Нейромедиатором по струнам души

Чуткий слух чаще всегда наказание. Абстрагироваться от совершенно лишнего фона бывает довольно непросто. Чувствительные уши позволяют тебе — при желании — услышать даже, как растёт множество растений вокруг, этот едва уловимый скрип вытягивающего стебля. Ток крови под кожей людей и животных. Как и, казалось бы, бесшумное моргание. Со временем ты привыкаешь и многое попросту отфильтровываешь, приглушаешь, игнорируешь, иначе это просто сведёт с ума и будет казаться, что как таковой тишины вообще не существует. Чуткий слух играет мне на руку в этот раз. Потому что я слышу тихий скрип дверных петель и лёгкость шагов, ступающих по паркету босых стоп. И можно было бы сразу же открыть глаза и дать понять, что ко мне подкрасться, если вдруг цель была именно такой, невозможно. Я хищник, я услышу за версту. По запаху. Который растекается у меня во рту, заполняет лёгкие, стоит лишь потянуть носом воздух, глубоко вдыхая и приподнимая веки, глядя на него сквозь спутавшиеся ресницы, чувствуя, как удлинились и клыки, и когти. Я вижу его не менее чётко, чем днём. Остроту черт, сведённые брови, нервно прикушенную губу и неспокойные руки, которые прячет в карманы спортивных штанов. Понимает, что его заметили, прежде чем он оказался в моей постели. И если в прошлые разы я ему подыгрывал и делал вид, что нихрена не заметил до момента, когда рядом прогнулся матрас, и моей кожи коснулись тёплые влажные губы, то сейчас… Я слишком измучен, чтобы продолжить играть в его игры. Утомило. Я вижу его, и тело отзывается мгновенно, многократно окатывая волнами мурашек, приподнимая короткие волоски над кожей, что становится чувствительной даже к лёгкому потоку воздуха, что колеблется от его движения навстречу ко мне. И можно было бы подождать, что сделает, на что решится, о чём заговорит, поняв, что так просто не отвертеться, и открыть рот он будет вынужден. Можно многое, но мне хочется, чтобы он молча лёг рядом и заснул. Чтобы был тихим, податливым, тёплым и вкусно пахнущим, опьянял близостью и не будил притихшего внутри зверя, который в кои-то веки спокоен, заебавшись со мной в равной степени, а, может, в чём-то и больше. Ложусь на бок, приподнимаю край одеяла, молча приглашая лечь в постель. Смотрю, как стаскивает тонкую хлопковую майку и когда опускается рядом, укладываясь на спину, предугадывая его манёвр, дёргаю к себе ближе, заставляя повернуться спиной, и в себя вжимаю, одновременно с тем накинув на нас одеяло. Это… хорошо. Это настолько правильно ощущается, что в груди тихо рокочет одобрение, в глотке першит довольный рык, а волк потягивается и лениво моргает от удовольствия. Принюхиваюсь, уткнувшись лицом в слегка влажные волосы у затылка, обнимая поверх одеяла и не пытаясь сделать вообще ни-че-го. Не хочу. И не стану. Это хорошо, мне достаточно лежать просто так, дышать им, заполняя до отвала лёгкие, впитывая его порами, резонируя на одной частоте, чувствуя биение пульса, вслушиваясь в тихий хрип дыхания и то, как циркулирует кровь в его венах. Это слишком хорошо, чтобы нарушать установившуюся идиллию. Не хочется разбавлять её даже минимальными движениями, не хочется ёбаных разговоров, не хочется ничего. Он рядом, и этого тупо достаточно. Нервотрёпка заебала. Голова от вереницы мыслей давно идёт кругом, и мне необходима передышка. Очень сильно. Потому я с сожалением выдыхаю, стоит лишь ему заговорить. Ибо лишнее. — Между тобой и Лейлой что-то было? — Было, — прямой вопрос — прямой ответ, ни больше, ни меньше. Никаких длительных объяснений по части того, что стоит лишь испробовать свою пару, ты не захочешь больше никого. От прикосновений будет лишь волна отвращения и желание контакт прервать. Лиам же, получив ответ, замолкает, но я чувствую, как меняется его запах от раздражения и недовольства, до странной обиды. — Почему тогда ты сейчас здесь один, если мог быть в её постели? Даже слепой с легкостью заметит, насколько она к тебе неравнодушна. — Потому что не хочу. — Не понимает. Да и как бы он смог, если сама суть волка отличается от человека, от рецессивного в том числе. У него всё менее остро происходит, он просто не ощутит того безумного прилива отторжения или наоборот невероятной тяги. Для него всё более-менее ровно, без существенных перегибов. И потому более чем логично, что он считает, будто видя красивую девушку поблизости, у которой есть ко мне чувства, я могу, наплевав на всё, трахать её, не испытывая ни угрызений совести, ни неправильности. «Физиология», скажут люди. «Отсутствие выбора», скажет волк, который не запечатлён, а тот, кто выбрал пару, и вовсе назовет подобное омерзительным. — Ты с ней