инкубы? Вейлы? Сирены? Падшие ангелы? Блять, кто угодно, только не люди, ты слишком неповторимая сладость, сожрал бы или затрахал до смерти. — Бормочет, прижимая к себе теснее, а у меня от удовольствия бегут по коже мурашки, а кончики пальцев покалывает. Только в груди онемение не стремится проходить. Он каждым своим словом вспарывает наспех наложенные швы на душе. Я от чувства вины скоро просто ёбнусь. Или натурально сойду с ума, потому что разум начинает раз за разом несмешно шутить, искажая реальность, погружая в обманчивые иллюзии и утаскивая в состояние, что временами помогало выводить редчайшие формулы, но куда чаще уничтожало адекватность по капле. — Хотя какое «до смерти», я же не смогу без тебя жить, — тише звучит, пронзительно до дрожи. — Так хочется прокусить тебе ухо и вдеть серьгу, показать всем, что ты мне принадлежишь, а я твой целиком. Но нельзя… дьявол, нельзя, но так хочется, что с трудом сдерживаюсь, — он словно спешит любить. Сорвался окончательно, тормоза отказали, а мне и волнительно, и страшно, что это может определённые последствия за собой повлечь. Кайдену нужно быть предельно осторожным, пока я не найду для нас выход. Но я позорно молчу… утаивая важнейшую информацию. Молчу и впитываю неразбавленные чувства. Проникаю обеими руками под его футболку, глажу горячую спину, пока он целует мой подбородок и шею, тихо нашёптывая, что будет слизывать с моего тела солоноватые капли прохлады водопада, как только мы туда доберёмся. А идти нам придётся долго, потому что он смертельно голоден, и срочно нужно моими губами перекусить. Мы и правда двигаемся медленнее, чем могли бы. Всё время останавливаясь и проваливаясь друг в друга, перебрасываясь интимными вопросами, спрашивая: «чего ты хочешь?» и получая ответ — тебя. Иначе никак, плевать каким способом. Тебя-тебя-тебя рефреном звучит в шумящем от порывов ветра лесу, под звуки шумящих насекомых и мелких животных. И это — без преувеличений — самый идеальный день из всех, что случались в моей жизни. В лесу Кайден другой. Его хищная суть проявляется в полной мере. То, как на чистых инстинктах принюхивается, резко поворачивает голову на звук треска ветвей или упавших шишек. Как с прищуром светящихся голубых глаз всматривается вдаль или замирает, заострившись, а у меня — от восхищения им — в венах раскаляется кровь и бросает то в жар, то в холод. Я усталости не чувствую вообще. Ведомый им, зацелованный, крепко сжимая горячие пальцы, просто позволяю себе наслаждаться. — Когда я был помладше, всегда сбегал в эту часть леса. Ловил кроликов, сдирал с них шкуру зубами, чтобы потом не выплёвывать мех, и если было лень, то съедал сырым, или же возвращался в тело человека и жарил на костре. — Тебе нравится сырое мясо? — Никогда не пробовал. Не было желания, скорее даже испытывал отторжение к подобным изыскам. Но я и не зверь на две трети как он. — Свежее — да. Размороженное не особо. Когда мясо ещё тёплое и из него сочится кровь… — тянет, сверкнув глазами. — Впиваться зубами, чувствовать волокнистость, разгрызать кости. Сложно это объяснить. Но только освежёванный олень, у которого ещё не успела опуститься температура тела, и такое чувство, что на языке чувствуешь биение его пульса — лучшее из лакомств. — Никогда не пробовал, — честно признаюсь, но даю себе обещание приобщиться, как только сумею сыворотку изобрести и пробудить ген внутри. Возможно, тогда проникнусь и пойму, в чём удовольствие от сырого мяса? Человеком жевать подобное вряд ли смогу без отвращения. — Я бы предложил сделать это сегодня, но на самом деле не думаю, что тебе это понравится. Да и оленя вряд ли быстро найду, а ждать меня с охоты я тебе не позволю. Так что на ужин у тебя будут кролики, апельсинка, а у меня — ты, — демонстративно клацает удлинившимися клыками. — Съешь меня? — Поигрываю бровями, не скрывая широкой