Нейромедиатором по струнам души

Воздух на лестничной площадке наполнен запахом Кайдена. Кружится голова. Перед глазами рябит реальность от до непривычно сильного переизбытка эмоций. Аромат арабского Al Rehab Blanc, приятно промораживающий слизистую все эти недели, что Кайден был поблизости, наполняет морозной крошкой лёгкие. Белый мускус, цитрусы, сладость ванили и герань. Запредельная свежесть, которую я вдыхал сотни раз с его раскалённой кожи, насилует и рецепторы, и судорожно сжимающийся — в поиске решения созданной мной же ситуации — мозг. Я так сильно отрицал нашу с ним близость… Испуганно бежал от появившейся вопреки моему сопротивлению привязанности. Настырно затаптывал пробуждающиеся, расцветающие глубоко внутри, ранее кажущиеся мне недоступными как явление чувства — я отравил их, приговорив со старта, потому что им непозволительно выжить, ибо на кону слишком многое. После каждого его ухода — всегда без исключений — менял постельное бельё и проветривал комнату, широко распахивая окна… Только бы не подсесть, чтобы меня не продрало до самой глубины, не поработило, не напитало изнутри, не стало тем самым наркотиком, без которого после будет не выжить. Сломает от ломки. Мне казалось, я всё предусмотрел, смоделировал сотни исходов, и ровно каждый раз выходил победителем. Уговорил, убедил себя в том, что принесённая жертва, потраченные усилия, пролившаяся кровь — будут стоить конечного результата. Ведь я слишком давно шёл к цели. Мечтал об этом моменте. Но когда подошёл вплотную к финишной черте… Воздух на лестничной площадке душит, хочется или вдохнуть поглубже, впитать до крупицы шлейф аромата, или не дышать им вообще, чтобы больше ни микрочастицы в лёгкие, иначе меня разорвёт и от отголосков его эмоций, что разлились каплями крови на цементном полу, и от запаха, который нестерпимо манит. Всё же манит… Всё же я оказался подсажен. Я так активно делал от него шаг за шагом, трусливо и демонстративно. Превратился в занудного попугая, что регулярно твердил о том, что всё вскоре закончится. Мне было так важно, чтобы он думал, будто мне похуй. Только вот в один из рабочих дней, прямиком в обеденный перерыв, оказался в магазине декоративной косметики. Где по памяти описывал составляющие композиции девушке-консультанту, потому что найти себе аромат, который преследовал ежеминутно и не давал отвлечься, стало жизненно важно, безумно необходимо. Я так по Кайдену тосковал, скучал впервые по кому-то так сильно, что начал нуждаться даже в вот такой мелочи, в виде его парфюма в постоянном доступе. Однако в продолговатом флаконе, как и на моей коже, найденные масляные духи пахли совершенно иначе. Без природной терпкости запаха Кайдена, смешанного с тонким ароматом хвойного леса, в котором он жил, натурального древесного аромата его дома и мускусности альфы внутри, арабский Al Rehab Blanc чувствовался до обидного другим. И пусть запах всё ещё ледяной, обжигающий свежестью холод в лёгких, сам по себе Blanc остаётся лишь хорошо составленной композицией и стойкой ассоциацией с ним. Без Кайдена, идущего в комплекте с наркотическим ароматом, это просто флакон, который хочется нахуй разбить. Сейчас же. От отчаяния. Стены начинают пульсировать. Пространство растягивается, вращается, разбивается на более мелкие секции. В попытке сбежать от болезненных ощущений мозг уже привычными иллюзорными картинками подменяет мою реальность, навязывая очередной мыслительный процесс, пока я смотрю в одну точку. Его шаги давно стихли. Только эхом внутри отдаются. Я не привык к подобным реакциям, не привык к такому широкому и глубокому спектру эмоций, и теперь работающие без сбоев системы организма начинают подводить. Я упорно моргаю, моргаю много и слишком часто, что лишь усугубляет моё состояние, и, кажется, ещё немного, и лестничная клетка как ловушка, начнёт сжиматься со всех сторон и стиснет меня как насекомое, оставив лишь мокрую кляксу. Сломанная роза одиноко лежит на цементном полу. Багровая. Одно из проявлений грубой романтики влюблённого альфы, окружённая россыпью остывающих, не менее багровых капель его крови, запах которой я чувствую так же сильно, как шлейф оставленного им аромата духов. Сломанная роза, как символ его треснувшей с громким хрустом выдержки. Ведь, несмотря на мои слова, Кайден постоянно шёл навстречу. Оказывался рядом, игнорируя моё «уходи», словно в нём был сокрыт истинный смысл желанного мной «останься». Сломанная роза — потерянный шанс. Ведь найти лабораторию, команду, что поможет исследовать собственный вид и сверхсуществ, как таковых, финансирование и ресурсы — несложно, стоит лишь достаточно сильно захотеть и приложить необходимые для этого усилия. Однако найти такого как Кайден… невозможно. Искать — даже просто пытаться — я не хочу. Багровые капли привлекают внимание, заставляя присесть на корточки и коснуться их пальцами. Хочется вобрать их, впитать через поры, не позволить кому-либо коснуться. Это его боль. Терпкая и пряная. Он поранил себя, когда накрыло эмоциями, и случилось частичное обращение. Прошил ладони острыми как лезвие когтями, в попытке справиться с накатывающими волнами душевной боли, которая оказалась закономерной реакцией на мой отвратительный поступок. И совершенно неважно сейчас, что подобного исхода я как раз и добивался. Не задумываясь о морально-этической стороне вопроса, заставляя себя не вспоминать о его чувствительном сердце, повторяя себе зацикленной мантрой, что по-другому — в нашем случае — нельзя. Я был так уверен в составленном плане, думая лишь о том, что, отдалив от себя — отведу от него слишком пристальное внимание хотя бы на время, чего будет достаточно, чтобы придумать как действовать дальше. Я был так уверен, что отпустить Кайдена будет легко. Всегда ведь так было. Что влечение сбавит обороты. Острота реакции на его присутствие уменьшится. И я наконец прозрею, смогу собрать поплывшие мозги, сосредоточусь и разберусь в феномене его уникальности. Пойму, что же такого сумело уместиться в его личности. По какой причине меня неимоверно сильно тянет, манит до безумия сильно, игнорируя сопротивление. Мне казалось, я сумею совместить несколько задач разом, при этом позволив себе маленькую слабость. Только итог — стоило ли сомневаться? — выходит иным. Это злит и разочаровывает. Ведь казалось продуманным до мелочей. И когда всё начало воплощаться моими руками, а разыгранная партия без осечек, как по чертовым нотам, отыграла до последнего аккорда — почувствовав, насколько ему плохо, увидев пропасть в неоново-голубых глазах — я мгновенно пожалел о свершённом, а с языка почти сорвалось: «это не то, что ты подумал, детка, ничего не было, клянусь, это просто хреновая игра и моя попытка переломить ход событий. Попытка спасти и своё сердце, и твою жизнь. Прости». Я подсознательно ждал от него леденящую кровь ярость сильного зверя, рычание, что сорвётся с красивых губ, оскал с острыми клыками, которыми он попробует разорвать Мэтью на лоскуты. Но Кайден сдержался, удивил выдержкой и человечностью. В очередной раз поразил, не оставляя от меня прежнего ни крупицы целостности, разбивая устоявшуюся реальность на мелкие осколки. Кайден… При мысли о нём хочется опустить веки и тяжело откинуться спиной на холодную стену. Помимо запаха, капель крови и розы, он — вместе со своим уходом — оставляет мне ещё и стойкое ощущение глупейшей ошибки, которую я совершил. Я очень медленно, глубоко и медитативно вдыхаю, но вместо того, чтобы стабилизировать сердечный ритм, получаю обратный эффект — несчастный мотор лишь набирает обороты, ускоряясь с каждой секундой, разгоняя в моих венах кровь. Никогда не ощущал подобного. Ничего схожего. Ни единого раза. И потому оказываюсь до непривычного сильно размазан, расстроен и дезориентирован. Кайдена хочется вернуть. Возвращать в свою жизнь кого-либо я никогда не старался. Не стремился к отношениям, сколько себя помню, ценил личное пространство, рьяно охраняя его, и не подпускал ближе допустимого, выставлял чёткие границы, которые не позволял пересечь. Первостепенным был именно мой комфорт во всех имеющихся смыслах. Я не сибарит, любовь к роскоши так и не привилась мне, как бы не пытались убедить в плюсах обеспеченной всеми благами жизни, я к ней не стремился и рационально относился к большинству вещей. Удобство как основа. Знания — наивысшая ценность и сила. Зачем гнаться за деньгами, если они сами шли в руки? Я никогда не боялся чего-либо не успеть, и без того считая, что преуспел в своём возрасте слишком во многих сферах, чтобы продолжать в спешке бежать вперёд. Вполне осознанно выбрал куда более размеренный темп, впал в глубокое изучение собственного вида, генетики и воздействие лекарственных препаратов на сверхсуществ, заручившись поддержкой не одних лишь оборотней. И поставил перед собой задачу выяснить: можно ли уничтожить рецессивный ген внутри, при этом не навредив доминантности человеческого гена. Или же не уничтожить ген, а пробудить, заставив его проявиться и занять доминирующее место. Мне показалось логичным — сосредоточиться на собственной личности, отдалившись от разработок лекарств для болезней, которые не поражают оборотней как таковых. И ожидаемо, что, когда отстранился от проблем людей, потерял часть лояльности именитых докторов наук, что готовы были протежировать и помогать во многом. Мне всегда было всё равно, когда заканчивалась очередная интрижка, коих было множество за последние годы. Как и множество нелицеприятных слов летело в мою сторону, начиная от «самовлюбленного бессердечного ублюдка» и заканчивая «самонадеянной дрянью» и «сволочью». Что не трогало и вполовину так же сильно, как молчаливый уход одного-единственного человека, который стал так быстро настолько близок, что появилась зависимость. Пусть он и не человек совсем. Я всегда смотрел на чужую удаляющуюся спину и понимал, что мне снова настолько похуй, что именно от этого неприятнее всего, а не от потери любовника или любовницы. И внутри плескалось безразличие, зияющая пустота, граничащая с чем-то глубоко нездоровым, потому что человеку должны быть свойственны эмоциональные реакции вместо постоянного анализа ситуации и холодного расчёта вероятных исходов. Я всегда смотрел на других, видя не живое существо, страдающее от моих действий, а кладезь ресурса, что мог использовать в собственных целях. Плевать каким из способов. Но Кайден… Кайден слишком быстро стал не просто ресурсом — необходимостью. Он стал тем, с кем было