Нейромедиатором по струнам души

Ночь полнолуния оказывается настолько нервной, что у меня — как бы я ни старался — не получается уснуть. Рано утром придётся волочиться в лабораторию после проверки очередной карантинной группы испытуемых животных, что находятся под ветеринарной клиникой. Помимо прочего нужно уделить внимание отчётности о появлении — возможном появлении — новых побочных эффектов, после очередной увеличенной дозировки состава подобранных витаминов. Как и всегда, день будет расписан, отклонения от графика — недопустимы. Некоторые сыворотки находятся на стадии отсеивания, и нужно будет начинать очередной виток испытаний. Некоторые абсолютно готовы, и можно было бы попытаться получить лицензию, дабы запатентовать и выпускать на рынок. Только о каком рынке может идти речь, если к людям наши разработки относятся лишь косвенно? Ночь полнолуния — пляска по раскалённым углям. Меня то и дело подбрасывает на постели от малейшего шороха и постоянно кажется, что в дверь кто-то скребётся, а это попахивает неутешительным диагнозом. Я вслушиваюсь в тишину комнаты, подхожу ближе к входной двери, якобы невзначай прохожу мимо в очередной раз, находя себе оправдания, допуская параноидальные, компульсивные, совершенно лишние телодвижения. И разочаровываюсь. В себе. В происходящем. В состоянии измученного образами мозга, что заполняет голову нереальными звуками, сбивая и запутывая. Сводя с ума. Мне бы стоило отключиться, чтобы время до утра прошло быстрее. Отвлечься расчётами, только формула растворяется, словно дым, я пытаюсь выделить из множества мелькающих символов необходимые, но они хороводят, сливаются, взрываются мерцающими вспышками. Исписанные листы летят в стену, туда же отправляется очередной стакан. Осколки рикошетят от бетонных стен, ослепляют бликами, и кажется, что врезаются мне в сетчатку практически растёртые в пыль, а мир внезапно расходится мелкими трещинами. Реальность искажается. А мысли, настырные, наглые, пропитанные тщетной надеждой — заполнены Кайденом и моей нестерпимой жаждой увидеть его. Ночь полнолуния — тёмная. Ровно настолько же темно у меня в душе, потому что если он сумеет выдержать вдали в момент уязвимости перед зверем, то шансы на примирение растают как дым, который разгонит немилосердный ветер моего полного поражения. Распахнутое окно влечёт, словно огромный портал, который отправит меня в совершенно иное место. Только я снова прохожу мимо двери, делая вид, что это нормально — на несколько минут задерживать дыхание, только бы уловить тихий шорох по ту сторону. Замираю, опираясь на подоконник, в очередной раз травя себя сигаретным дымом. Задерживаю его в лёгких, глядя в чернильное небо, и думаю о том, каково было бы в эту самую секунду вместе сорваться в чащу леса. Бежать, ни о чем не думая, ничего не планируя, ни перед кем не неся ответственность. Просто ощущая под чувствительными лапами бугристую землю и проникаясь силой великой, мудрой, гениальной природы? Каково быть не человеком, что мечется в стенах квартиры, обуянный миллиардом разрозненных мыслей, а зверем? Отдаться инстинктам, мчаться вперёд по инерции, не позволять захватить контроль разуму. С обострённым чутьём, интуитивно реагировать и не раскладывать по ненужным никому полкам каждое событие собственной жизни, каждое ощущение, эмоцию или чувство. Просто жить моментом, волшебным мгновением единения, наслаждаться. Неприкрыто, откровенно, совершенно эгоистично, думая лишь о собственном комфорте и удовольствии того, кто рядом. Каково было бы провести это полнолуние вместе? Вдыхать свежий воздух, чувствовать, вибрируя на одних частотах? Каково было бы жить, не имея тайн, без понимания, как много от меня зависит, не мечтая что-то изменить? Луны почти не видно, небо затянуто — начало лета выдаётся в нашей части Канады пасмурным. Ветрено. Бегут по коже мурашки, приподнимаются короткие волоски, и всего на долю секунды кажется, что именно так ощущается обласканная ветром шерсть. Я — дельта, связь с природой намного меньше, чем у доминантного оборотня, для них всё в разы острее. И я завидую им, но не обострённому восприятию. Этой ночью… я невыносимо хочу быть в одном лесу рядом с ним. Видеть, как горят его глаза магией, как Кайден наслаждается слиянием со стаей, совместной охотой, стремительным бегом и сливающимся воедино воем на полную луну. Почувствовать эту особую атмосферу, чтобы покалывала острыми иголочками разливающаяся вокруг сила, быть с ним в естественной среде обитания, быть рядом… рядом, чёрт возьми, с ним. Сигарета дотлевает почти нетронутой, дым горчит, першит в глотке, заставляя вспомнить, как морщился чувствительный нос, когда я приходил к нему накуренным. Я знаю, что большинство оборотней не переваривают острые, тяжёлые запахи, и чем более тот навязчивый — тем омерзительнее и удушливее ощущается, раздражая слизистую. Только он ни разу об этом мне не говорил, принимая до мелочей склеенный мной наспех образ. Но сумеет ли он принять меня настоящим? Не сочувствующего ветеринара, что не сумел пройти мимо чужой беды, и самоотверженно, на совершенно альтруистичных началах, оказал помощь и выхаживал как родного. А одарённого ребенка, у которого не было ни детства, ни близких — ничего, кроме мозга, что работает в своём собственном режиме, поражая всех, кто встречается на жизненном пути? Нужен ли я ему с живущим внутри, не забитым на задворках сознания волком, а «гением», что безумно требователен к остальным и диктует собственные правила? Нужно ли навязывать ему все эти сложности, лишь потому что альфа меня выбрал? Или это и есть то самое зерно разумности, честности и особое проявления силы у господина Акоста, в решении разорвать установившуюся связь, чтобы освободить того, кто подобного не желал, а