улыбки. — Мгм, — мычит и утыкается мне в макушку, громко чмокнув, обнимает за плечи и нога в ногу двигается дальше. — Почти пришли. Кайден хотел бы сходить к Шэннон-Фоллз, который выше, доступнее и красивее, но ему не нравится, что тот находится неподалёку от дороги и в разы более доступен для туристов, в особенности летом. К нему подобраться намного проще, чем к водопаду, к подножию которого мы подходим, аккуратно ступая по обильной россыпи крупных камней, которыми устланы земля и корни многочисленных деревьев. — Уверен, что сюда никто не придёт? — Не то, чтобы я этого боюсь, но доставить лишних проблем Кайдену не хотелось бы. Каким бы ни был вкусным факт нашего первого свидания вне стен квартиры, рисковать им я не хочу. Категорически. — Расслабься, я услышу их раньше, чем они нас. Ветер будет гнать запахи именно в нашу сторону, мы сможем быстро смыться, если понадобится. Всё будет хорошо, Лиам, я не позволю никому тебе навредить. Спуск сверху опасен, сбоку мы окружены скалой и лесом. Ты будешь в порядке, обещаю. Я более чем способен тебя защитить. — Серьёзность его тона не оставляет места сомнениям. Только волнует меня не это… О чём я решаю снова промолчать. Волнует меня как раз состояние Кайдена и его будущее как таковое. Волнует, чем это всё может ему грозить. Волноваться о ком-то кроме себя — непривычно до одури. — Есть место, которое ты бы хотел увидеть? — Решаю спросить, бросая на землю сумку с вещами и оглядываясь по сторонам. Здесь и правда очень красиво. Шум воды, который, как только мы подошли, сразу показался слишком сильным и мешающим, но стоит пройти всего лишь паре минут, как слух адаптировался, и водопад поблизости стал чем-то естественным, даже привычным. — Никогда не думал об этом, — пожимает плечами, стягивает с тела футболку, а я залипаю на тату, что тянется вдоль позвонков. Оно меня привлекает больше остальных. Срабатывает до странного гипнотически, так и хочется потянуться и пройтись кончиками пальцев, а лучше — обвести губами каждый. До самого последнего. Тату тянется почти до самой расщелины, стоит нырнуть пальцами ниже, как коснёшься чувствительной поджавшейся дырки. Это блядски сексуально и каплю, но вызывающе. — Мне двадцать шесть лет, но я не выезжал за границы Канады ни разу. Все мои путешествия ограничивались Ванкувером и близлежащими городами, ну и Канадский лес, что простирается во все стороны. Рваться куда-то ещё, имея под боком такие красоты? Нет, спасибо. Я люблю это место не только потому, что здесь родился и вырос. Мне кажется идеальнее него просто не найти. Если тебе хочется, можешь мчаться среди деревьев, если проснулось острое желание чего-то другого — карабкаешься на гору поближе к луне. Идеально. Река, водопады, облагороженные более цивилизованные участки или дикие в самой глубине. Каждый волк привязан к лесу, в котором появился на свет, Лиам. И покидать его больнее, чем уходить из стаи, просто поверь. Потерять место в коммуне кажется не настолько страшным, чем никогда больше не оказаться здесь. Блядство… Вслушиваюсь в оттенки, что просачиваются в его глубоком голосе. Интонации как огромная палитра, что раскрывает мне искренние переживания сильного существа, и это очень ценно. И ровно настолько же печально. Я узнаю его, а в голове снова фоном звучит надрывной скрипкой музыка. Я слушаю детку, получая то, что так сильно хотел всё это время, и перед глазами всё мерцает, словно мне в глазницы насыпали мельчайших блёсток. Переливается звёздной пылью, застилая в разы более унылую реальность. Узнаю, я и правда его узнаю, проникаясь мощью личности, глубинными страхами, настоящим, неподдельным восторгом, новыми ощущениями. Не до конца понимая, каково это — зависеть в разы больше от места, чем от людей. Но верю. Бесконечно, безмерно, абсолютно целиком ему верю. Каждому слову, что стекает с чуть припухших губ. Верю