не так, как с другими, с кем нравилось даже просто находиться рядом, чей запах хотелось улавливать в собственной постели и понимать, что принюхиваюсь и кайфую. Панически подрываться и пытаться его искоренить. Я чувствовал себя слабым из-за него. Слабым как никогда сильно. Чувствовал боль глубоко внутри, словно атрофированное нечто — пробуждалось, и начиналось шевеление. Онемевший, словно омерзительный пролежень, когда дело касалось чувственной части моей натуры, я сопротивлялся и сжимался от неприятных ощущений, осознавая, что и без того непростая жизнь усложняется феноменально быстро с появлением одного-единственного человека. И это шокирующие перемены. А он — шокирующая, вероятно, даже роковая личность. Его следы на моей душе от каждого взгляда и прикосновения, от каждого откровенного слова — как царапины и характерное жжение на коже, после секса, когда он не замечал, как переборщил, а меня пьяно вело, потому что эти следы — физическое подтверждение происходящего, а не просыпающееся безумие… Мне так понравилось тонуть в его ярком взгляде, который промораживать должен был наравне с запахом Blanc, невероятно леденящей жгучей специей, но меня плавил. Я в глазах его ловил сотни бликов, рассматривая длинные, густые, черные как смола ресницы, и удивлялся тому, насколько оттенок радужки красив. Восхитительная внешность, настолько яркая, что отвести взгляд не получалось. Настолько западающая, что впервые не отмечал никого из находящихся рядом, не планировал заводить знакомств. Никого, кроме него, больше не хотел. Я не привык к тому, что чувствую хотя бы что-то с уходом любовника. Для меня чужеродно ощущение сосущей пустоты, которой начинает наполняться сжавшееся в сожалении сердце. Мне странно и почти жутко от того, что настолько больно от потери, как будто он вместо пронзительного взгляда — насквозь прошил мне грудину острыми когтями, насаживая сокращающийся орган как на длинные спицы. Кайдена нет всего ничего, а все мои мысли уже забиты им до отвала. Исчезают мелькающие вереницы формул, не визуализируется цвет и состав сыворотки, не проникают в меня иные запахи. В голове впервые нет ничего, кроме волка, что ушёл, потому что я его вынудил. И непоследовательно, совершенно нелогично и неправильно, но мне впервые хочется остановить. Оправдаться. Пусть и смоделировал ситуацию, уверенный в правильности собственного решения. И всё прошло идеальнее некуда, даже без последствий в виде трупа Мэтью, а мысли об этом закрадывались, ведь ревность влюблённого альфы — гремучая смесь. Взрывоопасная. Всё прошло согласно написанному мною сценарию, идеальнейшим образом воплотилось в жизнь, я предугадал едва ли не до минуты, в какой из моментов Кайден появится, продумал детали образа Мэтью, оставил на нём свой запах, попросил слово в слово сказанное мной повторить. Не предугадал лишь, что меня настолько продерёт до самого нутра, и стылое, ещё более ледяное — чем шлейф его парфюма — сожаление, начнёт заполнять до краёв. И не стоит больше вопроса: правильно ли я поступил? Потому что однозначного ответа нет. Зато внезапно возник вопрос: как с последствиями принятого решения справиться? Если в попытке спасти Кайдена отвести его подальше от опасно-мерцающей алым грани, отсрочить момент, когда начнут требовать его прямого участия в экспериментах и исследованиях, ради которых затеяно было слишком многое, и многие же вовлечены, я в итоге его отпустил — свой основной реагент, ценный уникальный ресурс. Его отпустил, но себя травмировал и, вероятно, отсрочил разработку сыворотки на неопределённый срок. — Я понимаю, что ты позвал меня только лишь для того, чтобы топорно, но правдоподобно сыграть сценку с изменой своему голубоглазому, который утомил непониманием и преследованием. А отшивать словами через рот ты не умеешь и надо всё усложнить. Прекрасно знаю, что я здесь, в общем-то, только для этого. Но мы и, правда, можем развлечься, милый, это будет частичной компенсацией, если злющий придурок захочет меня выловить и пару костей переломить на почве ревности. — Убить, идиот. Убить, если он и решит, то медлить не станет, а я в свою очередь не стану его винить. Потому что в Ванкувере мне на мгновение показалось, что я в шаге от того, чтобы волчицу прикончить. А ведь он не скрывал своих чувств в мою сторону, как бы я не уходил от его ласк. Кайден выделял. А меня душило от интереса Лейлы к нему. Меня выворачивало до тошноты. Ревновал я впервые. И отметить, что тоже умею… Тоже могу настолько деструктивное дерьмо испытывать, лишь ещё больше убеждало меня в том, что всё пора прекратить. Он альфа. Альфы не делятся. Альфы острее других испытывают собственнические чувства. Я рецессивный, и меня крыло. Страшно представить, что было с Кайденом. Не страшно представить, что он может разорвать Мэтью. Часть меня этот поступок даже удовлетворит. — Ли, — мягкое касание к плечу, заставляющее покачнуться и встать на ноги, уходя от прикосновения. Его елейный, всегда кажущийся обволакивающим и мягким голос острее шурупа ввинчивается в судорожно оценивающий обстановку мозг. Я не хочу сейчас никого рядом видеть. Не хочу никого слышать. Мне нужно запереться в одиночестве и под горький сигаретный дым проработать до микронюансов план собственных действий, хотя бы для краткосрочной перспективы. А ещё рассмотреть со всех сторон настолько бурную реакцию, к которой я не привык. Всё это что-то совершенно новое и выбивающее из колеи. И пусть изначально было понятно, стоило лишь нам с Кайденом оказаться в постели, что он другой… чересчур другой, аномально-другой и пугающий. Сегодня альфа в очередной раз это красноречиво доказал. Показал своё влияние. — Нам ведь было весело вместе, — мурлыкающие нотки вызывают дрожь омерзения. Всё, что происходит на пороге моей квартиры последние полчаса, вызывает омерзение. — Трахни меня у стены, — соблазнительный шёпот у самого уха и попытка выдохнуть это горячо в самую кожу, как откровенно дерьмовая пародия на то, что я мог бы получить, но не с ним. — Уходи, Мэтью, — отталкиваю плечом, проходя мимо, слышу щелчок входной двери, когда заходит в квартиру следом. Он симпатичный парень, стоит, хлопая пушистыми ресницами, склоняет голову набок, и это должно выглядеть соблазнительно. Вероятно, и выглядит. А для меня — никак. Его чары не действуют. С появлением Кайдена в моей жизни на меня, если быть предельно откровенным, не действует больше ничего. Очарование, которое я в случайных связях находил в своё время, успело развеяться. Кратковременный интерес как зажегся спичкой, так и сгорел ровно настолько же стремительно. Кажется, именно с Мэтью мы трахались раза четыре в общей сложности за те два года, что я живу в Сквамише. Кажется, он даже пытался всё перевести во что-то более серьёзное, постоянно натыкаясь на высокие стены, которыми я себя отгораживаю от людей с детства. Кажется, он так и не понял, что я не просто «умник», а гений, и равнять меня по другим, пытаясь втиснуть в привычные для него рамки — ошибочный подход со старта. Кажется, он окончательно меня утомил, и придётся в очередной раз попросить, чтобы его из проекта убрали. Потому что при минимальной пользе для дела, от него максимально много фонового шума. — Я ведь помог тебе избавиться от навязчивого ухажёра, а ты поможешь мне расслабиться, я считаю это честная сделка. — Потягивается, демонстративно прогибает поясницу, подходит ко мне, ступая с картинным вилянием задницей из стороны в сторону, как будто меня должно от его походки «от бедра» то ли завести до невменяемости, то ли укачать до тошноты. — Уходи, Мэтти, — твердо и без эмоций повторяю, посмотрев прямо и в упор. Перестав смягчать хотя бы немного. Я не хочу его видеть. Я не хочу сейчас никого живого рядом. Мне нужно изолироваться и продышаться, попытаться вернуть контроль над собственной жизнью. Возможно, чуть позже набрать Дэна, чтобы сказал, как ситуация в стае, видел ли Кайдена, вернулся ли он… Или волк решил заглушить боль охотой, срываясь в лес, этим снова сокращая себе жизнь. Боже… — У тебя пять минут, сладкий, прежде чем на лестничной площадке окажутся твои вещи, а следом и ты. Мэтти уходит. А мне становится в разы легче дышать. Стоит лишь за ним захлопнуться двери, как мгновенно начинаю сравнивать свои ощущения и снова понимаю, что они прямо противоположны тем, что я чувствовал после стремительного ухода Кайдена. Меня придушило потерей в первом случае. Накрыло облегчением во втором. Нужны ли здесь вообще слова?.. Мэтти — безрассудный и ограниченный, пусть и образованный малый. Полезные руки, но заменимые. Старше меня на пару лет, пусть и выглядит младше, с вечным юношеским максимализмом и взрывным темпераментом, потому не удивляет, что молча уйти не способен. Перед тем как закрыть дверь с другой стороны — обвиняет в чёрствости, манипулировании и бессердечности, как будто я не в курсе, что чувства во мне атрофированы, как будто я слышу это впервые, а он по доброте душевной решил глаза мне открыть. Обвиняет в схематичном выражении эмоций, поведении и в целом орёт, что я сука схематичная, всё в моей жизни циклично и повторяется из раза в раз. Обзывает долбаным истуканом, типичным мужланом, последним уродом и козлом. Тычет пальцем и язвительно шипит о том, что я ещё пожалею, а он пожалуется руководству и найдёт предлог поднасрать мне, чтобы я потерял своё место в клинике. И в проекте. Разумеется, в нём. Ограниченный, глупый, посредственный придурок просто не понимает, кому и что говорит. Не владеющий полной информацией, на правах ассистирующего лаборанта, он допускался лишь до малой части незасекреченных экспериментов и разработок, что уже поставлены на поток, получив сертификацию после длительных опытов. И таких как он — не видящих дальше собственного носа, ничем не выделяющихся в плане интеллектуальных способностей и с IQ не выше ста двадцати, можно найти пачками в первом же меде. Просто идёшь и берёшь выпускника. Желательно из магистратуры. Хотя в нашем деле, тем, кто справится с «принеси и подай», достаточно получить диплом бакалавра. Чтобы ассистировать, много мозга не нужно, чтобы подать реагент, сменить колбу, почистить и настроить микроскоп или запустить центрифугу. Остальное лежит на моих плечах. Я — мозг проекта и движущая сила. Не мелкий ебливый идиот, который прыщет слюной, уверенный в своей незаменимости и уникальности. Уникальный здесь я. Не он. Для большинства людей в нашем мире дети-уникумы, к которым я по праву причислен — чудо. Вундеркинды, одарённые