проводил гон? — Как и ещё с множеством других до. Не было выбора волка — был выбор у меня. Я трахался столько, сколько хотел, так часто, как требовало тело. И ни единой лишней мысли в голове, никаких мешающих чувств в сердце, никакого дискомфорта внутри. Это время теперь я вспоминаю с завистью к самому себе. — Прошлый — да. — Я не помогу тебе, Лиам, я не хочу тебе помогать. Ты сам выбрал это вязкое болото из недосказанности. Вокруг тебя крутится огромная куча всего, и я очень стараюсь найти ответы самостоятельно и заведомо оправдать, не влезая под кожу, не выпытывая, не выискивая истину. А она — дьявол! — рядом, я нутром это чую. Ровно так же, как и то, что она меня разочарует, поэтому отсрочиваю момент, когда раскрытие тайн станет неизбежным. — А полнолуния? — И полнолуния. — И этот гон тоже? — А я ведь говорил ему, что провёл его в одиночестве, выходит он не поверил? Странный. Хотя чему я удивляюсь, если люди привыкли лгать друг другу на регулярной основе, не понимая, что волк не станет этого делать. Он может промолчать, но врать в лицо собственной паре? Исключено. — Нет, этот гон я провёл в одиночестве, Лиам, — тяну его имя, словно разжёвываю ириску, наполненную растопленным шоколадом внутри. Перекатывая каждую букву на языке. Мой голос звучит очень тихо, словно эхо из самой груди, скользит по глотке, будто нехотя. — После нашего знакомства ты с ней спал? — Дерьмо… Что в его голове вообще? Почему нельзя содрать с его черепа скальп и рассмотреть наполнение мозга? Вдруг там парочка лишних извилин, что лихо закручены или и вовсе завязаны в сраные узлы, иначе как выяснять, где конкретно заблудилась логика, не получится. — Спал, — на выдохе отвечаю, чувствуя прыснувшуюся в его запах горечь. Великая Мать… — То есть в тот период, что мы были условно вместе, ты трахался и с ней? — То есть я её трахал, пока не попробовал тебя, — хочется зарычать. Снова. Хочется сжать его в руках до хруста. Снова. Хочется вжать в себя, сковать в объятиях, чтобы не смог лишний раз вдохнуть загустевший, смешавшийся, отравленный нами воздух. Снова, снова и снова. Хочется закрыть его рот рукой, вцепиться в загривок зубами, зафиксировать, а после вытрахать каждую лишнюю мысль из его головы. О чём он думает, пока я без него с ума схожу? И это нихуя не метафора. Волк обезумел, волк от тоски не то, что готов выть, он сжирает меня, демонстративно и мстительно. Волк от нужды почти невменяем. А милый мальчик, что так любит, сука, животных и играет в странные игры, зачем-то ебёт себе мозги вообще не тем, чем стоило бы. Отталкивает. Отходит от меня, пока я навстречу делаю шаги. Чтобы, увидев моё бездействие, едва ли не в панике бежать по следу и идти в мою постель. И я нихуя не понимаю, что с этим делать. Но я не делаю ничего. Я просто лежу, одна лишь грудь двигается в такт дыханию. А Лиам забирает мою руку, что лежит поверх одеяла, заставляя коснуться его живота, заставляя к себе прижать сильнее, впиваясь расставленными в стороны пальцами, сам в меня вжимается, идеально подстраиваясь каждым изгибом, прогибается в объятиях и, сука, дразнит. Непоследовательный садист. Который ещё днём за подобное пиздел своё «Кайден, пожалуйста». А теперь раздражается, что я не делаю вообще ничего, пока он лежит в моей кровати. А я делать нихуя не хочу. Мне того, что происходит, достаточно. Ему мало. Он бесится. Крутится. Ёрзает. Поворачивается ко мне лицом, а я не останавливаю, лениво глядя на Лиама сквозь ресницы, рассматривая отчего-то бушующие непогодой потемневшие глаза напротив. Чувствую, как закидывает ногу мне на бедро, вжимаясь сильнее, нос к носу замирая, так близко, что ощущаю каждый его выдох в свои губы. И слишком естественно соскользнуть рукой на его бедро, погладить неспешно, стиснуть задницу. Я реагирую, не нужно злиться, не нужно психовать, просто пора прекратить эту игру. Я не ёбаный мячик, который нужно бросать об стенку, чтобы тот отскочил обратно. Ему мало. Большим пальцем мне по губам проводит. Надавливает и скользит подушечкой по зубам. Втягивает воздух носом, когда клыки начинают удлиняться, раня, а я вкус его крови чувствую и дурею как пьяный, обхватывая палец губами и всасывая в рот. Мне так вкусно, что затуманивается разум как под сильными веществами. Кровь пары — амброзия, у неё нет противного металлического привкуса. Она терпкая, словно в ней специи. Горячая. Обволакивает и ласкает рецепторы. Абсолютный кайф. Ему мало. Он мой язык пальцем гладит, в себя ногой сильнее вжимает, а я глохну от громкости его зашкаливающего пульса, задыхаюсь от концентрации запаха. Со старта проигрывая, потому что выдержка летит в пизду, её не остается. Ни капли. Тяну