ему. Жаль, что он тоже мне верит. А ещё — обидно. За него. Пока он, раскрыв настежь душу, спешит любить, я трусливо молчу. — Тебе нравится плавать? — Ставлю колышки для небольшой палатки, сглатывая загустевшую слюну, решив изобразить бурную деятельность, только бы не рябило так перед глазами, а скрипка всё громче от нервов звучит. Чуть прикапываю их и фиксирую по сторонам камнями, немного оцарапав по неосторожности палец. — В сравнении с чем? — Без сравнения, понятно, что тебе как волку намного больше нравится суша, а значит леса и степи, горы, активный бег, охота. Мне интересно, как обстоят дела с водой, правда ли, что животные типа псовых и кошачьих на самом деле так сильно не любят плавать. Могут, но максимально избегают. Домашние кошки, например, почти все панически боятся водных процедур. Есть конечно и среди них исключения. Но подавляющее большинство… Собаки тоже без особых восторгов. С дикими волками я знаком лишь из научной работы, вживую не проверял, — хмыкаю, рассказывая полуправду. С полуправдой проще, чем откровенно лгать. — Я не видел океана, только водопады, озера и реки. Не скажу, что рвусь при первой же возможности окунуться, но плавать могу, частенько после охоты как раз там кровь и смываю, никаких проблем, отторжения или страха. Что насчёт тебя? — Сложно сказать, скорее ровно отношусь. Мне больше нравится ощущение ветра. — И хотелось бы ощутить, что это такое, когда тот ласкает шерсть, но о подобном решаю промолчать. — Ветер… — мечтательно тянет, расплываясь в красивой улыбке, прикрыв веки, опуская свои гипнотически прекрасные смоляные ресницы, что отбрасывают тени на его лицо. Красиво. Очень красиво. Красиво до ахуя, я каждый чёртов раз, когда он так делает, завороженно рассматриваю мягкость черт и любуюсь. Просто не могу иначе. Он поражает собой. — Согласен с тобой на все сто, апельсинка. Нет ничего лучше ощущения земли под ногами и ветра, что скользит по коже, или щекочет загривок, будто лаской треплет шерсть. — Каково это? — Тихо спрашиваю, закончив с палаткой, пока он таскает мелкие палки, разбросанные рядом с деревьями. Подходит и сбрасывает их небольшой кучей. Сажусь на опрокинутый ствол дерева, вытягивая ноги. — Быть волком? Или ты спрашиваешь о чём-то конкретном? — Бежать в теле зверя. — Это ощущается не так, как человеком. При беге в человеческом теле ты чувствуешь напряжение в икроножных мышцах, которые — если переборщить — забиваются, деревенеют, и их сводит судорогой. Бедренные мышцы набухают и натягиваются, горят от усилий. Многое зависит от обуви или её отсутствия. Нужно правильно ступать, помогать себе руками, контролировать дыхание. Когда ты — зверь, всё это теряет свою значимость. Тело становится единым механизмом. Лапы отлично пружинят, своего рода природная амортизация позволяет отлично балансировать и чувствовать работу каждой мышцы. Нет перегруженности одной части тела относительно остальных. Все четыре лапы работают с одинаковой нагрузкой. Хвост помогает набирать скорость, дыхание даже минимально довольно долго не сбивается и, разумеется, никакого дискомфорта в груди. Волком можно бегать много километров. Разумеется, рано или поздно ты устаёшь, но если хорошенько подкрепиться и дать себе хотя бы пару десятков минут на сон, то будешь снова как новенький. Помимо прочего, шерсть отлично регулирует температуру, зимой удерживая тепло, летом не позволяя прожариваться до костей. — Звучит так, словно быть волком лучше, чем в теле человека, — делаю выводы, на самом деле задумавшись, а смогу ли я подобное однажды ощутить. Ощутить бы это хотелось. — Есть плюсы и в одном, и в другом состоянии. Не будь я человеком, не смог бы сделать вот так, — присаживается передо мной на корточки, вплетает длинные горячие пальцы в мои волосы и притягивает к себе за затылок. — Я бы не смог тебя целовать, — шепчет у самых губ, почти