с рождения маленькие гении, что с малых лет рисуют шедевры, сочиняют прекрасные стихи, пишут восхитительные произведения, возводят в степень числа, выводят свои уравнения и уникальные методы расчета, изобретают языки, превосходно владея десятками ныне существующих. Для большинства ныне живущих вундеркинды что-то аномальное, необъяснимое, даже немного пугающее, но, несомненно, приводящее в восторг в силу своей безусловной редкости. Природа человека в том, что он в равной степени любит необычные случаи, то, во что верится с трудом и до дрожи этого же боится, потому что, как справиться с чудом? Как ему противостоять? Как жить, понимая, что есть тот, кто превосходит во много раз твой интеллект? Вдруг он изобретёт нечто настолько мощное, что весь мир уничтожит или поработит? И, к сожалению, моя мать тоже не стала исключением из правил. Мишель Скотт ребенка очень сильно хотела, счастливо вынашивала беременность, мечтала о прекрасном будущем в одной из самых многочисленных, сильных и не просто старых — древних стай Сиэтла, неподалёку от небольшого местечка Квилин, в штате Вашингтон, США. Рождённая рецессивной матерью, что погибла в результате нападения враждующей стаи, ещё ребёнком изолированная от собственного вида, чтобы остаться в живых, выращенная тёткой, что утащила её в мир людей, подальше от леса, Мишель всю сознательную жизнь стремилась обратно. Остатки стаи, в которой росли её родители, и где была сила крови предков, разбрелись в разные стороны. Отец потерялся в гуще событий. И целью всей её жизни стало: найти своё место, построить крепкую семью, оказаться внутри сплочённой общины, стать единым организмом, чувствовать командный дух, охотиться, почитать луну и Великую Мать. Мишель была фанатична. Влюбчива. Наивна. И откровенно глупа. Поддавшись чарам блудливого альфы, что наплёл ей о том, как близок он к вожаку желанной ей стаи близ Квилина, покорил её и перспективами, и авторитетом, и силой внутреннего волка. При этом волчицу не приняв, не планируя метить, поставив условие: если родится альфа — заберёт с собой, либо оставит её с младенцем, что — по его мнению — было справедливо. И, к сожалению, моя мать с замутнённым чувствами разумом, с воодушевлением, каких поискать, приняла это с радостью, вместо того чтобы задуматься об абьюзивности предложенных ей отношений, и том, что в случае неудачи, придётся в одиночку ребенка поднимать. Искать своё место. И, что очевидно, страдать. Родила меня, и на неё обрушилась первая страшная, роковая в её случае новость — пусть и получилось с сыном, не повезло с доминантным геном у меня внутри. И её маленький Лиам оказался рецессивным. А из первой новости, вытекла вторая — отец, как и пообещал, в скором времени ушёл. Ещё одна дельта на его голову ему была не нужна. Дельт у него уже было с избытком, о чём он, не подбирая выражений, оповестил. Сказка оказалась разрушена. В свои девятнадцать Мишель смотрела на меня и — что было ожидаемо — винила в разбитых мечтах, потере любимого, отсроченной перспективе попасть в сильную стаю и ещё огромном количестве очень неприятных вещей. О чём, конечно же, не уставала повторять из раза в раз всё то недолгое время, что мы жили вместе. Но на этом испытания для матери не закончились. Поняв — что в свои полтора года — без приложенных ей усилий — я умею читать… запаниковала. В её понимании ребёнок, в особенности оборотень — и плевать доминантный в нём ген или рецессивный — читать, когда ему нет как минимум шести, а то и сильно позже — не может, потому что образованием своих детей стаи занимались самостоятельно. И школы в подобных общинах, пусть и были относительно неплохи, ведь лучше хоть какие-то знания, чем ничего вообще, но до общеобразовательного уровня людей им было далеко. Части дисциплин совсем не уделялось внимания. Бралась основа. Читать, писать, считать. География, чтобы понимать расположение континентов, знать где — и в каком количестве — наличествуют стаи, их численность, опасность, разновидность. Биология, в особенности тема межвидовых различий. Ни о какой химии и её расширенном курсе, физике и её законах, кроме основных, астрономии — разве что в виде легенд — не шло и речи. Да, дети рисовали, лепили из того, что есть, строили из подручных средств. Дети с малых лет в общинах трудились, им открывался дивный мир собственного вида. Но назвать оборотней образованными и продвинутыми? Нет. Мать всегда придерживалась мнения, что это людям нужно иметь докторские степени, чтобы преподавать, законченная магистратура и многое другое. Это люди стремятся карабкаться по карьерной лестнице, ищут своё место, в виду того, что у них целей не сказать, что слишком много в жизни. Люди в вечной гонке на выживание и далеки от природы. Оборотням это ни к чему. И потому её до истерики пугало то, что соседский мальчик знал всего лишь несколько слов, в то время как я пересказывал найденную у неё книгу. Дословно. Мать, прижав трясущуюся руку к сердцу, бледная как мел, едва не лишилась чувств, услышав, как я отвечаю на французском улыбчивой женщине, что предложила мне леденец, а спустя время то же самое произошло и с испанским, я в совершенстве овладел четырьмя языками, включая латынь. Пока тот самый соседский мальчик грыз с глуповатым лицом пластмассовый кубик и отказывался от пюре из брокколи. Я вместо того, чтобы капризничать и требовать мультики, побольше игрушечных солдатиков или машинок, в конце концов собаку или кота, совершенно спокойно решаю задачи начальной и средней школы, как и исправно делаю родительнице замечания, когда она неправильно ставит ударение в слове или ошибается в элементарном подсчёте скопившихся счетов. Пока у соседки была одна-единственная проблема — ребенок продолжает мочиться по ночам, если перед сном хотя бы немного попьёт, Мишель страдала от кошмаров, кричала особенно громко, стоило лишь мне снова каким-либо образом выделиться, уходила, если мои вопросы не соответствовали возрасту. Мой интеллектуальный уровень был настолько превосходящим среднестатистических малышей, что мать решила это во мне забить, выработав рефлекс на сказанное в её присутствии запрещённое слово — ударом по губам ладонью или же по плечу. В особенно сильные истеричные приступы удары спускались на ягодицы либо спину. Карандаши и ручки отбирались, если я не рисовал, а что-либо высчитывал. Мать прятала книги. После уже прятала пульт, включая лишь глупые фильмы или программы о природе, запрещая смотреть познавательные, научные, развивающие, политические, любые, кроме выбранных ей. Она меня изолировала от общения со всеми, кроме одногодок, а те казались мне настолько тупыми, что раздражали максимально, заставляя замолкать. О чём можно говорить с тем, кто тебя не понимает? Мать придумывала несуществующие в моём организме диагнозы, постоянно с грустной миной, не сдерживая слез, рассказывала соседским мамашам о своей тяжёлой судьбе. А меня тошнило от её лицемерия. И к моменту, когда мне нужно было идти в дошкольное учреждение, отправила сразу же в начальную школу, решив прибегнуть к хитрости, настаивая как можно более активно и принижая мои способности, подделала пройденные тесты и выбила возможность учиться на дому. Но даже это её не спасло. Я всё равно прошёл всю программу первых семи классов за год в свои шесть лет. Моя мать вытерпела до моих почти полных семи. Она устала оправдываться перед учителями, пока те шокировано хвалили меня за то, насколько я уникален и одарён. С учетом самообучения. Удивлялись моему более глубокому изучению интересующих меня вопросов и тому, как ответственно отношусь к процессу получения знаний. Мать убеждала их, что это исправимо. Просто побочный эффект больной психики, и мой мозг временно работает в ускоренном режиме, что я это перерасту, и к подростковому возрасту сравняюсь со сверстниками. Она умоляла, роняя слезы, меня не выделять… Ведь это так унижает! Она свято верила, что стоит подождать полового созревания, и тогда гормоны поставят на место вырвавшиеся зачем-то далеко вперёд мозги. Мать страдала и даже не пыталась это скрывать ни от меня, ни от окружающих. Пока преподаватели всем составом восхищались и дали разрешение пройти усложнённую программу средней школы не за годы — за месяцы, родительница панически умоляла директора скрыть меня в списке учащихся, и ни в коем случае не давать никаких интервью об одарённом ребенке, а лучше — позволить под чужим именем отучиться со сверстниками по общеобразовательной программе. Пройти поэтапно все семь классов начальной школы, обещая, что я буду притворяться, буду вести себя как все, что я адаптируюсь, вольюсь в социум и стану нормальным. По её мнению, я терял главное — детство, а никак не её любовь и принятие, что было мне в разы нужнее. Пусть я и смирился, что некоторых вещей попросту не получить. Там, где одни видели огромнейшие преимущества, невероятные перспективы не только для моего будущего, но и для науки в целом, развития какой-либо отрасли в стране и многом другом, пока они подсчитывали, где и каким образом могут получить выгоду от одарённого ребенка, чей мозг работал на грани гениальности, мать сумела рассмотреть одни лишь минусы в виде насмешек глупых малолеток, что тыкали пальцем, называя задротом, лузером и зубрилой. Мать трясло от завистливого осуждения мамаш этих недалёких придурков. А ещё она не умела бороться с проявлениями человеческих слабостей, зависела от чужого мнения, винила во всех своих бедах меня, шарахалась от соседей, избегала лишних столкновений, а после истерично рыдала, слыша очередную сплетню, и доводила себя до нервного срыва, которые мне приходилось десятками наблюдать. Соседки же были щедры на «комплименты». И самый главный был о том, что лишь сумасшедшая могла родить настолько же больного ребенка. Ведь здоровые дети не способны на такие выкрутасы! Одарённость что-то компенсирует. Если становится гениальным мозг, значит убудет в другом месте. И, возможно, будь я обычным человеком, исход и был бы таков, но я несу в себе ген оборотня, а это меняет всё и делает меня ещё более уникальным, если не единственным в своем роде. Моя мать сражалась с собой, несла это «бремя», мучилась и напоминала мне об этом на регулярной основе. А я рассматривал её как пособие-справочник самых распространённых психических отклонений, удивляясь тому, что оказывается оборотни тоже могут поехать крышей, а ведь казалось, что они превосходящий вид, у которых просто обязана была быть более стойкая нервная