его к себе, тяну на себя, пытаясь лечь на спину. Пусть берёт, пусть сжирает, уже всё равно, кто в кого сегодня ночью проникнет, мне нужно ощущение его голой кожи и сорванное дыхание. Гордость растворяется дымкой. Любые из мыслительных процессов со стоном умирают. Только оказываюсь над ним. Не позволяет иного исхода. Напористый. Дьявол… Какой он жадный. Как сильными ногами оплетает… Великая Мать. Жёстко за затылок к себе притягивает, вгрызается в мой рот и слизывает выступившие алые капли. Он подо мной, но ощущение, что даже в этой позиции отымеет с легкостью. — Заставь меня кричать, — требовательный, охрипший. Не понимаю: он меня целует или собой снова метит. — Хочу задохнуться от удовольствия под тобой. — Она и без того всё прекрасно услышит, — хмыкаю, не скрывая ухмылки. Он впервые показывает, что всё же не настолько ему похуй, насколько пытается меня убедить. — Прекрасно, — не отрицает, что вспыхнула ревность. Не отрицает, что хочет, что ведёт взаимно, хотя бы в постели. Тянет с меня бельё, приподнимает бёдра, когда стаскиваю с него мягкие штаны, склоняясь и целуя его живот. Целуя теплую нежную кожу, чувствительную, отзывающуюся мурашками, а он руку мне в волосы запускает, к себе ближе жмёт и подрагивает от каждой ласки. Упрямый, не сопротивлялся бы — я бы одаривал его круглые сутки, посвящая часы его телу, сцеловывая каждую мурашку, слизывая с губ тихие стоны. Он сам всё усложнил до ненормального сильно, а теперь выглядит словно оголившийся провод, искрит эмоциями, что обостряют его запах, делая реакции слишком очевидными. Лиама хочется смаковать. Без спешки. Скользить по телу губами, гладить кончиками пальцев, подчинятся требовательной руке, склоняясь к влажной головке и в рот её вбирая. Лиама хочется целиком обсосать. Не только аккуратную мошонку и член, я обсасываю чуть отёкшую дырку, понимая, что он явно себя в душе растягивал и изначально шёл, чтобы под меня лечь. Обсасываю, зализываю до припухлости соски, пока он об меня отирается, елозит по простыне, волосы рассыпаны по подушке, рот распахнут, а голос его… сорванный неразборчивый шёпот хрипит. Красивый. Чувства делают его в моих глазах идеальным. Таким острым, что, кажется, я могу об него порезаться, а, быть может, уже изранен, исполосован до такой степени, что не прекращает стекать кровь по душе. С ним кайф настолько мощный, что блядски болезненный. И пока его накрывает удовольствием, мне хорошо ни разу не меньше, просто от картинки, что вижу перед глазами. От усилившегося терпкого запаха, от вкуса прозрачных капель, что сочатся из уретры, а я цепляю их языком, растираю по его члену большим пальцем и снова вгоняю в своё горло, взаимно с ним вибрируя, когда начинает дрожать, прогибаясь. Красивый. В моменте, когда чувствует внутри мои пальцы, неспешно поглаживающие гладкие стенки, что в мерной пульсации сжимают, и чем ближе он к оргазму, тем плотнее обхватывают, словно внутрь всосать пытаясь. Красивый. Когда громко стонет, когда дрожащими пальцами стискивает мои волосы в кулак у затылка и кончает, приподнимая навстречу моему рту свои бёдра. Вздрагивая от каждого поцелуя по члену, по внутренней стороне бедра, по низу живота с выступившими напряжёнными венами. Красивый и не понимающий, почему вместо того, чтобы его тело, ставшее мягче пластилина, насадить на себя и выебать, я возвращаю обратно и штаны, натягивая по подрагивающим ногам. И собственное бельё поправляю. Обнимая и укрывая до самой шеи, осознанно отказавшись от секса, потому что, сука, не он стоит во главе угла. Я не хочу просто ебли. Я хочу его целиком. Волк же, вопреки моим ожиданиям, не перечит. Волку в кайф просто от близости пары, от ощущения его тела и концентрированного запаха. — Так неправильно, — сопит мне в шею, пока я бездумно поглаживаю его по пояснице, обводя пальцами ямочки, глажу по крестцу, зная, что даже у рецессивных это безумно чувствительное место. Потому что там должно было быть основание хвоста. — И нечестно, я кончил — ты нет. — Тебе было хорошо? — Спрашиваю тихо, лёжа с закрытыми глазами. Он не понимает, что мне в кайф даже просто вот так быть рядом. Что это своеобразный космос, который пьянит, купаться в запахе его тела и улетать, под звук его частящего пульса и лёгкую дрожь от касаний. Я чувственности хочу, а не регулярного срыва. Срыв уже успел вымотать. Он отталкивает мою нежность и ласку, но хочет получать тело. Только я не грёбаная секс-игрушка. Я не хочу быть для него тупо членом. Мне не нужна эта поблажка. Чтобы вот так свысока позволял себя трахать. — Кайден… — Лиам? — Все так же тихо звучит мой голос. — Ты же хочешь… — просовывает между нашими телами руку, проводит