за него сделали едва ли не насильственный выбор? Смог бы Кайден меня убить? В порыве ревности, из-за сильнейшей сердечной обиды, в приступе яростной боли или, не сумев смириться с тем, что выбранная пара оказалась лживой, насквозь пропитанной амбициями, эгоистичной и расчётливой, в то время как он хотел себе доброго, понимающего, ласкового мальчика? Если он мальчика в принципе хотел, а не податливую покорную волчицу, что подарила бы ему покой, потомство и ощущение полноценной семьи, которой он — как и я — был лишён. За претенденткой даже не требуется далеко идти. Лейла. Идеальная представительница чистокровной самки с прекрасной родословной. Гамма, что в наше время довольно редкое явление, пусть и не настолько сильна, как когда-то омеги, но тем не менее безумно ценна как потенциальная пара, будущая мать сильного потомства и далее по очень длинному списку преимуществ. Которых у меня — в сравнении с ней — нет. Если мыслить глобально, убрать оромантиченный бред влюблённого мозга и взглянуть правде в глаза — от меня польза минимальна. Я скорее угроза. И спокойствию. И будущему как таковому. Его могут просто убить, имея на это полное право, ведь живут по законам, которые чтят много веков подряд. Кайдена могут уничтожить, лишь потому что он проникся чувствами к лживому гению, что не сумел устоять и подпустил его к себе, а испробовав, с трудом смог отказаться. Блядство… Не отказался совсем. Лгать стоит прекратить. Хотя бы себе. Я так и не смог справиться с непреодолимой тягой. Не смог прогнать его, как это было с другими. Мгновенно пожалел о произошедшем и жалею по сей день, отчаянно желая всё исправить. Только шанса как будто бы больше нет. Мне кажется, что время тянется слаймом. Так медленно и мучительно, что минуты ощущаются словно часы. Меня уже с десяток раз принесло к открытой створке, ровно столько же — к входной двери, а циферблат будто замер, показывая несчастные полтора часа после полуночи. Всего лишь полтора, а по внутренним ощущениям время близится к пяти, а то и шести, а значит недолго и до заведённого будильника. Начинаю сходить с ума. Отчаяние достигает каких-то невероятных размеров. Впервые за все двадцать пять лет я не могу думать вообще ни о чём, с трудом заставляя себя вникать в вереницу формул, которыми испещрены белоснежные листы. Руки работают впереди мыслей, мозг кипит, изображая бурную деятельность, я — в тщетной попытке отвлечься — раз за разом ошибаюсь и отшвыриваю от себя небрежно скомканную бумагу. И ведь умом понимаю, что нужно стремиться как можно быстрее цели достигнуть — закончить начатое, довести до логического финала, перейти от теории к практике, цель ведь как никогда близка. Она не просто маячит далёкой звездой впереди, я практически уткнулся в неё лицом, только внезапно и чертовски невовремя спотыкаюсь о собственные чувства, начав обесценивать каждое достижение. Все мои открытия — что по-прежнему для многих существ важны — начинают блекнуть на фоне возникшей острой необходимости в присутствии рядом Кайдена. Я измучен. Мне кажется, что у меня очередная слуховая галлюцинация. В голове надорванными струнами, едва ли не истерично музыка звучит. Мне кажется, это игры разума. Это оттенки подобравшегося ближе безумия. Это тоска, что успела контроль захватить, и сожаление, что сплелось с ней воедино. Я так сильно боялся спятить, ещё в детстве будучи предупреждён, что одарённость почти всегда имеет свои побочные эффекты в виде ускользающей реальности, психических расстройств и многого другого, что в итоге этой грани таки достиг. «Гении долго не живут» — твердило большинство специалистов, опираясь на печальную статистику. «Такова цена таланта. Они сгорают красиво и ярко, словно свечи» — говорили другие, понимающе кивая, жалея меня, словно я не превосходящий их интеллектом индивид, а бракованная особь. Только слыша такие желанные мной звуки, прикосновение когтей к входной двери — сгораю, вероятно, как восковая фигура, у которой как оказалось чувства подожгли чёртов вощёный фитиль. Спусковым крючком начавшегося безумия оказалась не переработка или сбой организма, а неожиданно пробудившееся сердце, которое, как мне хотелось верить, навсегда останется неприступной крепостью, с заколоченными ставнями и забитой намертво дверью. Которую он своим появлением вынес. Взорвал к чертям изнутри, разнёс всё и не оставил живого места. Он спокойствие и уверенность истребил. Уникальнейшее явление. Я в отчаянии, практически в панике от мысли, что, когда открою дверь — там снова никого не окажется, и этим подпишу себе приговор. Который обжалованию не подлежит. Милосердие тут уже окажется просто бесполезной потерей времени, и придётся в срочном порядке проходить многочисленные пробы, бесконечное количество тестов и консультаций у лучших специалистов, что узкоспециализированы и занимаются проблемами психических отклонений у людей с превосходящим большинство интеллектом. Ибо появляются печальные звоночки, и мимо статистики — даже имея внутри рецессивный ген — я всё же не сумел пройти. Не повезло. Вероятно, и не могло повезти. Я просто не стал исключением, на что так сильно надеялся. Только в момент, когда я с пульсирующим в глотке сердцем открываю дверь и вижу замершего всего на секунду крупного волка — у меня обрывается пульс. Темнеет в глазах от сокрушительной волны эмоций. Звучавшая так долго и измучившая меня музыка — затихает, звенящая тишина накрывает волной, что разбавляется лишь моим сорванным дыханием и сопением альфы. Пришёл. Я так сильно его ждал, что успел сойти с ума за эти часы. Да что там часы — дни. И сейчас мне хочется стечь на пол и вцепиться в него, словно он — единственный якорь во всём мире, что способен меня заземлить и подарить успокоение, подарить мне себя же. Я