система, более гибкая. Устав сражаться со своими демонами и орать на меня… Мишель начала сражаться с окружающими, порой агрессивно срываясь и устраивая прилюдно истерики. Бросалась с криком на очередную сплетницу, сразу высказывая, чтобы та удавилась от зависти, а после рыдая, упав на колени, что такую жизнь не выбирала, и вместо того чтобы судить — лучше бы посочувствовали, потому что «вы не понимаете, как это сложно»! Мать вымещала на мне всю ту скопившуюся боль и неудовлетворенность, что испытывала с момента, когда от нас ушёл отец, едва мне стукнуло несколько месяцев. Она мечтала об идеальном сыне от любимого волка, обещая родить ему такого же сильного альфу, как он. А после с ним же в одну из самых старых, крупных и мощных стай уйти. Но, несмотря на то что она была бетой и с неплохой родословной… их совместимость оказалась недостаточно идеальной, потому о доминантном гене оборотня в моей крови можно было забыть, что они обязаны были понять, после того как несколько лет у них зачать не получалось. Моя мать не справилась с тем, что на её руках осталась маленькая дельта, у которой мозги работают в ускоренном режиме. Посчитав, что и без того всё вышло неправильно, и помимо рецессивного гена во мне ещё и миллион странностей, а потому нас не то что не примут волки, которые, по её мнению, сплошь посредственные и слабо образованные, они нас первыми же и прикончат, и о будущем в сильной стае можно забыть. О будущем она планировала забыть и вовсе, а я начал задумываться о том, что в один из дней могу найти её в петле, и это не удивит. Безусловно, расстроит. Но подобный исход стал бы слишком предсказуемым. Мишель приняла решение, что самым правильным будет отдать меня в специализированный приют, о котором не знали даже свои. Но ей как-то удалось на них выйти. Она так рвалась от меня избавиться, что разыскала место, где растили брошенных дельт, что оказались не нужны собственным родителям, потому что те хотели идеальное потомство, а не рецессивных, которых и без того скоро будет так же много, как слабых людей. Моя мать хладнокровно меня бросила, с совершенно опустошённым лицом, просто отпустила маленькую ладонь из своей крепкой хватки и спешно ушла, оставив с письмом-объяснением и небольшим потрёпанным чемоданом на пороге полуразрушенного здания. Мне было семь. Мне было больно несколько бесконечно долгих минут. Так больно, словно сердце сжали в кулаке, а после выдрали, и я стоял вот так, с дырой в груди, и истекал кровью. Мне было так обидно, что я стискивал ручку чемодана и с трудом моргал, но не проронил ни слезы. Мне было семь, но я запретил себе оборачиваться, пусть мать и любил, правда любил, она была единственным близким мне человеком. Глупая, истеричная, больная душевно, обезумевшая от боли и потерянной надежды на воплощение мечты. Я был к ней привязан. Очень сильно. Но, узнав о её решении от меня избавиться, не просил передумать, не умолял, прекрасно зная, что она сгорает от стыда и жалости к себе. Мне было семь, но вместо того, чтобы слушать, как мать объясняется с хозяйкой приюта, по какой из причин здорового ребенка сбрасывает с рук как мешок со старым тряпьём, я всё рассказывал сам, не скупясь на подробности. Мать хватило лишь на скупое: «прости, милый, это слишком сложно» мне в спину. А у меня так до сих пор и сидит в мозгу мысль, что с самого рождения в моей жизни ничего не было простым. Простым быть и не могло, ведь за дар всегда нужно чем-то платить. И в чём-то эта теория оказалась правдивой. Кто-то платил ухудшенным физическим или ментальным здоровьем. Я же отплатил одиночеством и щёлкнувшим внутри переключателем, который сделал меня практически невосприимчивым к чужим эмоциям. И являлось это нанесённой мне психологической травмой, что в итоге повлияло, или одаренность атрофировала чувства, но я стал в этом плане словно закаменевшим. Бесчувственным. Отстранённым и незаинтересованным. Для большинства людей дети-уникумы — прекрасная возможность сделать научное открытие, продвинуться в вопросах медицины, заработать достаточно много денег на созданных шедеврах искусства, литературы или музыки. Для них одарённость на грани гениальности — шкатулка, которую в срочном порядке нужно открыть, изучить содержимое, протестировать, выцедить ресурс, использовать как можно более выгодно. И если у детей в приюте на праздники были игрушки, аниматоры с конкурсами, парки аттракционов, выставки, театральные постановки, концерты, походы или вечера под Walt Disney Pictures с пиццей, бородатый Санта, полосатые носки у старого камина на первом этаже и множество мелочей, то моими подарками стали не очередной конструктор или машинка на пульте управления, или майка с супергероем. Вместо спектакля на рождество я получил знакомство с местным политическим деятелем, а после и вовсе с губернатором штата, посетил званый ужин, где был не один именитый ученый. На меня смотрели не сверстники с перепачканным шоколадом или сырным соусом лицом, а новые вероятные спонсоры, что готовы вкладываться, лишь бы «этот маленький гениальный мозг» придумал что-то совершенно новое, что в конечном итоге принесло бы патент на изобретение и многомиллионный, а лучше многомиллиардный профит. Я был тем, кто не от мира сего. Кто превосходит по развитию выпускников лиги плюща. Кто имеет так много перспектив, что это пугает, но привлекает в большей степени, чем отталкивает. Меня предпочитали рассматривать со всех сторон как кубик Рубика, делать множество сложных тестов, брать анализы и выискивать изменения в коре моего мозга. Они хотели вкладываться в меня, планируя ждать закономерного результата. Они стремились использовать, но приближаться и действительно попытаться понять? Нет. И благодаря подобному, я с детства привык к повышенному вниманию взрослых. К тому, что вопросы, с которыми ко мне приезжают, далеки от тех, что зададут самому типичному представителю и моего вида, и обычных людей. Я привык к тому, что на моей карточке может быть огромная сумма, но при всём этом я буду продолжать жить в полуразрушенном приюте, просто потому что выделять и светить мной на широкую общественность нельзя, разве что меня потянуло бы на капризы и мне бы — конечно же — уступили и пошли на поводу. Я свыкся с мыслью, что ни в стаю не смогу попасть, ни в семью как таковую, потому что меня нужно помимо прочего контролировать, наставлять, подталкивать и не воспитывать, а заниматься дрессурой, чтобы не сводил с ума тех, кто со мной рядом жил. Меня не пугало одиночество и то, что мне не о чем говорить со сверстниками. С ними просто неинтересно, мы не понимали друг друга, словно разговаривали на разных языках. Мальчишки звали меня «чудилой», считая, что я сумасшедший, и в чём-то были правы, ведь даже мне порой начинало казаться, что это не «гений» внутри, а безумие, которое поражает определённые части мозга, выгрызая эмоции и чувства, заменяя их чем-то другим. Я рос отстранённым. Любопытным. Во всём, что касалось саморазвития и учебы, старательным. Рано понял, как конкретно нужно выражать пожелания, чтобы всё получить. Как правильно манипулировать. Чего избегать. И никогда не садиться поблизости от улыбчивого и выглядящего более дружелюбным, чем остальные, будь то спонсора или учителя. Потому что в десять по чистой случайности избежал изнасилования, не распознав растление в череде странных жестов и прикосновений. Что заставило ещё больше закрыться и от физического контакта, даже минимального, сразу же уходить. Мне в целом было глубоко похуй на большинство вещей. В друзьях я не нуждался, сверстники казались чрезмерно ограниченными, все этапы детских и юношеских влюблённостей перескочил. Мой первый поцелуй, как и секс произошёл совершенно случайно, в момент острой необходимости провести эксперимент-исследование на эту тему. Вдруг стало интересно, можно ли отнести меня к асексуальному типу личности, если во мне нет стремления начать сексуальные отношения, как и в целом мастурбировать не тянуло, несмотря на то что эрекция была, а значит гормональная система работала исправно. Мой первый опыт был с молодой, только-только устроившейся помощницей повара. Она была старше меня на восемь лет. Носила огромные очки и имела ровно такие же огромные передние зубы, что в поцелуе ощущались безумно сильно, но в силу моей неопытности и в целом непонимания, что приятного в обмене слюной, не смущало. Мне было тринадцать. Пары движений рукой хватило для того, чтобы член стоял просто отлично. Неумелых движений пальцами в женской промежности тоже хватило, чтобы она потекла, что-то там шепча о необыкновенности моих голубых глаз и ошибках. Мой первый опыт дал мне понимание, что секс по ощущениям схож с получением удовольствия от крепкого сна или еды. Я сделал определённое количество фрикций, прислушался к тому, что чувствую, впечатлился влажным жаром и тем, как плотно сжимали мышцы у неё внутри. Разумеется, кончил в неё и сделал это довольно быстро, отметив, что выброс эндорфинов более стремительный и концентрированный именно от коитуса, затрата энергии и времени прямо эквивалентна полученному по силе наслаждению. Мне это понравилось, и потому мы трахались ещё какое-то время, пока не оказалось, что она влюбилась. Не взаимно. В меня. Мне понравился секс, но раздражали поцелуи. Мне не нужна была она — только её тело, а точнее доступная, горячая, влажная и более приятная, чем собственная рука, вагина. Секс показался тем самым острым удовольствием, что сделал меня стабильнее и увереннее, на время успокаивая бушующее внутри одиночество, с которым я так и не в силах был ни смириться, ни справиться с уходом матери из моей жизни. Но я с первого же сексуального опыта для себя решил, что подобный рычаг управления моим телом никто никогда не получит. Никто на себя не подсадит. Все привыкли использовать мой мозг, и это тешило. Но я не позволю использовать себя в остальном. Никогда. И не стану привязываться. Я не искал себе отношений. Выведя идеальную формулу взаимодействия с другими. Никакой откровенности. Разумеется. Искренность строго отмеренными дозами. Близость умеренная. Меня настоящего никто не знал, я сам вряд ли сумел познать большую часть собственной сути и привык лгать настолько искусно, скрывая истинные эмоции, чувствуя свою ограниченность в этом, что сам же в сотканную, словно паутину, ложь верил. Отлично понимая, что, вероятно, «гений» внутри имеет обратную сторону — своего рода инвалидность, когда дело касается чего-то для многих привычного. Я