касаясь. — Ты лизал мой язык волком, это немного другое, но… — выдыхаю, чувствуя, как касаюсь его рта губами, проговаривая каждое слово очень тихо, но зная, что Кайден прекрасно всё слышит. Идеальный слух оборотня… — Тебе это понравилось? — Спрашивает, потираясь носом об мой нос. Он так близко, что я могу посчитать его ресницы и каждую крапинку яркой, снова наливающейся лунным светом радужки. Зрелище очень впечатляющее. — То, как ты вылизывал меня? Безумно. Понимать, что это всё ещё ты, но хищный, опасный и с огромными смертоносными клыками, при этом пронзительно нежный, особенно остро… — Поглаживаю его затылок, перебирая пальцами крупные мягкие кудри. — Если ты хочешь взять меня волком, я не стану противиться, если тебе это нужно… — А тебе? — Мне казалось, что хрипотца не может стать сочнее, но его голос словно звучит из самой глубины, и слова проговаривает живущий в нём альфа. По-звериному, почти опасно, но при этом так интимно и вкрадчиво, что это с ума сводит, как и сама мысль, что он зверем будет меня метить и ласкать. О, да… — Хочу тебя всего. Всеми возможными способами, — я не привык испытывать смущение, но с удивлением ощущаю, что это откровение заставляет почувствовать определённые оттенки. Особенно, когда вижу его понимающую улыбку. Мой запах не оставляет мне шанса увильнуть, он понимает всё мгновенно, но решает не заострять на этом внимание, таки сокращая незначительное расстояние и целуя одними лишь губами. Снова, снова и снова. Мягко и плавно, вкусно, но мало, однако стоит лишь мне пройти по его рту языком, как с улыбкой отстраняется и не позволяет. — Мы останемся без ужина. Собери ещё немного тонких — как твои вкусные пальцы — палок, — берёт мою ладонь, всасывая большой палец в рот и оглаживая его языком по кругу. — И палки потолще, — целует внутреннюю сторону запястья, рядом с пульсирующей артерией, лижет место биения неспешно и очень чувственно. — Желательно с запасом, но не отходи далеко. Я постараюсь как можно быстрее притащить нам что-нибудь из мяса. Если повезёт — оленя, если нет — парочку кроликов. — Жаль, что я не могу пойти с тобой, — зачёсываю упавшие на его лоб пряди к затылку. Крупные завитки пружинят непослушно обратно. — Меня пора постричь, я знаю, — фыркает и трясёт головой в стороны, позволяя прядям беспорядочно рассыпаться. — Но мне было самую малость не до внешнего вида, пока я всеми силами сдерживал себя, чтобы не прийти и не начать скулить как псина, так по тебе истосковавшись, что жизнь была и не жизнью вовсе. Ёбаное существование, — тянет и треплет себя нервным жестом по затылку. — Если хочешь, можешь сам заняться этим, — указывает пальцем себе на голову. — Я стриг только собак и то в критические моменты: перед операцией, для лучшего доступа к области вокруг раны, или когда волосы сбивались в колтуны. — Прекрасно, вот и меня пострижёшь, какие проблемы. Сделаешь, как тебе нравится, мне главное, чтобы в глаза ничего не лезло. — Попросишь потом ещё и побрить тебя? — Приподнимаю бровь. — Не боишься острого лезвия рядом с беззащитной шеей? — От тебя я не боюсь ничего, — отпускает мою руку, погладив запястье, а у меня снова дрожь стекает волной по телу. Становится ровно настолько же стыдно, насколько секунду назад стало приятно от прозвучавших слов. Так нельзя. Так нельзя, боже. Так неправильно. Он душу нараспашку, сердце в ладонях протянул и отдал. Зачем-то доверчиво. А я паскудно молчу. С ним бессердечным быть не получается. Привычный эгоизм замолкает, давится эмоциями, захлёбывается взаимностью чувств и сдыхает в муках. У души чёртовы конвульсии. Мне так стыдно перед ним, я постоянно в мыслях извиняюсь, в попытках найти силы на признание. Найти бы тот самый идеальный момент, чтобы озвучить всё. Потому что нужно. Потому что именно так мы сумеем построить что-то действительно серьёзное. Потому что так я докажу, что