так боялся того, каким становлюсь рядом с ним, но похоже это моя наилучшая — из возможных — версия. Пришёл… Морда чистая, шерсть блестит, глаза светятся, словно сумели поглотить силу самой луны. Он не выглядит волком, что охотился, кровожадно загоняя дичь, а после разрывая её на ошметки. Даже его лапы не в грязи, не в крови, без мелких иголок хвойных деревьев. Кайден не был в лесу — он сразу же пришёл ко мне. А теперь подаётся навстречу, утыкаясь влажным носом в раскрытую ладонь, которую начинает лизать, тараня огромным тяжёлым телом, вталкивает в квартиру. Успевая намеренно пихнуть боком дверь, чтобы та захлопнулась по инерции. Сам же ко мне подходит, на спину опрокидывает. А мне всё равно, что прошивает болью позвоночник, когда нависает сверху, и, сверкая полубезумным взглядом, обнюхивает, начав шершаво вылизывать всё, до чего дотягивается. — Детка… — шепчу, запуская пальцы в длинную шерсть, стискиваю в пальцах и притягиваю к себе ещё ближе. Он пахнет лесом, ветром и собой. Горячий, под пушистым густым подшёрстком раскалённая кожа, которой касаюсь с непривычным трепетом, и радуясь, что он в теле зверя, и жалея, что не могу облизать желанные губы. — Детка моя, как же я соскучился, — эмоции не поддаются контролю, а сердце встревоженной птицей частит. Я понимаю, что с волком мы не в конфликте, что он мне всё простит, что пришёл ко мне не человек — пришла звериная часть его существа и сейчас тянется к рукам, сумев вырвать контроль и продавить. Я понимаю, что Кайдену тяжело, возможно, он и вовсе против происходящего и стоит лишь ему обратиться, как нам предстоит очень сложный разговор, и вряд ли он будет в восторге. Я всё понимаю, но от радости печёт в груди. Экстатическое удовольствие разливается, растапливая те осколки льда, что впились в истекающую кровью сердцевину за рёбрами. Без него даже сердце пульсировало вполсилы. — Между мной и Мэтью ничего не было, слышишь? — Волку, вероятно, всё равно на детали, но я считаю своим долгом это озвучить в тот момент, когда он хочет того или нет, но вынужден выслушать. — Это была моя попытка заставить тебя уйти. Глупая, откровенно дурацкая попытка всё закончить, чтобы вернуть себе контроль над собственной жизнью. Я пожалел сразу же, пожалел мгновенно, но, когда набрался решимости всё объяснить, уже не смог тебя найти. — Язык проходится мне по губам, словно альфа хочет заставить меня замолчать. А я радуюсь, что не спешит уйти, не рычит, не наказывает, разрывая зубами мою кожу. — Прости, — запускаю обе руки в густую шерсть, массирую за стоячими ушами, глажу надбровные дуги, вытянутую светлую морду и смотрю в огромные светящиеся глаза, желая замереть в этом моменте. — Простишь? — Спрашиваю, пусть и понимаю, что зверь не ответит. И не хочется его отпускать, не хочется отрываться ни на секунду, но я послушно иду за ним, когда, подталкивая меня мордой в бок, заставляет встать. Забирается в постель и, стоит мне лечь на своё привычное место, устраивается рядышком, позволяя себя обнять, и затихает. А я слышу его сиплое дыхание, чувствую жар сильного тела и нахожусь в полнейшем восторге от понимания, что этот мощный, безумно опасный хищник так покорен. Что пришёл ко мне, потому что тоже истосковался, и стали неважны причины размолвки. Я нужен Кайдену, пусть даже только его звериной сути, а значит есть шанс. Шанс обязан быть. Уснуть не удаётся. Всё ещё не до конца веря, что месяц ожиданий оправдал себя, и Кайден рядом, я бесконечно перебираю густую шерсть, очерчиваю тёмную кайму ушей, поглаживаю медитативно, касаясь всех мест, до которых могу дотянуться. И покрываюсь предательской дрожью, когда он начинает вибрировать и, спустя всего мгновение, перетекает в человеческое тело, оказываясь предельно близко, совершенно нагим, но — что очевидно — в фазе глубокого сна. Альфа решил всё за нас. Он его привёл, волк же вернул Кайдену контроль над телом, вынуждая выяснить отношения, не оставляя выбора. А мне бы сдержаться, но руки к нему примагничиваются сами. В наваждении касаюсь сведённых лопаток, как под гипнозом провожу кончиками пальцев вдоль татуировки, что тянется по позвоночнику, склоняюсь и втягиваю с раскалённой кожи концентрированный запах, едва от удовольствия не заурчав. Кайден рядом. Рядом-рядом-рядом… И это чистое безумие. Неразбавленное. Плавный изгиб поясницы, рельеф сильных мышц, отросшие крупные кудри, рассыпанные по шее и затылку, и наркотический запах — вырывают тормоза с мясом. Я не могу себя контролировать. У меня нет ни крупицы сил на сопротивление. И пусть это запредельно эгоистично, мне стоит дать ему отдохнуть, не тревожить чужой сон, просто замереть рядом и наслаждаться близостью, но… Блядство. Вкусно. Тереться лицом о выгнувшуюся шею, чувствовать отросшую щетину, что царапает так знакомо, и выдыхать прерывисто, побеждёно опуская веки. Вкусно, нависать сверху, чувствовать детку обнажённой кожей, влипать губами между лопаток и несдержанно слизывать россыпь мурашек с каждого позвонка. Вкусно и страшно, когда стремительно поворачивается подо мной, практически скидывая, и распахивает свои невозможные глаза, а у меня внутри короткое замыкание и фантомный запах гари от сгоревших остатков выдержки. Вкусно — успеть мазнуть по его губам языком, пусть и поворачивает голову, уходя от поцелуя. — Кайден, — выдыхаю, глядя на то, как хмурится, поморщившись и недовольно подо мной двинувшись. Проблема для него — я оседлал его крепкие обнажённые бёдра, и так просто он меня с себя теперь не сбросит. Проблема для меня — он не выглядит как тот, кто готов к диалогу, каким бы тот ни был. — Поговори со мной. — А есть о чём? — Боже… Я так соскучился по сочности его голоса, что готов застонать от удовольствия, не вслушиваясь в смысл сказанных слов. Не вникая в прозвучавший