по всё ещё напряжённому члену пальцами, с нажимом, знает как нужно, чувствует реакцию. Хитрый, изворотливый, требующий, чтобы было «дай за дай». Чтобы ни малейшего долга и полный расчёт. Всё, сука, поровну. Ещё бы оргазмы в органайзер записывал, а то не приведи дьявол окажется, что торчит мне парочку. — Хочу, — выдыхаю, приоткрыв глаза, глядя на его нахмуренное лицо. — Тебя хочу. Но не трахать и не подставляться, а просто рядом. Не получать по рукам, когда тянусь, чтобы прикоснуться, нихуя не требуя, просто испытывая тактильный голод. Целовать, не только когда ты меня или я тебя трахаю. Быть с тобой хочу, Лиам. Не членом и не дыркой. А узнавать, проводить время, а не держать себя за глотку, чтобы случайно снова не проявить нежность, которая выплёскивается, потому что есть чувства. — Я же говорил тебе уже… — Лиам, пожалуйста, — его же оружием, а он в лице меняется, каменея в моих руках. Хмурится, в лицо моё всматриваясь. — Останешься со мной до утра? Провожу по припухшей губе большим пальцем, чуть-чуть её оттягивая. Провожу вдоль линии челюсти, запуская руку в волосы, лаская за ухом, слегка массируя. Чувствую ведь, как неосознанно подаётся, как наслаждается, но, сука, всё равно включает сопротивление. Разочарованный. Вероятно, думал, что я от восторга, что он мне даст свою задницу, захлебнусь нахрен и буду, как щенок, от радости скулить и вытрахивать его, вывалив язык. Но нет. Не остаётся. Более того, сразу же отстраняется и уходит. То ли думая, что попробую остановить. То ли радуясь, что не пытаюсь. А мне бы расстроиться, что всё обломилось, но отчего-то внутри ощущение правильности. Удовлетворения. Я не лишил себя сладкого, я показал в очередной раз свои намерения. Я озвучил снова, что мне мало просто секса. Мало. Мне нужно больше. Глубже. Постоянно. И тогда будет и секса до отвала, и всего остального. Это будет естественно. Вкусно и взаимно. А не игрой в одни ворота. Когда я тянусь, но регулярно по морде получаю. Чтобы после короткое снисхождение получить. Он привыкнет к такой модели поведения, решит, что имеет право вот так неприкрыто пользоваться мной, и что-то изменить после будет уже невозможно. Только я хочу по-другому. Пусть сейчас будет тяжело. Меня скоро начнет ломать, и внутрь прокрадутся сомнения в целесообразности совершённого поступка. Но мне нужно вернуть себе себя. Ощутить былую уверенность. Поднять склонившуюся в покорной позе голову. Я — альфа, а не его щенок. Как бы не тянуло, будто огромным магнитом. Я — альфа, а альфа не будет лежать ковриком у ног. Это непозволительно. Как бы не рычал внутри в осуждении волк, он, сука, это тоже понимает. К счастью. *** Мы возвращаемся раньше запланированного срока. По какой из причин последняя выставка у него отменяется, он не стремится рассказывать, просто озвучивает как факт, что собирается менять билеты, и если мы едем с ним, то стоит пойти всем вместе. А если мы остаёмся, то с арендодателем, который, собственно, сдал нам квартиру, разбираться придется нам. Лиам дистанцируется. На утро после той ночи смотрит задумчиво, мне в какой-то момент даже кажется, что он ждёт, что я снова к нему подойду, прикоснусь или потянусь и поцелую или в шею, или в губы, а может и вовсе затащу к себе на колени и обниму, начав ласкать словно смертельно изголодался. Или зажму у стены или окна. Мне кажется, он всем своим видом буквально кричит мне о том, что я пиздабол, и если действительно у меня чувства, то выдержать расстояние буду не в силах. Но весь последующий день я держусь. Держусь и ещё один следом. Мы разговариваем ни о чём. Рассказываем с Лей о походе к татуировщику, о процессе заживления, который, разумеется, не как у людей. Он вполне спокойно спрашивает у неё о том, какой смысл она вкладывала в картины на своём теле, не собираясь рассказывать о своих. Лиам получает много информации из первых уст, при этом выдавая крупицы взамен, о чём говорит мне чуть позднее Лейла, предупреждая, что не собирается влезать со своим «очень важным мнением», но промолчать и не озвучить наблюдения не может. Я дорог ей, и она искренне переживает, видя, как сильно я влюблён. Это задевает и ранит, но девочка хочет, чтобы я был в порядке, в ней слишком чистая и сильная, самодостаточная душа, её волчица гордая и себя любит, настолько, что отказывается страдать по тому, кто добровольно ушёл, пусть его и не гнали. Присутствие Лей меня успокаивает. Оборотень, что в одной со мной упряжке, знакомый множество лет, ни разу не делавший дерьма, а лишь помогавший — отличная компания. С ней уютно. Она знает мои пищевые привычки, она знает меня настоящего, она помнит каким беззаботным ебланом я был, как