так и не смог никого любить, испытывать к кому-либо действительно глубокие сильные чувства не умел, возможно, отсутствовал как таковой скилл. Ускоренная работа мозга имела настолько существенный побочный эффект. Я играл другими с детства, манипулировал, добивался поставленной цели и без жалости прощался. Со старта предупреждая, что всё будет иметь временный эффект и никак иначе. Пока это было интересно обоим, отлично справлялся со своей ролью, а после уходил и забывал очередное промелькнувшее в жизни лицо, складывая образы в копилку. Я ещё ни разу вот так, как сейчас, не застывал во времени и пространстве откровенно потерянный, потому что тело начинает охватывать омерзительная, непривычная, чужеродная, чёрт возьми, паника. Меня ломает, накрывая пониманием, что я, вероятнее всего, свой шанс сегодня упустил. И если обычно страхи и сомнения были связаны с разработкой сыворотки, с поиском того самого ключевого ингредиента-активатора, что поможет мне устроить войну собственному спящему гену, заставив его активироваться в крови, то сейчас боюсь не того, что не смогу доработать сыворотку, на которую так много надежд. А если не доработаю, то так и останусь застрявшим между двумя видами. Не оборотень на все сто, потому что не могу обратиться, дельта, дефектный подвид. Не человек, потому что внутри ненужный генный мусор, который пользу приносит откровенно сомнительную. Я боюсь, что — с вероятностью в сотню процентов — Кайден единственный, кто сумел затронуть моё сердце. Разбудил от спячки. Он просочился внутрь, очень глубоко, что никому не удавалось за все мои двадцать пять лет. Он показал, как бывает, когда каждое касание бьёт по нервным окончаниям током, когда губы уже пульсируют от боли, но не оторваться, потому что движения языка завораживают, потому что вкус его ласкает рецепторы. Он дал мне ощутить, что даже когда внутри уже всё натирает и жжёт, выпустить его из себя, соскочить с узла и расцепиться — смерти подобно. Я на него подсел. Так плотно подсел… Впервые поняв, что даже у меня существует предрасположенность к зависимости. Сигареты всегда были приятным ритуалом, который я бы с легкостью бросил. А Кайден превратился в необходимость. Без него теперь будет сложно, скорее всего и вовсе невозможно жить. И это критическая степень моей им поглощённости. Опасная. Терминальное состояние. Непоправимое. Патологофункциональные изменения уже наступили. Я им смертельно болен, абсолютно обречён, и как действовать дальше — не понимаю. Всё валится из рук. Зажигалка отказывается высекать искру. Я пытаюсь выцепить её заменитель взглядом, но не вижу ничего вокруг, шокировано отметив, что глаза затянуло мутной пеленой слез. Слез, которых не было в роковые семь, когда мать оставила меня рядом с приютом. Тогда мне было больно. Очень больно. Сердце ведь вырвали, но ни капли не скатилось из уголков, не сорвалось, не потекло по щекам. Мне казалось, слёзные железы — как и чувства — давным-давно атрофированы. Но сердце, глупое сердце в груди, проткнутое ледяным яростным взглядом, болит, а ресницы слипаются от влаги. Я нахожу себя на кухне рядом с газовой плитой, рискованно подкуривая от пьезы, морщась от горечи дыма и нервно вытирая стекающую дорожку со щеки. На что я надеялся? Нет, правда. На что? Изначально же было понятно, что всё закончится. Он не знает обо мне ничего. Ни слова правды. Только о том, что я вырос в приюте, остальное или несущественные мелочи, или выдуманная легенда. Он знает имя. Размер моего члена и то, как мне нравится звать его «деткой», слизывая с приоткрывшихся губ протяжный хриплый стон. Между нами было много секса, концентрированного удовольствия, но минимум откровенности с моей стороны. Между нами случайного не было ничего. Совсем ничего. Пусть он и убеждён в обратном. Лунный мальчик… Прекрасный представитель оборотней. Альфа. Сильный настолько, что я чувствовал его постоянно, видел, как отзывается волк на мои прикосновения, что наблюдает и оценивает, подпускает. Они сливались для меня воедино — человеческая и звериная суть, чего никогда не было ни с одним из оборотней или рецессивных, с которыми я сталкивался на своём пути за все годы жизни. Альфа, которого пожелал не только приласкать, под которого — а это происходит впервые — хотелось с наслаждением прогибаться в разы чаще. И от ощущения настолько сильных — хотя скорее мощных — рук, удовольствием накрывало до самой макушки безумным концентратом. Альфа, которого я всерьёз захотел себе, которого отпустить — оторвать кусок души, выкромсать изнутри без анестезии, ампутировать органы чувств. Которого… пусть и не хочется бросаться громкими словами, но сумел впустить очень глубоко, настолько, что как бы ни гнал от себя, отрицать не смогу, что родились чувства. Они есть. Не идентифицированы. Не исследованы мной. Не приняты. Но существуют, и отвернуться от этого я не могу. Я и не стану. Никогда не бежал от чего-то нового, принимая и анализируя, отмечая плюсы и минусы, возможную выгоду для себя или цели. Никогда не скрывался от перспектив. Никогда не отрицал как факт, что перемены рано или поздно придут и ко мне. Я гнал Кайдена, подсознательно понимая, что близится грань, переступив которую, окажусь в точке невозврата. Я гнал много и часто, боги, гнал постоянно. И мысль об этом горчит сильнее сигаретного дыма, которым давлюсь, игнорируя, как скатываются слезы, окропляя широкий подоконник, напоминая мне, что даже здесь что-то между нами уже было. Он прижимал меня к нему буквально позавчера, сцеловывал джем с губ, лаская чуткими обжигающе-горячими пальцами, и тихо рычал в мою кожу, а меня прогибало навстречу. Без шансов. Я так сопротивлялся ему, потому что первоначальная цель отдалялась. Превратить его в очередной ресурс, реагент для сыворотки, в предмет для изучения или опытов… показалось не просто скотством, а непозволительным, грязным, отвратительно-неправильным решением. Испытывать Кайдена на выдержку, разложить его тело на атомы, изучить со всех сторон ДНК, костный мозг, реакцию на раздражители в виде различных ядов и токсинов, влияние гормональных сывороток и чужой крови. Множество вещей, которые я бы с лёгкостью проделал с кем-то другим. С ним… нет. Больше нет. Пусть и казалось, что предсказание полубезумной шаманки того стоило, что звучала она убедительно, что вселила надежду на то, что именно Кайден изменит ход вещей и подарит нашему виду долгожданное, более сильное будущее и увеличит численность. Но стоило лишь мне им проникнуться, заболеть… как каждое слово мудрой волчицы стало слабо обоснованным бредом, далёким от науки. Она ведь твердила, что появился альфа с глазами дельты. Тот самый, что имеет трижды доминантный ген внутри и такой силой в собственной крови, что будет способна пробудить каждого спящего волка, неся невероятную мощь внутри. Она утверждала, что его появление всё не только для оборотней, но для мира всех сверхсуществ изменит. Он как чёртов мессия в мире людей. Он как звезда, что, если окрасится алым, всё живое погибнет. Он — особенный, но даже не понимает, насколько, неся в себе чистую силу самой луны. Только познав Кайдена, приблизив к себе вопреки сопротивлению, допустив это, потому что не сумел вовремя отказаться… я вдруг понимаю, что теперь не способен дойти до конца. Я не смогу ему навредить. Не хочу этого делать. Мне бы собрать себя по крупицам, сконцентрироваться, вытряхнуть изнутри лишнее, но я зачем-то мысленно возвращаюсь к тому, как всё началось, к моментам, которые за эти месяцы мы пережили вместе, и прикусываю губу до крови, прикрыв глаза и с мычанием начиная биться лбом об запотевшее от моего дыхания стекло. Неправильно. Всё вышло неправильно. Непоследовательно. Нелогично. Глупо-глупо-глупо. Абсолютный просчёт с моей стороны. Недопустимый. Мне всего двадцать пять лет, я смогу себе найти и лабораторию, и тех, кто даст поддержку и финансирование, я смогу собрать материал, собственные наработки, ведь делился лишь малой частью с другими. У меня есть гениальный мозг, обширные знания в медицине и деньги для стартапа. Стоит лишь рассмотреть варианты, и не составит проблемы — вырваться из системы, в которой стал винтиком, чтобы начать в другом месте с самого начала. Было бы желание. Спешить некуда — время есть. Его много. Веками оборотни жили без моего вмешательства. Весь мир спокойно функционировал. Продержится и дальше. Не критично! Я не обязан становиться тем, кто изобретёт пресловутое лекарство для рецессивных. Или ещё множество полезных вещей. Химических, магических, любых. Я смогу заменить буквально всё в собственной жизни. И совершенно не стану страдать, если уеду из этой опротивевшей глуши в город не туристический, по большей части, а в разы более развитый. Просто заберу его с собой, утащу подальше от опасности, обеспечу стопроцентное выживание. Я смогу заменить всё. Но вряд ли сумею такого же как Кайден Блэк найти. Такого как он больше нет. Штучный вариант. Исключительно исключительный, как не устаёт повторять господин Акоста. И понимание этой простой истины приходит ко мне слишком поздно. Когда дело уже сделано, а ему нанесена глубокая сердечная рана, он окунулся с головой в боль и разочарование, оказавшись мною так грязно отвергнутым. И если альфа меня простит, потому что оказался по непонятным мне причинам приручён, то человек, что не обделён разумом, пусть и в разы менее чем я образован, подобный выебон не простит. Не простит, если узнает остальные детали моей жизни. В особенности то, насколько нагло и на регулярной основе я врал ему в лицо о том, кто я на самом деле. Он ведь стремился разубеждать меня, пропускал мимо фразы о животном, не разбивал стекло моей реальности, позволяя жить слепцом, что не догадывается о существующем внутри рецессивном гене. Терпеливо пояснял различные моменты, посвящал в тайны, не давая мне всего лишь крупицы, типа того, как способен навредить оборотню аконит. Пусть с серебром и вышла осечка. Плевать, что я об этом до него знал. Кайден Блэк с первой же встречи удивил, оказавшись совершенно другим, не таким, каким его описывал Дэн, рассказывая, что этот альфа — ёбаный придурок, самоутверждающийся провокатор, который не позволяет ему с братьями расслабиться и спокойно жить. Он то ли с презрением, то ли с завистью, то ли, пытаясь скрыть влечение, описывал «сраного хаски» неутомимым самцом, что метит свободных самок. Мол вытрахал уже всю чёртову стаю, заручился поддержкой одной из чистокровных гамм, водится с авторитетной