вопрос, в его суть, в посыл, что он вкладывает. — Блять, я же знал, что ёбаный альфа притащит к тебе в полнолуние. Заебал… — Я пытался с тобой связаться всё это время, — с волком разговаривать было сильно проще. Не получая эмоционального окраса интонаций и ярости в неоново-голубых глазах, смело высказывал свои чувства, зарываясь в длинную густую шерсть. И ни тени страха. Сейчас же мысли, как и пульс, частят. Накрывает паникой. Стремительно. Я так хотел с ним поговорить, и вот он на меня смотрит в ожидании, всем своим видом показывая нежелание здесь находиться, а я не способен подобрать ни слова. Они рассыпались на микрочастицы пыли, на чёртовы атомы. Я жадно всматриваюсь в его лицо, ласкаю взглядом длинные ресницы, сквозь которые он прожигает меня в ответ. Мне так хочется очертить пальцем поджавшиеся светлые губы, поскрести отросшую щетину на щеках ногтями, склониться и потереться об неё, потереться об него всего, съехать задницей по бёдрам и проскользить обратно с нажимом. Мне так хочется просто поцеловать, облизать сухую — натянутую, словно грозится лопнуть — кожицу на губах, толкнуться внутрь языком, умоляя откликнуться. — Пробовал слать почтовых голубей? — Приподнимает бровь, прохрипев вопрос, а голос так и сквозит раздражением. — Слезь с меня, Лиам, подстилку перепутал, — резче звучит и снова дёргает бёдрами, в попытке меня скинуть, пока не склоняюсь ближе, замирая нос к носу. Вижу, что как бы ни злился, реагирует. Чувствую, как по его телу прокатывается дрожь. Слышу, как шумно сглатывает и утробно рычит, но даже пальцем меня не трогает. — Детка… ничего не было, клянусь, — отчаянно шепчу, сведя брови, — ничего не было, это — просто моя ёбнутая попытка всё закончить. — Закончил, поздравляю, у тебя получилось. — Я ошибся, о’кей? — Прикладываю кончики пальцев к его распахнутым губам, он явно хочет сказать что-то ещё, но мне страшно, что с каждым словом шанс — всё как можно скорее уладить — отдаляется. — Мне казалось, что так будет быстрее и более действенно. Обидеть, чтобы ты стопроцентно ушёл, и я получил долгожданный покой, потому что не выдерживал накала. Чувств, что сквозь моё сопротивление всё равно просочились. Но ничего не было, клянусь, совсем ничего, просто глупая инсценировка, постановка, хреново сыгранный спектакль для одного-единственного зрителя. — Зачем? Потешить своё эго? Не замечал за тобой любви к демонстрациям, но тогда ты выглядел как тот, кто желает поставить театральную точку, при этом причинив максимум боли. Я не игрушка, Лиам. Ты не будешь играть мной и возвращать, когда снова появилось желание потискать как домашнюю зверушку. Я слышал десятки раз твоё ёбаное «уходи», но оставался рядом, потому что видел, что как бы ты ни гнал, всё равно тянулся и был взаимен. — Это очень сложно, Кайден, — и это правда, пусть и не вся. — Безумно сложно. Я всю жизнь бегу от привязанности. От нас с матерью ушёл мой отец, когда мне не было ещё и года. Она родила меня совсем молодой и осталась ни с чем. Пыталась растить, срывалась в истерики, впадала в депрессию, а после и вовсе обезумела. В итоге привела на порог приюта, когда мне было почти семь. Она просто ушла, оставив мне потрёпанный чемодан с минимумом одежды и письмо для хозяйки того места. У неё не нашлось сил что-то объяснить тем людям, на которых она решила скинуть ответственность за воспитание ребёнка, что родила. — Я не могу сказать всего. Не сейчас. Не так. Не в момент, когда нужно дать как можно больше правдивой, но не отталкивающей информации. Когда-нибудь, вероятно в тот момент, когда станет понятным: есть ли пресловутая сыворотка, когда останется последний ингредиент, когда мы будем как никогда близки к цели — я выложу всё до мельчайших деталей. Когда-нибудь, когда Кайден будет расположен слушать, а не осуждать со старта. Когда доверие будет не настолько хрупким, а чувства свяжут нас сильнее некуда, и их будет намного больше, чем ненависти, что в нём проснётся, стоит лишь всю правду открыть. Он считает, что я играл им в ситуации, что даже на десятую часть ему не открыта. А что будет, если я сейчас вывалю ему то, что даже наша самая первая встреча была подстроена? Всё было подстроено изначально. Кроме моей в него влюблённости. Она неожиданный побочный эффект. Я очень хочу, чтобы между нами уже сейчас не осталось тайн, но стоит лишь мне открыть рот, как всё мгновенно с громким хрустом сломается. Без шанса на восстановление. Увы. Там уже не поможет выбор его волка. Не поможет вообще ничего. — Я не твоя мать, — отвечает, покачивая головой. — Это совершенно разные вещи. — Только травмирована очень давно душа ребёнка, которого с самого рождения предали. Сразу — отец. Потом — мама. И пусть никто не был ко мне в приюте жесток, а я был способен ответить на незначительные нападки, всё было не так радужно, как хотелось бы. У меня не было друзей и единомышленников, я впервые познал прелести секса с работницей приюта, у меня никогда не возникало каких-либо чувств, и мне казалось, я просто изнутри атрофирован. Я не умею, детка, я не думал, что вообще способен чувствовать, что меня кто-то сумеет задеть. Но когда так случилось — испугался. Понимаешь? — Мне хочется быть откровенным, только множество деталей выпадают из общей картины, и эти пробелы решают всё. Он не сможет проникнуться и понять, не осознав, что я был и остаюсь непростым ребёнком. Одарённый с рождения и слишком отличаюсь от остальных. Это не оправдание — факт. Который всё предопределяет и в отношениях с людьми, и в моей жизни, как таковой. — У меня никогда не было полноценных отношений. Только секс. Я всегда уходил равнодушно и всё прекращал. Безопасная и удобная модель взаимоотношений с другими людьми — просто использовать, понимая, что тоже использован кем-то