дразнил и провоцировал. Она вспоминает кривые ухмылки, что стали коронными, блеск сучьих глаз и привычку подмигивать. Смеётся и покачивает головой, рассказывая о девушках в коммуне, что не могли не зацепиться взглядом, называя слишком вкусным ублюдком и мечтая хотя бы одно полнолуние рядом провести. Я всегда знал, что имею спрос в нашей стае, не знал лишь, что настолько большой. Лейла не хочет казаться осуждающей, но я вижу, что её в разы больше устроил бы вариант, испытывай я сильные чувства к кому-то своему, неважно: к ней или другой волчице. Что угодно, только не настолько огромный риск и жизнь на пороховой бочке, когда поблизости зажжён чёртов фитиль. Лиам достаточно взрослый, пусть и немного младше меня. Он кажется в чём-то даже серьёзнее, в подходе, принятии решений, в рационализме, правильных тратах и вопросах экономии. Он рассуждает здраво. Видно, что во многом стал опытен не по собственной воле, что жизнь не всегда была с ним добра, что отсыпала испытаний. А я смотрю на лёгкие тени, что растеклись под его глазами, понимая, что это имеет далёкую от физиологической причину, потому что здоровье у рецессивных пусть и более слабое в сравнении с нами, но, тем не менее, они сильно крепче людей и болеют крайне редко и непродолжительно. У Лиама, что очевидно — а я такое видел часто — стресс. По какой причине? Сказать не решаюсь, делать выводы — тоже. Если я как-то в этом замешан, то ему стоит себя же в первую очередь винить. Я всё, что мог, уже сделал. Озвучил напрямую, что рядом хочу быть, что мне недостаточно просто секса. Мне нужны отношения, ласка, не тупо потрахаться, как столкнуться на поле боя, отдавая себя в его руки или прижимая к разворошённой постели, или любой другой твёрдой поверхности. К нему хочется под бок подползти, утыкаясь в ароматную шею, им хочется дышать, касаться в любое время, чувствовать, что это взаимно. Рядом с ним хочется расслабляться, этого особенного ощущения единения, комфорта, тягучести. Рядом с ним хочется отпускать себя, не натягивать маску, не играть в отстранённость, не скрывать свои чувства. Ему хочется доверять. С ним же что-то действительно серьёзное и стоящее построить. Секс — это прекрасно, удовольствие необходимо в равной степени с чувственной составляющей отношений. Наслаждение, как способ выразить то, что скапливается внутри к другому человеку. Как способ показать, что так хочешь, любишь и нуждаешься, что готов сожрать целиком, жадно лаская руками и губами, слизывая каждый стон языком, прижимая к себе и кайфуя от взаимной дрожи. Это всё потрясающе. Это блядски прекрасно. Дьявол! Я хочу его. Я хочу его до ломоты в теле. Хочу до побеждённого скулежа. Но это не всё. К сожалению. И я понимаю, что, если позволю ему и дальше пользоваться мной как доступной дыркой или членом, в итоге мы не сможем прийти вообще ни к чему. И пусть более чем очевидно, что это сейчас я такой стойкий, а в полнолуние к нему приползу, оттянуть момент моего очередного шага хочется. Хочется дать ему время. Лиам… Страстная натура. Очень. Он умеет поглощать собой, выкачивать из моих лёгких воздух, заполняя своим запахом. Сжирая скудные остатки кислорода с губ, душа глубокими поцелуями, затыкая как чёртовой пробкой. Он умеет удовольствием изматывать. Кайфом насиловать, доводя до предобморочного состояния. Он умеет многое и демонстрирует это в ночь перед отъездом, когда приходит ко мне. И нет больше лёгкой неловкости. Нет медлительности. Нет вопросов. Есть лишь несколько ремней и его желание меня зафиксировать, с горящим обещанием на дне темнеющих глаз, что я об этом пожалею, но в итоге мне понравится. Лиам меня к стулу, что стоит у окна в комнате, пристёгивает, перед этим предусмотрительно раздев. Не касаясь голой кожи пальцами, словно специально избегает касаний. А на руках его поблёскивают тонкие серебряные ободки, как обещание сладкой обжигающей боли, которую он будет вмешивать в странную сессию, полную то ли пыток, то ли удовольствия. Лиам… загадка. Мне нравится видеть его в низко сидящих чёрных брюках. Неизменная классика, только фасон, что намного сильнее облегает, красиво очерчивая и рельефные бедра, и подтянутую задницу, и наливающийся член, что топорщит ширинку, заставляя натягиваться карманы. Лиам безумно сексуален, когда держит зубами резинку, собирая руками свои волосы, и не отводит от меня взгляда. А мне всё, что остаётся — смотреть. Сидя обнажённым перед ним, в очередной раз уязвимым, но, сука — что неудивительно и стало привычным — готовым вообще ко всему. Лиам так сильно похож чертами на волка, что я практически готов у него спросить: неужели он и вправду нихуя не знает о природе своего существа? О