семьёй, приручив их сына по какой-то причине. Дэн высмеивал его полоумную измученную мать, глупого младшего брата, с отвращением отзываясь о младшем Блэке, как о щенке, что ссыт там же, где кормится, не уважая собственную семью, но прогибаясь под остальных, готовый разбалтывать тайны, только бы обрести в чужих глазах вес. Морин пичкал меня информацией, забивал до отвала мою голову мелочами, что я не спрашивал. И в итоге — к моменту запланированной заранее подставы с тем самым избиением/отравлением — я знал о Кайдене настолько много, что казалось обязан был видеть его насквозь, предугадывая до микрореакций последующие действия. Пусть в достоверности большей части сказанного Дэном я сомневался, он не ошибся в одном — Кайден из общей массы их небольшой стаи сильно выделялся. Кайден был совершенно другим, и этот феномен мне необходимо было изучить, чтобы понять, как это использовать во благо собственного вида. И для собственной выгоды в том числе. Кайден поразил красотой с первого же взгляда. Привыкнув к чёрному окрасу шерсти, с коричневыми, словно горький шоколад, вкраплениями и золотом, которым переливались их гривы на солнце, к карим глазам местной стаи, что наливались золотистым мерцанием — оказался не готов к тому, с чем столкнусь. Сражён им, стоило увидеть крупное тело волка, брошенное братьями Морин, чтобы я «по чистой случайности» его обнаружил и подобрал. Кайден даже в крови и грязи, хрипло выдыхающий промораживающий его воздух, был в разы более впечатляющим, чем каждый из них. С длинной серебрящейся в лунном свете шерстью и густым мягким, словно плюшевым, подшёрстком. Светло-серый, с выбелено-серебристыми местами и чёрными вкраплениями. Морин и вполовину не описали красоту волка, что выглядел благородно, нереально, совершенно восхитительно. А его мощные лапы, красивые стоячие уши с чёрной окантовкой, крупный тёмный нос, при этом вытянутая белая морда, но затемнённые места вокруг глаз и идущая вдоль спины тёмная полоса, вкупе с обжигающим льдом бесконечно голубых глаз, заставили задержать дыхание и восхищённо рассматривать настолько сильного хищника, абсолютно уникальную особь. Альфа, чьи глаза горели смесью кровей. Весь его вид орал о том, что он далёк от чистокровных. Что ему место даже не среди бет — среди рецессивных, а я вспоминал предсказания шаманки и завороженно на цвет его ярчайшей радужки смотрел, ощущая, как волк, глубоко у меня внутри запертый, реагирует на невероятную мощь находящегося рядом хищника. У меня не от холода, не от шока, а от этого необъяснимого чувства, стекали по телу мурашки. Рядом с этим зверем, истинным хищником хотелось становиться покорной, послушной особью. Его внимания хотелось. Его признания, и это оказалось чем-то совершенно уникальным, и стопроцентно неизведанным, новым. Уникальность я любил, очень сильно ценил, безмерно уважал инаковость, и это отозвалось острым одобрением внутри. Сроднило с первой же минуты знакомства. Кайден поразил и выдержкой. Я много повидал оборотней разных мастей. Дельты, беты, альфы, изредка гаммы. Не было в этом списке лишь омег, не довелось встретиться с той парой-тройкой охраняемых женщин, оставшихся в мире. Я с многими сталкивался и после длительного наблюдения пришёл к выводу, что большинству характерно поведение на основе первичных, базовых инстинктов хищника. Они полагаются на мышечную память, физическое преимущество, обострённое восприятие, живя в мире ярких образов, насыщенных запахов и вкусов, считывая органами чувств окружающих людей и пространство в целом. Оборотни никогда не полагались на интеллект, они не считали его остро необходимой составляющей. Чтобы выжить им нужно было быть сильными, выносливыми и безжалостными, беспрекословно следовать правилам, жить внутри общины, функционируя единым организмом. Сплочённость, послушание, иерархия. Ничего лишнего. Я многих видел, и это не вызывало во мне ни капли восторга. Мои эмоции в сторону собственного вида были далеки от восхищения. Посредственная, плохо образованная прослойка общества. Масса, порой глупее первокурсника. Ограниченные, плохо адаптированные, полудикие, застрявшие в развитии, отказывающиеся от благ цивилизации, выбирающие добровольное затворничество и изолированность, они были похожи на существ, что отброшены на века назад. Многие отказывались даже от средств связи и электричества, предпочитая костры и созданные собственноручно свечи и лампы. Некоторые и вовсе выбирали путь зверя, срываясь в леса и оставаясь в теле животного жить, не нуждаясь в своей более разумной части. Я много об оборотнях, ещё будучи ребёнком, узнал, исследуя с интересом все преимущества, которые мог бы получить, не родись слабейшим подвидом, что, разумеется, не обрадовало, но побудило поставить цель — изменить это во что бы то ни стало, найти решение, изобрести, если понадобится. Ведь если в мире существует магия, замешанная на крови, которой потворствуют потусторонние силы, то всё исправимо, нужно лишь средство для достижения желаемого найти. К двенадцати годам я начал выстраивать теорию о пробуждении внутреннего волка, который вероятнее всего подавляется доминирующим человеческим геном, как часть мозга, что заблокирована для большинства людей, иначе через одного среди нас шагал бы сверхразум на грани собственных возможностей. Ещё тогда я понял, что если найти тот самый рычаг, что можно химическим, магическим или физическим способом переключить, то активировавшийся волк внутри, способен оказаться не просто бетой, что идёт следом за дельтой. Что рецессивный ген не обязательно мутирует в иерархически следующую ступень развития волка, а есть шанс, что ген активируется альфой или и вовсе уникальной омегой, а это смогло бы очень многое для всех оборотней изменить. Слишком многое. Усилив весь вид, подарив более чистое потомство. А с учётом, как много рецессивных, что даже не догадываются о своей сути, как много рецессивных, что страдают в стаях, являясь слабейшими и рабами, не имеющими толком прав… Найденное мной решение изменило бы их жизнь кардинальным образом. Вопрос лишь в том, что должно послужить ключевым ингредиентом. Правильно наложенное ведьминское заклинание, кровь каждого уникального вида имеющих возможность видоизменяться существ в сыворотке, или достаточно одной-единственной и безумно особенной особи? Которую благодаря Морин я подобрал на обочине, чтобы лично изучить. Разумеется, Кайдена не случайно отравили сывороткой с серебром и аконитом, а по моей просьбе. Всё должно было выглядеть естественно. Замедленные процессы регенерации и, как следствие, больше времени на тесты, что я собирался провести. Сыворотка обязана была задержать его рядом. Не позволить совершить обращение в человеческое тело, сковать словно цепью разумную часть его существа внутри тела зверя. Разумеется, у меня были препараты, способные нивелировать урон от неё. Как и раствор, чтобы обезболить, погрузить в сон и частично купировать отравление. Пусть и использовалось всё это ранее на не настолько уникальном представителе моего вида, но всё же они без осечек и побочных эффектов работали. Разумеется, пока я вправлял его кости, фиксировал переломы, сшивал глубокие раны, успел отметить, что сосуды у него как будто немного плотнее, мышцы эластичнее и сильнее, а кости крепче тех волков, что попадались мне в руки. Он не просто был трижды доминантным, он и вправду был сильнее других альф по какой-то непонятной причине, которую я не смог разыскать в составе его крови, что собрал и в отравленном аконитом и серебром, и в более чистом, отфильтрованном виде. Разумеется, я предельно придирчиво рассмотрел его ДНК. Тот самый полимер, состоящий из двух полинуклеотидных цепей, которые извиваются вокруг друг друга, образуя двойную спираль, что несёт в себе генетические инструкции по развитию, функционированию, росту и размножению всех живых существ и вирусов на земле. Исследовал не только ДНК — дезоксирибонуклеиновую кислоту —, но и рибонуклеиновую кислоту — РНК. Рассмотрел структуру макромолекул. И не нашёл ничего. Идеальная формула крови, ни одной дефектной хромосомы. Их ни больше, ни меньше. Никаких ненормальных мутаций. Единственное, что удалось найти из отличий — стойкий пряный запах, который манил и казался ровно таким же особенным, как и его носитель. Разумеется, я долгие дни, что сливались в недели, продолжал делать вид, что ни черта не понимаю, и вместо того, чтобы давать ему необходимое свежее мясо, как собаку кормил специальным премиального качества кормом. Изображая недалёкого идиота, который работает ветеринаром и выхаживает раненого пса, якобы совершенно случайно верно подобрав дозировку препаратов, чтобы облегчить его состояние. Разумеется, все ранее мной разработанные лекарственные средства, восстанавливающие сыворотки и набор витаминов, что я ему вкалывал, работали и на нём просто безупречно. Состояние его организма улучшалось быстрее, чем я рассчитывал, и через две недели во мне поселилось ожидание, что скоро он или обратиться в человека и выбьет из меня ответы, или просто молча уйдёт, вряд ли станет говорить, даже если и вправду благодарен за псевдоспасение, в которое верит. Разумеется, его близость начала на нас обоих влиять. И мне вдруг стало любопытно, способно ли знаменитое волчье запечатление — как явление, а не именно в нашем случае — сработать из-за того, что оборотень ослаблен и уязвим, застрял в теле благодарного за спасение зверя, который вполне может проникнуться раньше человеческой сути, и это всё в конечном итоге предрешит? Разумеется, сам того не зная, Кайден стал частью огромного экспериментального проекта, которым я руководил на правах главного светила в нашей организации по исследованию и улучшению существования сверхсуществ в нашем мире. Своего рода объединение нескольких видов, что, используя всевозможные ресурсы, стараются найти как уязвимости, так и способы усиления или баланса видов. Контроль над инстинктами, магическими выбросами. Как оружие, так и активацию защитных функций организма. Одни старались действовать лишь сообща с природой или магией, я же считал, что здесь способна преуспеть и наука. Ибо гениев в нашем мире может и достаточно, с таким IQ как у меня, как минимум несколько людей на десяток миллионов обладает экстраординарными способностями. Только тут существует одна маленькая, крошечная для сверхсуществ проблема. Те самые одарённые генетики, все до единого, относятся к слабому виду обычных людей, которым тайны нашего