другим. Ничего лишнего. Ничего личного. Просто постное и пустое ничего. — Тебя не научили в приюте разговаривать с людьми? Это самая простая форма коммуникации. Я не могу читать твои ёбаные мысли, и если ты что-то скрываешь, этим же оправдывая то, что как сука со мной поступил, то такое уже никак, блять, не исправить. Я не хочу прийти к тебе снова и увидеть на пороге твоей квартиры очередную доступную блядь, на которую ты меня променял. И услышать твоё сраное: ты же знал, что так будет, Кайден. Не будет, блять. Ничего уже не будет. Рычит, ослепляя лунным светом уникальных глаз. Ранит свои губы клыками. Острыми словно лезвия. Они прошивают совершенно безжалостно, а я так им заворожен, что едва нахожу в себе силы снова начать говорить. Перед лицом мерцает реальность миллиардами микрочастиц — звёздной пылью необъятной вселенной. Абсолютно волшебно искажая пространство вокруг нас. Мозг снова играет со мной, словно я пешка. В мозгу тихо, приглушённо, едва ли не задушено музыка звучит, оттеняя каждое желающее вырваться из меня слово. Я не хочу, чтобы он уходил — хочу, чтобы меня чувствовал. — Ничего не было, ты же чувствуешь, что я не лгу, — мне мерещатся слёзы, что перламутром срываются с моих ресниц, цветными разводами заливают обзор. Он перед моим лицом — мифически прекрасное нечто, совершенно невообразимое. Я хочу рыдать эмоциями и чувствами, которым, казалось, внутри нет места, всё заполнено иным, и теперь они желают выплеснуться на источник. Отчаянно и очень жалко, потому что впервые так сильно необходимо задержать человека рядом. Необыкновенного, расчерченного сотнями оттенков, мерцающего пыльцой, окроплённого осколками, на которые я начинаю крошиться от ужаса возможной перспективы — потерять его. Навсегда потерять, и тогда эти осколки уже никогда не сольются воедино, и меня невозможно будет восстановить. Кто бы подумал, что мой мозг начнёт сильнее сбоить не с его появлением в моей жизни, этаким необъяснимым переизбытком, а с уходом. Если он уйдёт, всё без шанса на восстановление рухнет. Весь мой внезапно ставший чрезмерно хрупким мир. Цели — обесценятся, превратившись в бессмысленное сотрясание воздуха. Я внезапно и не к месту вспоминаю разговоры с господином Акоста, то, как он предположил, что я могу почувствовать, даже будучи лишь дельтой, запечатление с Кайденом по той простой причине, что неоднократно пробовал его кровь. Господин Акоста допустил мысль, что в многочисленных поцелуях, когда Кайден нечаянно ранил нас клыками — я на регулярной основе, пусть и микродозами, но получал его сильнейшую кровь, и это могло звериную суть — загнанную глубоко внутрь — сделать сильнее, пробудить в каком-то смысле. Это могло — капля за каплей — проявлять мою вторую личину, а значит, стоит добавить её в сыворотку, которая усилит многократно эффект, что кровь Кайдена в себе несёт — и рецессивный ген станет в организме доминирующим, запустив ряд метаморфоз. Но помимо того, что кровь Кайдена начала делать меня сильнее, она ещё и заставила чувствовать нашу связь более остро, и с каждым мгновением проникаться выбором живущего внутри волка. Не только Кайден запечатлён — я запечатлён тоже. Что казалось попросту невозможным. Совершенно уникальное, взаимно накрывшее безумие. Которое сейчас от его близости раскрывается особенно сильно. Словно тугой бутон распускается, а у меня от шока по коже пробегает волна дрожи. — Пожалуйста, детка, — дрожит не только всё моё тело. Голос дрожит, связки вибрируют, в теле волнами скользит перламутром отливающая сила. Дрожит сама моя суть. Реальность расходится кругами от его внимательного лица. А я беспомощно моргаю, видя, как дрожат и его сводящие меня с ума длинные ресницы, когда замираю на расстоянии вдоха от приоткрывшихся губ, измазанных алой кровью, запах которой не должен чувствовать, но чувствую и хочу её слизать. — Безумно хочу тебя поцеловать. — Это нечестно. Я не буду твоим мальчиком для секса, Лиам. Мне нужен не только он. Мне нужен ты. И если это невзаимно, даже не пробуй сейчас всё перевести в определённую плоскость. Я, может, и полуобразованный, почти дикий и на две трети животное, но даже у меня есть сраная гордость, и пользовать собой я не позволю. Хватит, набаловались уже. Я выдержал месяц, выдержу и больше. В конце концов, всегда можно подальше уйти, перекрывая себе пути отступления. Со временем станет проще. — Я хочу быть с тобой. — Лиам… — Я так сильно хочу быть с тобой, детка. — Касаюсь нижней губы, подушечка словно губка вбирает в себя каплю крови, а внутри начинается требовательный зуд. Я вижу не только волны, что расчерчивают реальность, я вижу и микроскопические капельки, что отходят от наших тел, визуализируя смешивающийся запах. Наблюдаю за тем, как частицы стремятся друг к другу с неведомой страстью и поглощают, сливаются, скапливаются и следом взрываются заново, чтобы начать друг к другу стремиться. Только он этого не видит. — Я очень сильно хочу быть с тобой, — тяну в себя воздух, прикрыв на секунду глаза, ощущая как мерцающей пыльцой в меня проникает наш запах, и хочется в рокоте зайтись, выгнуть спину, прогибаясь на нём, отираясь, отдаваясь потоку. Он делает меня чертовски больным и помешанным. Только я не хочу об этом думать. Я хочу его. Сейчас же. Целиком. — Я не буду больше тебя гнать, не буду повторять раз за разом, что скоро всё прекратится. Давай попробуем. Не просто секс, не просто встречаться время от времени. Я готов к чему-то полноценному. С тобой готов, детка. — Это ты так пытаешься уломать меня на секс? Боишься, что не позволю себя трахать, если не навешаешь мне на уши лапши? — Звучит откровенно паршиво. Но он прав, я заслужил подобное. В нём говорит обида, я чувствую её оттенки в усилившемся запахе Кайдена. Вижу, как микрочастицы, парящие