том, что мы с ним роднее, чем ему кажется. Мы — дети луны, просто я в себе ношу сильный доминантный ген альфы, а в нём — далеко за задворками — сидит рецессивный волк. И я бы научил его чувствовать звериную суть, я бы показал ему, как бывает, даже если ты не способен становиться зверем, я бы привёл его к гармонии с самим собой, воззвал к его волку, вытащил ближе к поверхности. И пусть не смог бы привести в стаю, иначе нас бы обоих это погубило, я бы примирил его с лесом, я бы пошёл туда с ним, я бы перед Великой Матерью стал максимально честен. Он слишком хорош, и я представляю, каким бы роскошным был его зверь. Гордо держа поднятой голову, глядя уверено. Каким его волк мог бы стать отзывчивым, прогибающимся под ласкающую руку, чувствующим. И мне жаль просто до ахуя, что этот вариант не жизнеспособен. Очень сильно жаль. Лиам ко мне подходит, на корточки присаживается, ведёт обеими руками, широко расставив пальцы по моим разведённым в стороны бёдрам. Отмечает розоватые следы, что оставили обжигающие меня кольца. Гладит их подушечками. Завороженный, словно видит это впервые. А я так по нему истосковался, что просто кайфую от близости, пусть та и причиняет боль, как и понимание, что это своего рода прощание. Потому что стоит лишь нам вернуться, всё довольно быстро и резко схлопнется, это читается на дне его глаз. Он уже всё решил. И моё мнение — как и всегда — нихуя не учитывается. Лиам садист. Ещё и мстительный. Я отказал ему, пусть это не прозвучало прямо, но было понятно из контекста, что тупо трахаться дальше не входит в мои планы. Теперь находчивый мальчик решил утопить в ощущениях, показать, как хорошо нам могло бы быть, если бы я не цеплялся за ненужную надежду на отношения. Или же поставить красивую точку. Пафосную. По всем правилам. Чтобы я после сгрыз себе руки не по локти — по плечи. И выл при полной луне от боли, потому что дебил потерял того, кого и без того не имел. Лиам не набрасывается. Просто трогает. По груди скользит, по шее, гладит и обжигает, любуясь оставленными следами. Лиам тянется медленно, напротив моего лица замирая, выдыхает мне в губы, но не касается. А меня сводит с ума дрожь его пушистых ресниц, чуть более светлых на концах, красивых до ахуя. Сводит с ума лёгкое, заметное лишь потому, что я оборотень, свечение голубых радужек. Я чувствую его волка, где-то там, в глубине, он ко мне тянется так же, как человеческая суть, что в теле оказалась сильнее. Сводит с ума запахом. Блядский Bvlgari, дым сигарет и сладость кофе, который он пил недавно. Я тяну носом, упиваясь этим особым коктейлем, терпкость его природную, особенную совершенно, мускусность волчью и акватический парфюм загоняю поглубже в лёгкие, чтобы остался там навеки, а после фантомно травил, если Лиам больше никогда к себе не подпустит. Лиам может быть разным. Но именно таким он решает мне запомниться, заласкав напоследок. Скользя влажными губами по шее, впиваясь поцелуями и вгрызаясь так сильно, что прошивает зубами кожу. Он не вкладывает в это ничего сверх, но у меня ощущение, словно он навсегда собой метит и присваивает, заставляя горячие выдохи оседать на влажной от слюны и крови коже. Лиам возбуждает, раскаляет добела. Его руки везде, проворные пальцы гладят вдоль ствола, ласкают натянувшуюся уздечку, дразнят повлажневшую головку, массируют набухающий узел. Его руки пытают. Серебро соприкасается с членом, заставляя дёрнуться и шипяще выдохнуть сквозь зубы, увидев в его глазах отражение своих. Лунный свет, которым подсвечены радужки. Только именно этого он и хотел. И когда видит, как клыки прошивают мои губы, подаётся со стоном и слизывает с моего рта кровь, проникая языком так глубоко, что мне приходится голову запрокинуть и позволить ему. Всё, чёрт бы его побрал, позволить. Снова. Дьявол… Его аура впервые так сильно давит, подчиняя, вибрируя словно он ранее её намеренно приглушил. Или же моя восприимчивость внезапно сильнее, ведь пока он вылизывает мой рот, умудряется поранить язык о клык, и от вкуса его крови я начинаю утробно рычать, как, сука, оголодавшее животное слюну его пить и целовать в ответ почти агрессивно. Это не просто вкусно. У меня сносит крышу нахрен. Я становлюсь полуадекватным пульсирующим месивом, которое подрагивает от каждой ласки, но вместо сладких стонов с моих губ срываются хрипы вперемешку с рычанием. И я мог бы ёбаные ремни разорвать, стоит лишь дёрнуться немного сильнее. Подобные путы для альфы — тончайшие бинты. Сраная вата. Ничто. Таким волка никогда не остановишь. Знающего о своей сути рецессивного — тоже. Лиам член мой облизывает, склоняясь и удерживая на поводке взгляда, скользит языком по