существования знать не стоит. Достаточно того, что оказались волей-неволей втянуты, пусть в детали и не посвящены, и строго контролируются. А я — дельта. Я не просто человек, и такой уникальный, с зашкаливающим IQ и работающим мозгом, намного лучше многих, едва ли не всех, один. Что позволяет мне углубиться в тему сверхсуществ и оказаться незаменимым, а это даёт мне право диктовать условия, выбивать преимущества, а порой и откровенно манипулировать чужими действиями или решениями. Разумеется, играть роль обычного человека оказалось сложным испытанием. Не позволить сползти приросшей маске. Жить согласно придуманной легенде. Скрывать истинность реакции, не реагировать так ярко на внимательные горящие глаза, делать вид, что его близость не будоражит сознание, и просто жить свою посредственную жизнь ветеринара, приводя случайных любовниц и откровенно в постели красуясь перед ним. А ещё старательно отгонять мысли о том, что возбуждает меня, в большей мере, именно нахождение Кайдена поблизости, а не вереница голых тел. Отрицать то, что расхаживать перед ним в неглиже волнующе, как и принимать его в постели как неразумного питомца, зарываясь пальцами в длинную густую шерсть. Чувствуя, что заводит одна лишь мысль, что он — мощный хищник, сильнейший альфа, который мог бы с лёгкостью меня убить, подставляет морду под ласку и прикрывает глаза, когда глажу за большим стоячим ухом. Это неповторимые ощущения. Совершенно уникальные, как и он весь. Покорность его — меня же покорила. Я изначально относился к нему как к равному и очень сильному зверю, ровно настолько же непохожему ни на кого в нашем мире, и это сроднило. Я привык к нему чудовищно быстро. Дни утекали, его присутствие становилось не просто приятным — нужным и правильным. А я всё чаще ловил себя на мысли, что хотел бы ощутить, как он мокрым носом водит мне по боку или проводит линию шершавым языком. Никогда до встречи с ним не желавший быть в постели с волком в его звериной личине, вдруг испытал острый прилив возбуждения от картины, где он нависает на мощных длинных лапах сверху и смотрит на меня как на загнанную жертву, которую собирается отнюдь не сожрать, а жёстко оттрахать, присвоить и повязать. Он манил к себе запретностью развратных фантазий, недоступностью своей разумной части и доступностью волка одновременно. Его острый взгляд, казалось, что налип на мою кожу, и стоило лишь оказаться в стенах лаборатории, вдали от него, как становилось неправильно, неуютно, тоскливо, а внутри просыпалась неутомимая жажда поскорее увидеть рядом. Это было что-то совершенно новое. Что-то специфическое, тёмное и горячее. Мной открывались ранее неизведанные грани восприятия действительности, и я с воодушевлением, как и всё, что дарило знания, бросился в это с головой. Мне захотелось Кайдена спровоцировать. И я преуспел, почувствовав зверя предельно близко, пока в моем кулаке скользил до боли твёрдый член. Это так возбудило, боже… Так сильно завело, что я кончил до болезненных спазмов внутри и откровенно ахуел, когда он подался ближе и без промедлений лизнул моё тело, словно нуждался в том, чтобы попробовать. Он оказался рядом, а меня как заболевшего внезапно заштормило, обсыпав мурашками, а в голове зашумела кровь, запульсировала запретной мыслью: соблазнить… Не только для того, чтобы попробовать. Соблазнить, чтобы использовать для множества целей разом. Он — симбиоз выгоды и нестерпимой жажды. Неисчерпаемый ресурс. Кайден — сила, возможности, страсть… Соблазнить его захотелось до одури. Подчинить, забрать себе уникального альфу, вот такого единственного среди своих, словно специально для меня рождённого, и плевать, что он старше, и скорее я по его душу пришёл в этот бренный мир, а не наоборот. Я тогда остро захотел Кайдена себе, понимая, что вряд ли существует более удивительный экземпляр, и не испугали запреты, о которых мне рассказывал туповатый, но полезный Дэн. Не испугало, что их воспитывают в презрении к однополым связям, что их наказывают смертью, забивают как животных за нарушения непреклонного закона, что создан по имя чистоты размножения и сильного потомства вида. Не испугало и не остановило, потому что я никогда на пути к цели не тормозил. И теперь помимо необходимой сыворотки — Кайден стал моей целью, будучи в теле зверя. Прожить бок о бок с ним целый месяц оказалось прекрасным опытом. Меня к нему так тянуло, что я не пытался даже минимально себя останавливать. С удовольствием мыл его тело, массировал лапы и уши, борясь с желанием ласкать откровеннее. Гладил с наслаждением, чувствовал, что начинаю зависеть от внимательных глаз, от цепкости его взгляда, от разумности, которой у животных нет. Мне казалось, я начинаю сходить с ума… Днём, изучая состав его крови, связывая с множеством реагентов и отслеживая реакцию. А после, стремясь домой, чтобы поскорее увидеть, что он всё ещё рядом. Я отсчитывал дни, помнил слова Дэна, что Кайден уже стопроцентно в порядке, но медлит. Знал, что вскоре всё изменится. Знал. Но менее неожиданным то, что он исчез, не стало. А я к этому, пусть и был заранее готов, но всё равно расстроился. Не привыкший привязываться и обрывающий связи, как только утихает первое ощущение остроты и становится меньше страсти, вдруг с неудовольствием осознал, что чрезмерно проникся им. Полюбил зверя, что для многих опасен, но со мной был покорен, мягок и мил. Полюбил волка — даже не человека, ласкового хищника, пахнущего как-то по-особенному, без излишне терпкого мускуса, которым меня Дэн травил. Феромоны Кайдена приятно обволакивали, оседая на коже, а его потрясающая шерсть впитывала мой запах, и это было чем-то по-настоящему невероятным. И можно было бы на время ситуацию отпустить, дать себе выдохнуть, придумать как с минимальным для нас обоих ущербом продолжить исследовать его уникальность и искать реагент для сыворотки. Только спонсоры — пресловутое вышестоящее руководство — начали непрозрачно намекать, что нужны сдвиги, как и результаты моего исследования феномена, вместе с требованиями отработать вложенные ранее ресурсы. Это не было тупиком. Но прийти к Кайдену и прямо попросить, чтобы он посодействовал и отдал себя на многочисленные тестирования и откровенные опыты? Слишком топорно, бесхитростно и глупо. Не в моём стиле. Да и если откровенно, этого я для него больше не хотел. Пусть и понимал, что подобное, вероятнее всего, единственный выход. Только потерять его навсегда, без шанса реабилитации после, обрушивая сверху огромными пластами спорную в каком-то смысле информацию, которую он по большей части не сможет даже банально понять? Непоправимая ошибка. Ошибаться с ним я не хотел. Нужно было что-то придумать, но тут то ли Великая Мать, в которую все оборотни верят, то ли Господь Бог любопытных людей, то ли неизведанная потусторонняя сила и сама судьба, потворствовавшая в лице самовлюблённых придурков Морин, но в ходе их очередной стычки, а точнее из-за её прямых последствий и использованной сыворотки, что не давали его ранам быстро регенерировать, Кайден по собственной воле оказался у моей двери. Не случайность. Конечно, не она. Случайности в наше время попросту невозможны, в силу того насколько много, абсолютно безжалостно мы пытаемся предугадать и просчитать. Особенно в нашем случае. Кайден не просто цель номер один для важнейшего исследования. Он в принципе мишень в глазах многих. И к нему привлечено очень много внимания, о котором он даже приблизительно не имеет понятия. Обстоятельства вокруг него словно воронка закручиваются, втягивая в этот водоворот и не давая шанса оказаться в стороне. Он должен был думать, что делает это сам, что его не гнали в сторону моего дома. Что никто не звонил, не предупреждал о возможном исходе. Словно не было разговора, что если в ближайшее время Кайден не объявится на пороге моей квартиры, то мне нужно будет в округе найти его вместе с ними, чтобы якобы совершенно случайно оказать необходимую помощь, углубляя наше знакомство, теперь уже с человеческой ипостасью. Не случайность. Не она. Я ведь ждал его. Ждал стука или звонка в собственную дверь, медитативно вдыхая и выдыхая раскалённый, вибрирующий вокруг тела воздух, предвкушая этот момент, когда увижу не в волке человека, а в человеке волка. Мне так ненормально сильно хотелось ощутить этот дёрнувшийся узнаванием нерв, стоит лишь нам столкнуться взглядами. Я привык к его звериной близости, теперь внутри горело ярое желание познать до конца существо, которое настолько уникально и вызывает столь яркую реакцию. Не случайность. Вообще не наш случай. Но я оказался совершенно не готов к тому, что увижу, когда распахнул дверь и опустился рядом с ним на колени. И стоило его увидеть, как у меня застыл каждый нерв в теле. Закаменело каждое нервное окончание. Импульсы в мозге прекратились. Я весь прекратился. Удивление даже не пришлось играть. Как и изображать шок, которым плотно накрыло. Он оказался более чем естественным, потому что до последней крупицы реальным. Я сотни раз представлял, как он выглядит, отказываясь от предлагаемой мне Дэном фотографии. Хотелось, полагаясь на собственные ощущения, угадать, какие могут быть у настолько роскошного животного человеческие черты, но… Кайден предстал передо мной оглушительно прекрасным и абсолютно обезоруживающе красивым. Убийственным. Смертельно, запретно, запредельно. Вышибающим из лёгких воздух. Присваивающим с первого же взгляда. А, быть может, тут была виновата моя помешанность на нём, как на волке? И всё удвоилось? Наслоилось? Мне нужно было вести себя так, как сделал бы ровно каждый в моём случае, с одним лишь отличием, что звонил я не в 911, а Нэнси, напряжённо перечисляя травмы, возможный возраст и играя откровенного дебила, что хотел помочь, но не понимал, с кем имеет дело. А потом Кайден заговорил. И голос его оказался густым, глубоким, хриплым и, пиздец, насколько вкусным, пиздец, насколько пугающим, я едва не выронил трубку, отреагировав так остро, что мурашками обсыпало всё тело от макушки до пят. Он меня испугал. До безумия испугал, когда его веки поднялись, и ставшие такими знакомыми до крапинки глаза смотрели с удивительно красивого лица. Он всего двумя предложениями и взмахом длинных густых ресниц поднял со дна моей замершей души давно забытую волну паники. А телефон таки выскользнул из дрожащей руки, пока я в неприкрытом ахуе смотрел на него и не мог проронить ничего членораздельного, мгновенно отупев. Я так сильно хотел узнать, какой он, встретить