вокруг нас, наливаются алым и пульсируют, взрываются, оставляя на нас следы. Чувствую, что он раздражён, пусть и становится мягче, и, вероятно, сам того не заметив, плавно проходится ладонями по моим бёдрам, обнимая за поясницу, притягивая ближе. Гладит по лопаткам, а у меня от его раскалённых рук начинает оплавляться кожа. Это так хорошо ощущается. Это ощущается просто идеально. И голова кругом. Тяжёлая. Пьяная. В дурмане. Из-за него. Перед глазами теперь не только плывёт — пульсирует, словно в радужках часовой механизм, и там считанные секунды до взрыва. — Я правда хочу попробовать. Очень. — Шепчу одними губами, смотрю как под гипнозом в его глаза, не моргаю, просто не могу, пусть веки и норовят опуститься, но доходя до середины — распахиваются снова. Мне так хочется сказать ему, что я болен. Неизлечимо болен «гением», а ещё им — моей деткой. Прошило насквозь. Пугает до одури. Превратилось в нужду. Я бы на его бёдрах вот так верхом жил. Глядя, как он подо мной распластан. Вдыхая загустевающий смешавшийся запах наших тел. Втираясь друг в друга. — Ну так целуй, — тихо звучит каждое его слово. Так тихо, что с трудом верится, что мне не показалось. — Но, если я ещё хотя бы раз увижу это уёбище рядом с тобой — я разорву его на куски, на ёбаные ошмётки. Меня не нужно просить дважды. Я так соскучился по его вкусу, запаху и близости, что не позволяю договорить до конца, влипая со стоном в маячащие напротив губы. Широкими мазками слизывая кровь и закатывая глаза под опустившимися веками. И нет желания смаковать, есть желание поглотить как можно больше в кратчайшие сроки, голодно облизывая и сразу же проникая в его горячий рот. Его рот — неповторимое лакомство. Терпко-горький десерт с острой ноткой обжигающих рецепторы специй. Шершавость языка, то, как он изгибает его, как оглаживает мои губы в ответ, как отвечает так же страстно и жадно, заставляет вжаться в него всем телом, придавить к постели и наконец потереться. Очень требовательно и нетерпеливо. — Безумно тебя хочу, детка, невыносимо без твоих рук, без тебя невыносимо, — череда ненужных откровений, что слетают с моего языка, стекают каплями слюны на припухшие губы, которыми трёмся. А мир вокруг в микровзрывах. Мерцает всё, а в голове протяжно стонет скрипка. Мелодия тягучая и пьяная, вереницей закручиваются знакомые уже мне формулы, сплетаясь с образами, где изгибаются нагие тела. Мозг не даёт мне покоя. Мозг снова меня наказывает. — Такой колючий, боже, — бормочу и снова втягиваю в поцелуй, потому что лишь с движениями языка, внутри на мгновение стихает и смешивается с ощущениями. Пусть и под зажмуренными веками искры вспыхивают, когда он теснее к себе прижимает и царапает до лёгкой, но такой невыносимо приятной боли удлинившимися когтями. А я кончиком языка по клыку скольжу, чувствуя всем телом вибрацию его груди от рыка, что из самой глубины сексуальным животным рокотом прорывается. Тратить время на то, чтобы стянуть бельё, не хочется. Обоим. Острые когти бесконечно опасными лезвиями проходятся по тонкой ткани аккурат между моих ягодиц и разрезают в прошлом удобное нижнее бельё. На бёдрах остаются висеть лоскуты. Но так похуй… Когда кожа к коже. Когда кажется, что он, раскалённый, как только украденный из огромного кострища уголь. Когда его рука смыкается вокруг наших членов в идеальном трении, выбивая из меня громкий стон, словно летящую при столкновении двух камней искру. Лишь пробыв целый месяц без его прикосновений, я по-настоящему осознал, насколько с ним хорошо. Насколько меня вставляет, когда запускает свои горячие пальцы мне в волосы, фиксирует за затылок, целует так глубоко, что начинает ныть челюсть, но оторваться непозволительно. Хрипло дышит, смотрит налившимися лунным светом глазами, а я как под гипнозом на длинные смоляные ресницы залипаю, завороженный и потерянный. В нём потерянный. Снова, снова и снова. — Что? — Его губы складываются в такой простой вопрос, и ответов у меня на десятки, сотни, тысячи разнообразных эпитетов. Кайдена хочется засыпать самыми изысканными комплиментами, петь оды невероятным глазам, глубина и яркость которых сводят с ума. Восхищаться мягкостью крупных кудрей отросших волос, их шелковистостью. Восторгаться силой, что таит в себе его тело. И любить этого опасного хищника, что так податлив и сексуален, прогибается восхитительно правильно и ласкает несдержанно. Он раскрепощён и расслаблен, откровенен в своих желаниях, смотрит пронзительно, проникая в меня неоновым мерцающим взглядом. А мне начинает казаться, что и я свечусь изнутри, наполненный его силой, что по крови разливается. И не магия это — чувства, что оказываются взаимны, а связь уплотняется, связь наливается, крепнет. — Ты очень красивый, настолько красивый, что я как придурок засматриваюсь, твои глаза нужно запретить на законодательном уровне и выдавать на регулярной основе штрафы за каждый взмах длинных ресниц. Ты ничего особенного не делаешь, а меня ведёт как пьяного. — Прекрати, — я так давно не видел его улыбку, что когда становятся чуть глубже мимические морщинки, а в глазах появляются особенно-яркие искры, снова пропускаю вдох, не сдерживая себя и откровенно любуясь. — Прекратить что, детка? — Смущать меня, — расплываюсь в ответной улыбке. Слыша его тихие слова, влипаю в его улыбающийся рот влажными от слюны губами, толкаясь бёдрами навстречу горячей руке, трусь стояк к стояку, понимая, что мне нужно всего ничего и кончу, ведь как бы ни звучало, не касался себя весь бесконечно долгий месяц. Хотелось или его, или ничего и никого вообще. Настолько категорично и глупо, но… — Я сейчас кончу, — выдыхаю хрипло, перед глазами всё плывёт, но оторваться от горячих мягких губ невозможно, даже ради глотка воздуха. Ноздри щекочут