стволу, зализывая мини-ожоги от колец. Чередует боль с лаской. А я различаю на его чёрных, как сама ночь, брюках наливающееся влажное пятно. А я чувствую его густеющий концентрированный запах. Он так сильно фонит запредельным возбуждением, что у меня кружится голова и кажется, что он первым взорвётся, так и не дождавшись моего оргазма. Лиам останавливается у самой грани. Смотрит, как тяжело покачивается мой член и на живот падает, пачкая прозрачной смазкой. Смотрит, как сорвано я дышу, насколько беспомощно и хрипло. Он дрочит мне уже не менее получаса. Доводя до края и останавливаясь, заставляя сжимать с силой зубы, впиваться в губы клыками. А сам подаётся и кровь мою слизывает, в поцелуе стонет, но, сука, молчит. Дьявол! Ни единого слова! Он не просит и не приказывает, не умоляет и не пытается проучить. Он просто заставляет меня становиться по-настоящему безумным, а волк внутри предательской сволочью молчит. Молча же наблюдает, пусть я и чувствую, как ему это по вкусу, но он закрывается от меня эмоционально, прекратив душить силой невероятных чувств и откровенных желаний. Он указывает мне красноречивее некуда, что то… что чувствует человеческая часть моего существа, ни разу не меньше того, что чувствует альфа. Это успело выйти за пределы просто влечения и влюблённости. Это не тупо страсть. Это, сука, любовь. Такая что всего раз и до момента, пока не примет в себя земля, как в утробу. Лиам словно примеряет демоническое обличие. Изводит нас обоих, а я в шаге от того, чтобы освободиться и его завалить, когда в сотый раз не позволяет кончить, рот свой мучительно красивый, мучительно умелый, мучительно сладко ласкающий отстраняет от израненного члена. Тонкая кожица довольно быстро после колец заживает. Хватает считанных минут, чтобы исчезло жжение, которым он раз за разом награждает. Тонкую кожицу он всасывает в рот, тянет зубами, прикрывает глаза и сжимает собственный член, словно пытается сдержаться, ровно так же, как и я, балансируя на грани. А я забыл, когда в последний раз моргал. Настолько пристально на него глядя, что испытываю дискомфорт в глазницах. Я забыл, когда вообще настолько глубоко вдыхал каждый ёбаный раз, заполняя себя всего изнутри, купаясь в его запахе, ахуевая. У меня давно ни единой связной мысли не осталось. Я подчиняюсь лишь по той простой причине, что ему это безумно нравится. Иначе давно освободился бы и прекратил изображать бездействие. Я подчиняюсь, потому что таким увлечённым вижу его впервые. Настолько отданным процессу. Подчиняюсь, потому что он начинает снимать с себя брюки, подходит ко мне, за затылок к своему члену притягивает и стонет так громко, что слышит точно не одна лишь Лейла, слышит весь ёбаный дом, вероятно, и целый квартал. — Детка, — выдыхает, щёку мою гладит которую натянула головка, а я на него поднимаю глаза. — Ты такой красивый сейчас, — гладит мои губы, что растянуты вокруг его члена, ласкает кончиками пальцев уголки, двигает навстречу моему рту бёдрами. — Освободи себя, ты же можешь, — проговаривает одними губами, на которые я смотрю как под гипнозом и разрываю ремни, что удерживали мои запястья. — Боже… — Хрипит, когда бёдер его касаюсь, собственнически притягивая ближе. — Трахни меня пальцами, растяни, — просит, ставит одну ногу между моих бёдер для удобства, шумно выдыхает, когда облизываю свои пальцы и начинаю разминать его тугую дырку, поглаживать, массировать, прежде чем внутрь ввести. — Ты взял смазку? — Я не планировал трахаться, — прикусывает нижнюю губу и на пальцы сам насаживается, навстречу подаваясь, головкой по моему рту скользя. — Я хотел сравнять счёт, заставить тебя скулить и вымаливать оргазм, а после красиво уйти. — Что изменилось? — Прикусываю чувствительную кожу внизу живота, проходясь широким мазком языка, зализывая обиженное место. — Слишком сильно тебя хочу, — выглядит уязвимо. Выглядит честным, что редкость. Выглядит сдавшимся, пусть и в данный конкретный момент. Момент его слабости, где он показывает, что не настолько холодный, сдержанный ёбарь, который стремится вытрахать, но не открывает створки своей души, не пуская и в застывшее словно камень сердце. — Это не соревнование, Лиам. Там, где есть чувства, не должно вестись ёбаных счетов. — Кайден… — Чувства, Лиам, в них нет ничего страшного, я не требую твоих, но прошу — мои прими. Они есть. И как бы ты не отталкивал, не отстранялся и что бы сейчас не решил, этим сексом прощаясь, я так просто отказываюсь сдаваться и уходить. Я не оставлю попыток, слышишь? — Кайден, — выдыхает, и сводит вместе брови, а член его под моим языком дёргается. Твёрдый, рельефный, вены проступают лишь сильнее. — Неси