больше не играю. Не играю с ним давно. Практически с самого начала. Он важнее цели стал, важнее всего, вот так врезавшись в меня неоновым лунным взглядом. Детка… Нежный, смотрит как будто гладит, взгляд ласковый, ресницы его длинные в тихом трепете, улыбка на губах выглядит очень соблазнительно. Встаёт, выпрямляясь, нависая сверху и снова становясь хищником. Смотрит внимательно, вслушивается, обострившись. А у меня пальцы на ногах поджимаются. Хочется не отпустить его, а податься вперёд и в тело его лицом влипнуть. Потереться щекой о ширинку и забыть и об ужине, и о необходимости найти ветки и палки для костра. Блядство. Палки собираю, словно разбросанные мысли. Взять себя в руки в разы сложнее, чем притащить несколько небольших куч с ветками к палатке. Разжигать костер, пока Кайдена нет, не спешу, куда себя деть — не знаю, в ожидании время тянется бесконечно. Природа красивая, это бесспорно. Только без него всё теряет свою изначальную привлекательность. Для меня лес рядом с Кайденом преображается, без его присутствия это просто деревья, камни, трава и журчащий водопад в отдалении. Не более. Палки собрал — мысли не выходит. Вина начинает пробираться всё глубже, будто чёртова плесень от сырости. Никогда не любил препарировать собственные мозги на темы глубоко личные, теперь, в отсутствии объекта моего повышенного интереса, переключаюсь на самоедство и восторга по этому поводу не испытываю даже минимального. Раскладывать собственные чувства по полочкам, давать оценку поступкам и что-то в отношениях планировать оказывается непривычно, а ещё немного дико брать на себя ответственность. В мгновение ока все те сложные формулы, опасные реагенты, высчитывание верной дозировки и этапы длительных исследований начинают казаться детским лепетом несмышлёного младенца в сравнении с психологически и морально-этически спорным решением: то ли молчать, то ли открыть рот, и всё разрушить. Казалось бы, скажи, как есть, просто будь откровенным, прекрати себя сжирать, и станет легче. Обоим. Это как вскрыть начавшую гноиться рану, выпуская изнутри скопившуюся жидкость. Если продолжать хранить это в себе, это грозит лишь увеличением болезненных ощущений и интоксикацией организма, приводя к печальным, в некоторых случаях и вовсе летальным последствиям. Казалось бы, что может быть непоправимого? Существуют вещи в разы более страшные и непростительные. Ничего криминального не произошло, мы на той стадии, когда многое можно исправить, как-то договориться и начать действовать сообща. Бывают ведь ошибки, как добавленный лишний ингредиент, что портит потенциально хорошее зелье, делая его нерабочим, неусваиваемым, а то и вовсе ядовитым, стоит лишь превысить дозировку. Казалось бы, если Кайден и правда любит, разве не сумеет понять? Пусть это и некрасиво, даже уродливо, обидно и нечестно, но я заслужу его доверие заново, попробую выстроить из мелочей. По кирпичику восстановлю рухнувшую крепкую стену. Начну выстраивать наш замок-отношения. Я смогу это исправить. Наверное. Ведь чем дольше я тяну, тем сокрушительнее удар будет в итоге. Чем глубже мы проникнем друг в друга, тем болезненнее скажется открытая мной правда. Тем острее он воспримет. Подобное лучше обговорить на старте, убрать любые из препятствий. Зная о том, что впереди глубокая яма истины, лучше как-то падение смягчить. А я оттягиваю, понимая, что её не обойти, не перепрыгнуть, никак не избежать. Всё раскроется. Времени для манёвра остаётся всё меньше. В день его двадцатисемилетия сорвутся покровы — хочу я того или нет. А оно наступит роковой зимой, спустя чуть более года после нашей первой встречи. — Витаешь в облаках, апельсинка? — Слышу проникновенное сбоку, понимая, что даже не вздрогнул. Он подошёл бесшумно, тихо и осторожно, но не стремился напугать. — Четырёх кроликов вполне должно хватить, с оленем не