отголоски Blanc, едва уловимая прохлада и сладость, что сплетаются в идеальную композицию с мускусностью волчьей и его природной терпкостью, от которой в теле опьяняюще-прекрасная слабость наступает. — О, боже… — острота ощущений лишь нарастает, дурманом окутывает запредельное по силе возбуждение. В голове истерящая от накала музыка, под опущенными веками миллиарды рождённых в моменте звёзд. С ним так хорошо, что это меня уничтожает, переписывая заново, уводя за всевозможные грани, за грани доселе неизведанные вообще никем. — Кончаю, детка, кончаю… — срывается непрерывным потоком стонов, а бёдра двигаются-двигаются-двигаются, в голове вязко растекаются по углам мысли. В груди сдавленный спазмирующими лёгкими выдох застревает. Мышцы внизу живота скручивает судорогой, а ноги начинают от напряжения дрожать. Тело лёгкое, словно потеряло вес. Состояние на грани сознания, когда себя не чувствуешь вообще, словно превращаешься в эфемерную субстанцию, текучую, переливающуюся. Нечто бестелесное. В ушах стоит гул, мелодию разума перекрывает тонкий писк. В висках пульсирует от жара, стойкое ощущение пыльного мешка на голове накрывает, словно меня внезапно придушило, перекрывая поток кислорода. Оргазм — не просто пиковая точка, скопившегося концентратом удовольствия — оборвавшийся пульс, остановившаяся жизнь, замершее в шоке от ощущений, которыми кроет, сердце. Я — потерянная мушка в бесконечном пространстве, меня будто всосало в чёрную дыру, только изнутри она заполнена миллиардами крошечных мерцающих частиц, словно бриллиантов, что от отблесков моей души переливаются и слепят. И пока я утопаю в этом великолепии безразмерного пространства, неметафорично летаю — Кайден опрокидывает меня на спину, я лопатками чувствую прохладу простыни. Рука с кровати беспомощно соскальзывает; кажется, ещё немного, и я целиком с постели рухну, мы на самом краю, но чувственная агония накрывает так плотно, что на детали совершенно похуй. Его горячие жадные губы повсюду, пока меня топит в бессознательном состоянии, где я зависший на пике оргазма, а он ласкает, лишь усиливая мои ощущения, впиваясь в шею губами и зубами, пока я беспомощно царапаю его раскалённые гладкие плечи, в попытке впиться пальцами. Однако слабыми руками соскальзываю с его тела. Единственное, что в силах делать — стонать. Это похоже на одержимость в наивысшей степени. Взаимную. Пугающую своими оттенками, сумасшедшей палитрой эмоций, абсолютно насквозь больных в каком-то неописуемом экстра-режиме. Контроль потерян. Контроль бок о бок с которым — в идеальном симбиозе — я привык жить, но Кайден, мой лунный волк, мой чувственный мальчик, моя детка истребляет его дрожью своего мощного тела, топит в страсти, что вырывается тихим рокотом и хриплым рыком, шумным дыханием. У меня приступ бессилия, посторгазменная нега утаскивает с состояние сытой сонливости, но даже несмотря на то, что рабочий день впереди обещает быть загруженным и очень насыщенным, я не хочу, чтобы это прекращалось. У меня приступ жадной, требовательной нужды в том, чтобы касаться его ежесекундно. И пусть руки слушаются с перебоями, всё равно прохожусь вдоль тяжёлого ствола, приласкав пальцами влажную головку и дурея от стона, который выдыхает мне в губы. Я хочу его. Всё ещё сильно, голод не притупился ни на каплю. — Позволишь вылизать себя, пока не кончишь? — Спрашиваю, касаясь уплотнения у основания, массирую пальцами, слыша, как ускоряется его мощно бьющееся в груди сердце. Моргаю, видя, как проясняется реальность, цветные круги, крошечные пузырьки и микрочастицы растворяются. Передо мной лишь он, и без игр разума выглядит ещё прекраснее. Его близость исцеляет. Близость гонит прочь просыпающееся безумие. При этом именно он и делает меня бесконечно больным — и как оказалось теперь — и зависимым. От него зависимым. От того, как сорвано дышит, хрипит, прикусывая зацелованные губы, чтобы не стонать слишком громко. — Хочу оказаться у тебя внутри, — чувствую каждое произнесённое им слово языком, которым очень медленно по его губам скольжу. — Кончи со мной, а после пойдём в душ, где ты трахнешь меня, удерживая на руках, — предлагаю, потому что тоже хочу, чтобы он оказался у меня внутри. Эту тянущую боль, саднящую, но бесконечно приятную. Чтобы растянул и проникал так глубоко, чтобы казалось, что прошивает насквозь, а после, пульсируя, раскалённый и твёрдый как камень, повязал и обильно кончил. Это так прекрасно, так грязно и возбуждающе, что я могу лишь жадно облизываться и подтаскивать Кайдена за бёдра повыше. Он проделывал подобное со мной не один раз. Я тоже этого хочу. Очень. — Лиам… это слишком смущает, правда, — вижу, как сильно он заведён, вижу, как блестят его глаза, то и дело наливаясь лунным светом. — Иди сюда, раскройся, не нужно стесняться. Я хочу этого — просто расслабься и отдайся ощущениям, — глажу его сильные бёдра, прощупывая рельеф напряжённых мышц. — Давай же, детка, — пытаюсь задавить улыбку, что так и норовит расчертить губы, не хочу смущать ещё сильнее, и без того Кайден выглядит очень нерешительно и скованно, и я понимаю, что ему неудобно, многие подобного избегают, ведь одно дело— ласкать самому, а совершенно другое — настолько откровенно и уязвимо себя раскрыть. — Я хочу тебя приласкать, и мне очень нравится эта поза, очень возбуждает. Честно говоря, я делал подобное лишь для девушек, вот так усаживал себе на лицо, вылизывая обе дырки сразу, обсасывая и половые губы, и клитор, проникая как можно глубже языком, и лакая кремовость женской смазки. С парнями делать нечто подобное не хотелось. Но Кайден… Его острая реакция, то, как вздрагивает от прикосновения языка к сморщенному кольцу мышц, как выдыхает, стоит лишь погладить мягко, нежно, невесомо его упругую задницу, сжать