его взгляд, а когда узнал, когда услышал и увидел — оглох и ослеп. Длинные чёрные ресницы, очень длинные и прямые, смотрящие вниз. Глубоко-посаженные льдистые неоново-голубые глаза, небольшие складки на веках, аккуратные дуги чёрных бровей. Мужественная линия челюсти, тёмная щетина на щеках и вокруг красивых бледных, почти обескровленных губ. Растрёпанные смоляные кудри, что падали на высокий лоб, вьющиеся по шее, лезущие в невероятные, просто восхитительные глаза. Его одежда была изорвана. Его шея заставила сглотнуть слюну и подавить желание прикоснуться виднеющихся выпирающих ключиц, мышечного рельеф тела, длинных ног… Пальцев. Боже… Я был в полнейшем и восторге, и ахуе. Даже в самых смелых мечтах он не представал передо мной настолько невероятным. Реальность предвосхитила все. Реальность оказалась краше предположений в сотню раз. Он представлялся мне куда более грубым неотёсанным, но, безусловно, сильным, мощным зверем. Шире в плечах, ниже ростом, с узкими поджатыми губами, крупноватым носом, квадратной челюстью и тяжёлым нечитаемым взглядом, сквозящим недовольством. Дэн говорил, что «ёбаный хаски» сводит с ума их волчиц, с его привычной кривой ухмылкой, вздёрнутой бровью и сраной харизмой, которую было не заглушить. Он описывал его крупным, почему-то цепляющим, кричаще-сексуальным, но не давал необходимых деталей, чтобы я нарисовал его целиком в своей голове. И вот передо мной оказался безумно мужественный красивый мужчина, но при этом с мягкими плавными чертами, нахмуренный и чуть изломанный, страдающий и уязвимый. С бледными губами, розоватыми и искусанными в кровь острыми клыками. И мне бы стоило как можно быстрее реагировать, а я рассматривал его, словно ни разу живых людей не встречал. Его голос густой, глубокий и обволакивающий. Сочный тембр которого хотелось не просто слушать, а пить как нектар, смакуя на языке послевкусие. Его запах, смешанный с кровью и кучей примесей, заполнял мой нос, щекотал и дразнил, стоило лишь потянуть воздух рядом с нами. Ему было больно. Он просил о помощи. Беспокоился, что обидчики могут мне навредить, если сумеют его найти, а я не мог раскрыть чёртов рот и попытаться убедить просто зайти внутрь квартиры. Мне нужно было и дальше продолжать отыгрывать роковую случайность, задавать глупейшие вопросы, реагировать так, как должен был бы поступать человек, впервые столкнувшийся с подобным. Всматриваться в небезразличие, которым затоплены — помимо очевидной боли — глаза. И понимать уже тогда, что это крайне хуёво закончится для нас двоих. Потому что я не смогу ему навредить, хоть мне и вкладывалось в голову с детства, что жертва одного, пусть даже и собственного вида, стоит того, чтобы сделать нечто глобальное. Что жизнь Кайдена не может стоять важнее сотен, тысяч оборотней, будь они рецессивными или доминантными. Я смотрел в глаза напротив, расстраиваясь с каждой секундой всё больше, а после скрываясь в квартире, где у меня внутри панически забилась мысль о том, что я зря во всё это ввязался. Зря согласился на эксперимент. Зря присоединился к исследовательской группе и возглавил разработки. Зря на целый месяц у себя его поселил. Зря слишком многое. Зря, в том числе, набрал Дэна, чтобы сказать им убираться как можно дальше, в надежде успеть Кайдена остановить. Но он… сам совершил глупость, уйдя, считая, что может привлечь ко мне ненужное внимание. И эта забота от чужого человека, пусть он и не человек вовсе, от того, для кого я никто… Забота, которой я слишком давно лишился, и искренность, а не жажда выгоды и желание использовать в своих целях, что всегда проявляется в мою сторону от других — обезоружили, проникая со старта в кровь и отравляя хуже любого токсина. Он не знал, какой я на самом деле, он не знал, кого пытается защитить, вероятно, и вправду поверив в созданную мной легенду обычного ветеринара-интроверта, что вырос в приюте, имеет средний достаток, любит животных, случайные связи, сигареты и спокойствие по большей части. Реальность, что отличалась от моей. Реальность, которую для него воплотить у меня получилось просто отлично, личина села как идеально сшитый костюм. Мне практически не пришлось притворяться, игра выходила настолько естественной, а маска срослась со мной как родная. Я оказался не только гениальным ребенком, в голове которого сложные алгоритмы и формулы, но еще и достойным актёром. Только гордиться тут было нечем. Совсем. Я нашёл его тогда замёрзшим. Частично Морин помогли. А я всё время злился, что поддался лёгкой панике, и вместо того, чтобы не оставлять его одного, разгребал последствия собственной — очередной — глупости. Я знал, что за пару десятков минут, даже абсолютно голым он не погибнет, и плевать, что температура близится к нулю. Но усугублять не хотелось. Пусть и было чем его лечить. Я нашёл его, и вид синеватых губ, влажных слипшихся ресниц и болезненной бледности вкупе с открытыми ранами, что-то внутри подёргивал тем самым пресловутым нервом, который ранее всегда преспокойно спал при виде других. Но на Кайдена я среагировал. Теперь уже на человека. Пытался поддерживать диалог, пытался сказать ему, что не хочу во всё это вмешиваться, а слова вместо того, чтобы ровно так же просто как раньше вылетать изо рта, казались мне неподъёмными камнями. Врать ему было просто. Но в то же время ненормально тяжело. Что непривычно и придавливало контрастами, заставляя начать срочный анализ собственного состояния, что мне не нравилось совершенно. Я себе не нравлюсь рядом с ним, что понимаю сразу же. И начинаю мечтать о том, чтобы он как можно скорее покинул мою квартиру. Прекратив всё вокруг напитывать концентрированным запахом, пробуждая внутри спящее желание срочно задержать, целиком присвоить, не отпустить, словно он уже мой. Словно я хочу, чтобы он был моим. Хочу подобного впервые, идя по жизни убеждённым одиночкой. Хочу этого не с тем. Он — моя цель для исследования и вероятный шанс активировать спящий внутри ген, козырь потустороннего мира. А я допускаю роковую ошибку — позволяю чувствам накрыть. Я себе не нравлюсь. Но мне нравится неожиданно сильно жар его раскалённой кожи, и пусть я касался раньше оборотней, я с оборотнем спал в одной постели, я оборотня трахал, но тело Кайдена… Боже. Это бархат, сильный мышечный корсет, абсолютно идеальные пропорции, и взгляд, что цеплял даже волком — а в теле человека ощущается ещё более сводящим с ума, чертовски другим и продирающим до самого нутра — вывернул меня наизнанку. Я себе не нравлюсь. Во мне никогда не было этой безумной неподконтрольной похоти, когда смотришь и хочется со старта тупо сожрать. Когда смотришь, и слюна во рту скапливается, ощущаешь себя животным, коим никогда не был. Когда бесконечно себя останавливаешь, одёргиваешь, переубеждаешь, вгоняешь в рамки, очерчиваешь вокруг границы, а человек рядом становится навязчивой идеей. Я умею гореть. Но это всегда касалось вопросов научных исследований. Генетические коды, сложные степени и уравнения, формулы, которые приходилось изобретать, доводя до филигранности. Я обожал делать новые сыворотки, регулярно улучшать их, испытывать, видя действие препарата и ощущая сытую удовлетворённость. Некую возвышенность над остальными. Мне были чужды привычные для многих волнения. У меня были совершенно иные цели. И вот Кайден… Кайден, который пахнет головокружительно и не менее головокружительно выглядит. С этой небрежностью волчьей, без вылизанности и ненужной изящности жестов. Тихий и плавный, осторожный и дикий. В нём живут обострившиеся инстинкты, я вижу, как он реагирует на звуки, как фокусируется его зрачок, как срабатывают в теле рефлексы, и от этой животной ауры, от зверя, коим он на две трети является, меня как опьянённого, опоённого им, словно подбродившим нектаром… ведёт. Кайден, чьи раны я обрабатывал и понимал, что всё заживёт действительно быстро, но было неприятно видеть его боль. Мне не всё равно. Пусть он и чужой, но таким родным тогда ощущался, словно проведённый в молчании месяц, пока он был волком и укладывался рядом постели, а я медитативно перебирал его шерсть… нас сроднил. Это ненормальная связь, но я ошибусь, если скажу, что односторонняя. Я видел взаимность в его глазах. Видел, что он горел не менее сильно, чувствовал глубоко внутри. А от страха частило, сбиваясь с ритма, сердце. Кайден пробрался в мою жизнь, ступая крупными, но такими мягкими лапами. А я острее обычного начал ощущать дни в разлуке. Не звал. Не просил прийти. Но начал провоцировать, потому что был не в силах себя остановить. Кайден заполнял мысли. Пробуждал чувства. Кайден позволил себя попробовать, рассмотреть в приглушённом свете лампы, ощутить. Кайден… Боги, он оказался настолько неповторимым и вызывающим привыкание, что кажущиеся важными цели начали отдаляться одна за другой. Рвение, с которым я стремился результатов достигнуть, уменьшалось с каждым мгновением. Мне бы попытаться дойти до финала, все средства под рукой, в голове неоново мерцает, вероятно, безошибочная в этот раз формула, а я не могу себя заставить получить последний ингредиент. Кайден, в руках которого задыхаться было особенно сладко. Под кем прогибаться хотелось. Кого захотелось себе на постоянной основе. Кого отпустить — оторвать кусок сердца. А целовать его приятнее в сотни раз, чем это было с кем-то другим. С большинством сплетаться языками становилось просто лишним, отчасти омерзительным процессом обмена слюны. С ним же… С ним касаться губами, лизать языки друг друга, дышать сгущающимся между нами воздухом — неповторимо. Необходимо. Очень сильно. Кайден. Кайден Блэк. Кайден — тот самый особенный волк, без которого скорее всего просто не случится долгожданного прорыва. Кайден, в котором заинтересован не один лишь я и оборотни, в котором заинтересованы и колдуны, и вампиры. Кайден, что сейчас должен быть в своём лесу, вероятно, гнать дичь, совершенно не зная, что вокруг него толпятся хищники, видя в нём желанную жертву и воистину лакомый кусок. Кайден, на которого столько надежд, в чью сторону столько зависти, презрения, ненависти и ещё множества чувств. Кайден… Блядство. Я не должен был брать его с собой в Ванкувер. Не должен был после Ванкувера его к себе пускать. Ни в квартиру. Ни в тело. Ни в чёртову жизнь. Не должен был упиваться горящим влюблённостью взглядом, купаться в нём, прижимаясь к нему лишь теснее, после слов о том, что ему нужно уйти. Не должен был… Слишком многое не должен и, как теперь быть, не понимаю совсем.