вышло, к сожалению, — поворачиваюсь на голос, вижу у него в руках четыре серые тушки, что держит за лапы, головой вниз. Правда голов нет, только шеи, из которых стекает на землю кровь. Он выглядит как дикарь. Лицо испачкано кровью, руки от кончиков пальцев до локтей с алыми потёками. — Найдёшь ветки покрепче, чтобы над костром тушки поджарить? — Не хочешь съесть мясо сырым? — Я могу, но мы ведь взяли овощи, специи, вино, почему бы не поужинать в куда более романтичной обстановке, а не когда ты будешь давить в себе отвращение, пока у меня по подбородку стекает кровь? — Никакого отвращения, детка, если тебе будет вкуснее употребить добычу в её почти первозданном виде, не нужно подстраиваться под меня, правда. — Это самое малое, что я могу для него сделать — принять таким, какой он есть, с его вполне естественным поведением. Кайден в лесу другой. А меня безумно тянет к его животной части натуры. И будь на его руках не кроличья кровь, а его… я бы уже подался ближе и начал её слизывать. — Подготовишь всё? Я выпотрошу кроликов, помогу тебе их зафиксировать над огнём и пойду смою с тела кровь, — а я именно в этот момент замечаю, что он восхитительно голый. — А, да, ещё нужно забрать джинсы, которые я скинул где-то за нашим лагерем, — хмыкает, заметив, как осматриваю его тело с ног до головы, застревая взглядом в районе паха. Его член даже в спокойном состоянии красив просто пиздец. Как и тёмные волосы в паху, и блядская дорожка на животе. До чего же горячее животное, боже… Наивно было с моей стороны думать, что он не сделает что-то ещё, что заведёт меня как сумасшедшего, помимо наготы. Кайден присаживается на колени, упираясь пятками себе в задницу. И доказывает, что не соврал о том, что ему привычнее срывать шерсть с тушек зубами, вцепившись клыками — резким рывком стягивает с туши мех, а меня от вида стекающей по его губам и подбородку, груди и рукам крови, не скручивает от отвращения и тошноты. Меня обсыпает мурашками, заставляя облизываться, проникаясь его животной сутью. Мне вставляют его дикие повадки. Мне так нравится видеть доминирующую волчью суть, что проявляется, и эти базовые инстинкты, эта хищность, боже… Он как варвар раздирает кроликов зубами, сверкая налившимся лунным светом взглядом, распарывает острым длинным когтем брюхо и достаёт внутренности, выдирая их, стиснув в кулаке и отбросив в сторону, а я заворожено наблюдаю, так и замерев со специями в одной руке и солью в другой. — Безумно красивый, — проговариваю, снова облизывая пересохшие губы. — В такие моменты альфа внутри тебя хочет сожрать их, не разделывая, или он не против питаться как человек? — Спрашиваю, рассматривая его лицо, встречаю внимательный взгляд. — Ему всё равно, — сплёвывает кровь, криво ухмыльнувшись, а вид его зубов, измазанных алым… Горячо. Он выглядит кровожадным, опасным, но ни капли не пугающим. Я ощущаю его силу кожей, лёгкой дрожью, что скользит по мне отнюдь не от порывов прохладного вечернего ветра. Дрожь обласкивает меня из-за Кайдена. Только из-за него. Палки находятся быстро. Довольно крепкая конструкция благодаря его умелым рукам вырастает быстрее, чем я рассчитывал. Обмытые кролики, обмазанные специями и солью, закрученные в два слоя фольги, оказываются над огнём. Кайден собирается пойти обмыть тело от крови, я отправляюсь с ним, пусть и по взгляду его вижу, что если мы двинемся к воде вместе, то вряд ли быстро оттуда сможем уйти, вновь провалившись друг в друга. Вода холодная. Под ногами множество мелких камешков, что царапают стопы, а пальцы немного сводит, как и мышцы ног. В воде могло бы быть неуютно, не притяни он меня к себе, после того как быстро окунается, смыв кровь, встряхнув головой и протерев глаза от влаги. А я снова в восхищении от его ресниц, что успели слипнуться, делая его взгляд влажным и пиздец соблазнительным. — Холодно? — С тобой — нет, — слишком естественно — запустить в его мокрые волосы на затылке руку и притянуть к себе, чтобы склонился и поцеловал, потому что терпеть больше нет сил. Слишком естественно — оплести его шею руками и потянуться выше, вставая на мыски, чтобы без слов понял и приподнял, позволяя обнять себя ногами. Слишком естественно — вылизывать горячие гладкие дёсны, сплетаться языками и мечтать ощутить эту шершавость на своём теле. Слишком… Его волосы высыхают быстро. Его тело — раскалённая магма. А касания в холодной воде подобны клейму, убивают контрастами температур. Но в восторг приводит не это, а то, как он выходит со мной на руках на берег и спокойно, с ни разу не сбившимся дыханием несёт к палатке, а я чувствую себя легче пера, и это чистейшее безумие. То, на что способно его тело. То, насколько он осторожен, а я уверен, что не сдерживайся Кайден, я был бы всегда искусан, расцарапан и растрахан до мяса. В нём столько мощи, боже… И это заводит до безумия, выключая истошно вопящий мозг, заставляя музыку стихнуть. Кролики скоро будут готовы. Открытый огонь пропекает мясо — особенно, когда оно в фольге — быстрее обычного. Но я всё равно оказываюсь на расстеленном покрывале в распахнутой палатке, придавленный к твёрдой земле сильным телом, встречая в поцелуе на полпути и вжимая ногти в сведённые лопатки Кайдена. Желание острое, будто бритва, внутренности шинкует как овощи. Я в ощущениях теряюсь, отпуская подальше мысли, чтобы те улетели вместе с дымом от костра. Лишнее. Сожалеть, мучиться чувством вины и стыдиться буду после, сейчас всё моё существо сосредоточено на глубоком взгляде похитивших частичку луны глаз. Глаз, похитивших моё сердце. Меня от взмаха его ресниц укачивает, опьянённым и ослабевшим тянусь к нему, чтобы усилить контакт тел, потираясь жадно, и плевать, что какой-то блядский мелкий камень под лопаткой натирает и причиняет дискомфорт. Это такие мелочи в сравнении с лавиной ощущений от горячего рта, что слизывает до капли с моей шеи влагу. — Принести тебе вина? — Хрипло спрашивает, отрываясь от моих губ. — Это последнее, о чём я сейчас думаю. — А как же кро-о-лики? — Тянет с улыбкой, облизывает мне широким мазком подбородок и губы. — Со специями и запечёнными на углях овощами? — Их ещё нужно запечь, — собрать по крупицам мысли и вникать в то, что он говорит, а не глупо смотреть на желанный рот, очень сложно. Почти нереально. — Пойдём? — Целует в шею, от уха к ключицам скользит чувственно и влажно, царапает острыми клыками. — Иначе… вместо кроликов я сожру тебя, апельсинка. Это совершенно невозможный садизм — абсолютно голыми нарезать баклажаны, кабачки и перец на кольца. У меня пальцы дрожат, дыхание слишком шумное, возбуждение — пиздец очевидное. Стоит крепко, от его глаз мой член ничем не скрыт. Его член от меня — тоже. Это что-то неописуемое. Мне и плохо, и очень хорошо одновременно. Понимать, насколько мы возбуждены, но отсрочиваем момент полного контакта, тренируя выдержку, вместо прелюдии выбирая готовку. И, откровенно говоря, уже совершенно похуй, каким на вкус будет мясо. Когда на фольге оказываются овощи, а фольга — на углях слегка притушенного костра, я оказываются на коленях Кайдена, жадно влипая в его губы. — Вылижешь меня? — Спрашиваю, потираясь задницей об его стояк. — Хочу растянуть себя по слюне, что будет капать с длинного шершавого языка, а после ты трахнешь меня, пока я буду как сука скулить, держась руками за ствол дерева. Кто-то другой меня бы не понял. Вероятно, даже осудил. Но не он… Мясо вкусное, очень сочное, на языке тает. Овощи с насыщенным дымным привкусом, вино терпко обласкивает рецепторы, становясь прекрасным дополнением к трапезе. Начинает темнеть. Как-то слишком стремительно накрывает ночь как пологом, а звёзды становятся ярче над головой. Кайден под открытым небом, в месте собственной силы невероятно