жадно обеими руками, впиваясь в ягодицы пальцами и ближе притянуть, раскрывая для себя. Мне нравится, что, пытаясь балансировать, пытаясь сдерживаться, пытаясь контролировать себя, он то и дело проигрывает. Выдержка даёт сбой. Хриплые, тихие, такие искренние стоны ласкают мой слух, как бы он не прикусывал губы, дрожа от каждого движения языка и пальцев. Мне нравится растягивать его по слюне. Нравится обсасывать узел, вбирать в рот яйца, надрачивать крупный член, прижимая к подрагивающему животу и всей ладонью оглаживая, пока пресс Кайдена напрягается сильнее, а чёткие красивые мышцы проступают. Мне нравится, как блестит его кожа от прозрачных капель, что стекают с головки, которые я размазываю. Мне нравится, как его ведёт, как он понемногу отпускает себя, как сам спускается ниже по моему телу, словно в бессознанке, и позволяет натянуть себя на член, который успеваю обильно смазать густой смазкой. Незапланированно, мы собирались в душ, после того как он кончит, но я так возбудился пока вылизывал его, выцеловывал член и яйца, внутреннюю сторону бёдер и наблюдал снизу за тем, как он опьянён удовольствием, что не сумел сдержаться. Мне нравится, что не протестует, не сопротивляется, не прерывает процесс, сам подаётся и насаживается до основания, упираясь на руки, прикрывает глаза и хрипло выдыхает, когда я под ним ударяю бёдрами, приподнимаясь. Снова, снова, снова проникая до самого корня, фиксируя за задницу, растягивая ягодицы в сторону и начиная в чётком ритме трахать. Мне нравится, как при каждом движении его тяжёлый член постукивает мне по животу, как он раскачивается, приподнимается и снова падает, не в силах удержать собственный вес. И от вида его крепкого стояка, от того, как налита кровью головка, как проступили по стволу вены, меня под ним прогибает лишь сильнее, заставляя срываться на быстрые глубокие толчки. Мне нравится то, какой он раскалённый, член словно горит, пока я натираю чувствительные влажные от геля стенки. Разница температур в такие моменты ощущается как никогда остро, этот аномально сильный жар, сжимающие туго мышцы, которых касался только лишь я… и больше никто в целом мире, заставляют живущего внутри жадного собственника заходиться в экстатическом удовольствии. Обожаю это ощущение, обожаю всем своим существом, оглушённый собственными стонами, под шлепки плоти о плоть, влажные, пошлые, возбуждающие, и ускоряюсь, словно от этого зависит моя жизнь. Мне так хочется ещё плотнее и глубже, так хочется в максимальном контакте Кайдена сожрать, хочется всего сразу, а ещё, чтобы залил моё тело своей жидкой спермой. Чтобы выплеснулся мне на лицо, тугой струёй обильно расплескал своё наслаждение, а после — втёр в меня до капли, заставляя свои пальцы вылизать до чистоты. — Кончи со мной, детка, кончи с моим членом у тебя внутри, пожалуйста, — шепчу и прохожусь обеими руками по его торсу. Сжимаю пальцами узел, второй ладонью обхватывая ствол, не прекращая движений бёдрами под аккомпанемент хлюпающих звуков. Он давно подаётся навстречу, и плевать, что в нём нет подобного опыта, мы интуитивно подстраиваемся друг под друга. Идеально. Горячо как в аду. Но аду самом прекрасном. Идеальном, боже. Я надеюсь вот так провести много лет, пока на мне мой красивый лунный мальчик, что стонет так откровенно, когда вдалбливаюсь особенно резко и направляю его член в сторону своего лица. А он смотрит, как я быстрыми и частыми движениями скольжу пальцами вокруг головки, стиснув плотным кольцом. Дрочу с остервенением, глядя в горящие лунным светом глаза, и взаимно вздрагиваю, войдя до упора, когда начинает кончать. Мои губы в сперме, в ней же вся шея и грудь. Сперма очень жидкая и потому стекает по коже, расплёскивается каплями, пока из его крупного члена я выдаиваю её до капли, продолжая ласкать и узел, и чувствительную головку. — Это выглядит как самый горячий, самый пошлый пиздец, — проводит пальцами по моему подбородку и губам, размазывая. Склоняется и целует, всё ещё насаженный на меня до упора. — Мы идём в душ? — Спрашивает тихо, голос хриплый, вкусный, сорванный, отдаётся по мне мурашками. Никогда не привыкну к тому, насколько он ахуенный после оргазма. Насколько его сексуальность естественна, зашкаливает, превосходя любые из границ. — Конечно, — отвечаю одними губами, но ему звук и не нужен. Глажу влажную кожу его спины, прохожусь руками по горячим бокам. Просто наслаждаюсь им и нашей близостью, понимая, что даже если я сутки пробуду в нём, а после ещё сутки без перерыва он будет во мне — не смогу насытиться. Не получится. Мне мало, слишком мало, слишком нужно ещё и ещё. Слишком, ненормально сильно он нужен. А это так пугает, что заставляет молчать и не озвучивать чувства. К этому стоит окончательно привыкнуть. Осознать, что всё меняется. Что теперь будет по-другому. Что самое время раскрываться и начать заслуживать доверие. Но так боязно проебаться… Боязно всё это теперь потерять. Однако рано или поздно наступит тот самый роковой момент, когда Кайден либо примет меня таким, какой я есть, со всеми потрохами. Либо навсегда оставит, заставляя гореть в агонии далеко не от удовольствия, а от мучительного по силе одиночества. Потому что, попробовав волшебного лунного волка, я стопроцентно не захочу быть с кем-то другим. Его никто не сумеет заменить. Это, блять, невозможно. Он мой. Пробыв без него месяц, осознав чудовищность ошибки, я не допущу повторения. Осталось лишь медленно его подготовить к огромному количеству информации, что придётся на него излить. И молить всех существующих божеств, чтобы помогли сделать это правильно и не задеть его вновь открывшееся мне сердце. Я не хочу разочаровать и подвести. Не хочу сделать Кайдену больно. А значит — не стоит спешить, благо никто в спину не гонит.