прекрасен. Как и его неспешное обращение, когда, подтянув покрывало поближе к ближайшему дереву, я укладываюсь на спину, взяв смазку, и начинаю делать то, о чём говорил. Поглаживаю член и яйца, раскрываюсь для него и не сдерживаю громкого стона, стоит лишь почувствовать горячее, чуть сиплое дыхание, а следом — длинный мазок шершавого языка, что проходится и по моим пальцам, и по дырке, которую поджимаю от остроты ощущений. Альфа сегодня в ударе, ласкает остервенело и жадно, порыкивая в мою мокрую от слюны кожу, вылизывая и член, и весь пах, трахая длинным языком чувствительную дырку. Ему несложно — меня накрывает слишком стремительно. Желание кончить шарашит по мозгу сверхмощно, сдерживаться так сложно… Почти невыносимо. И я беспомощно срываюсь на скулёж, чего никогда и ни с кем не было. Но с ним… С ним снова всё не по привычному сценарию. С ним снова уникально. С ним по-другому. Потому что он — другой. Становится мало ощущений, мало контакта. И встать на четвереньки кажется самым естественным, раскрыться ещё больше, разводить руками в стороны ягодицы, давая больший доступ, вставлять в себя пальцы, по обильно стекающей слюне растягивать податливые мышцы, что пульсируют в ожидании большего. Становится мало… так мало, я трахаю себя, вставляя уже три пальца до самых костяшек, а когда достаю их, во всё ещё приоткрытую дырку входит шершавый язык, касаясь чувствительных стенок. Это что-то невероятное: раскалённое дыхание, рычание, мягкость шерсти, влажный нос и россыпь умелых ласк… Я пытаюсь сдерживаться, но не кончить не получается. Сперма капает на покрывало, пока меня трясёт, как в припадке, а язык неумолим, язык пытает меня, шершаво скользя по члену. Вязкие капли стекают по бёдрам, а он слизывает, сводя этим с ума ещё больше. Становится мало. Просяще прогибаюсь сильнее, внутри превалирует одно-единственное желание, первобытная, совершенно животная нужда — ощутить наполненность. Запредельную. Чтобы горячо распирало изнутри, полируя чувствительные стенки. И когда мои ягодицы разводят в стороны раскалённые руки, а по ложбинке скользит не менее горячий член, чувствую, как начинает трясти лишь сильнее, кругом идёт голова, дыхание сбивается, а уши закладывает. Становится мало, тело бьёт дрожью, удовольствие сосредотачивается в голове, пульсируя огненным шаром. Член по слюне и смазке входит в меня плавно, медленно, позволяя прочувствовать эту особую тянущую, саднящую боль проникновения, когда каждый дюйм как наждачной бумагой по нервным окончаниям. Но я до безумия сильно хочу его внутри целиком и, игнорируя дискомфорт, сам насаживаюсь, подаваясь навстречу. Плевать и на боль, и на то, насколько ему внутри меня тесно и туго. Я хочу его, хочу очень сильно вот так, под звёздным небом, посреди леса, под шум водопада и с забитыми дымом лёгкими. Хочу, чтобы мои стоны разносились эхом, пока он внутри моей задницы двигается. Хочу, чтобы это никогда не заканчивалось, проваливаясь — как в кроличью нору — в ощущения. Уже сейчас зная, что эта ночь, наше свидание — лучшее из когда-либо произошедшего, и я запомню этот момент надолго. Буду бережно и крайне трепетно его хранить, как одно из самых ценных событий, уверенный, что впереди ещё много не менее яркого совместного времяпрепровождения. Главное — не медлить, и свой чёртов предательский рот открыть. Довериться. Признаться. Не позволить этим отношениям себя изжить. Пусть и придётся ранить Кайдена, но рану эту я клянусь после нежностью зализать. Клянусь очень сильно ради нас постараться. Найти выход, найти во что бы то ни стало, найти… И, если получится в процессе открыть правильную формулу — стать ему равным, чтобы заключить полноценную пару, и не только в ухо его серёжку вдеть, ещё от невзгод и наказания спасти, увозя как можно дальше. Туда, где мы сможем быть свободны и счастливы. Счастливым хочется быть. С ним.