ответственность за того, кого приручил, — сверкаю на него глазами. Чувствуя покидающее глотку рычание волка. Он согласен со мной на три сотни процентов. А в глазах пульсирует магическая сетка, реальность расчерчивает, в ушах начинает шуметь каждый его сорванный выдох. — Я не хотел. — Я знаю, — дёргаю на себя, заставляя оседлать бёдра, притягивая за затылок и глубоко целуя, прекращая этот диалог. Чувствую его руки, что скользят по плечам и шее обжигающе-острой лаской. Чувствую, что ещё немного и, сука, кончу. Так и выходит. Пока он елозит так идеально на мне, пока двигает задницей и трётся, у меня срываются остатки выдержки, что летит стремительно в бездну. Проникать в него по собственной сперме, чувствуя плотный обволакивающий жар его раскалённых от трения мышц — что-то невероятное. Я кончил, несомненно, это было прекрасно, только облегчения не принесло. Он изводил меня не менее часа, во мне столько скопилось, что одним единственным оргазмом резерв не опустошить. Я хочу его — я его получаю, а из глаз сыплются чёртовы звёзды. Проникать в него, слыша терпко-сладкое «детка, ещё» — удовольствие на грани сознания. Я не отдаю себе отчёт в происходящем. Всё настолько порывисто и стихийно, что я не успеваю отмечать наши передвижения. Вот он на мне, а под нашими телами скрипит бедный деревянный стул, скользит ножками по полу с характерным скрежетом, вот Лиам вжат в холодную бетонную стену, обклеенную какими-то типичными обоями в сраный цветочек. А я, удерживая его тело на весу, проникаю глубоко и плавно в его задницу, целуя цветочные губы и шепчу запрещённое: — … люблю. Он ничего не отвечает. Но стонет особенно громко, вжимает лицом в свою шею, сжимая до боли в корнях мои волосы на затылке. Я трахаю его всё быстрее и резче, пока не начинает умолять повязать и затопить его спермой. Он похож на безумца. Похожи мы оба. И когда я чувствую, что еще немного, самая капля и снова взорвусь, опрокидываю на постель, входя до самых яиц, проталкивая в него узел и замираю, пока Лиам подо мной ёрзает-ёрзает-ёрзает, то насаживаясь сильнее, то с узла понемногу соскальзывая. Удовольствие оглушительное. Оглушающее. Его руки болезненно-прекрасные. Он меня царапает, кольцами следом обжигая, словно наказывает. Прогибается, раскрываясь сильнее, сжимая мои бока коленями. Кончает на моём члене, кончает, запрокидывая голову, стонет, словно в бреду, а между нашими телами так влажно, а воздух настолько пропитался смешавшимся запахом, что я от восторга готов как в припадке глаза закатывать. Мы не останавливаемся до рассвета. Могли бы… Но мои руки к его телу тянутся. Я целую бездумно, к себе притягиваю раз за разом, покорно прогибаясь, когда к моей заднице подбирается. Принимаю внутрь, позволяю в который раз управлять, словно марионеткой. Мы не останавливаемся. В итоге вообще так и не укладываясь спать, а с утра Лиам выглядит как никогда стервозно-довольным, встречая за завтраком тёмный взгляд женских глаз, что по нам обоим скользят, но без лишних комментариев. Что Лиам хотел ей показать или доказать, известно лишь ему. Лей как бы и не претендует, отлично понимая, как выбор волка работает. Потому для нас — оборотней, такие людские финты — смешное сотрясание воздуха и напрасная трата нервов. Выёбываться, безусловно, можно. Кто запретит? Но зачем, если лишнее? Мы не останавливаемся, принимая после завтрака душ. Вместе. Где долго, очень долго целуемся. А после идём сразу же на автобус. Где Лиама вырубает, стоит лишь в глубокое кресло рядом со мной присесть. А Лейла, за моей спиной замерев, разговаривает со Стивом, договариваясь о том, чтобы он нас встретил, потому что срочно нужно в лес. И я слышу обоих. Не слышит Лиам. И руку не отдёргивает, когда я переплетаю наши пальцы, неспешной лаской поглаживая. Лиам спит все два часа, которые много дольше, чем мы должны были потратить из-за небольшой пробки на выезде из Ванкувера. Дорога до Сквамиша приятная, ощущения космические, когда он рядом, а тело всё ещё от полученного удовольствия гудит. Лиам спит, а во мне растёт уверенность, что у нас всё получится, нужно просто чуть больше усилий приложить. Он уже покоряется мной, как вершина горы, я карабкаюсь и раню себя, оставляя кровь и пот, но нельзя сказать, что нет ни единого сдвига. Он спит, а волк вторит мне в согласии, волк чувствует, что в его паре пробуждается необходимая нам взаимность, а значит не стоит опускать нос. Нужно бороться. Дьявол. Бороться! И я буду. Бороться ради этих отношений, бороться за моего строптивого мальчика, бороться даже если придётся с тысячами. Я ради него и для него убью сотни, сука, миллионы, разорву голыми руками. Я не позволю разлучить, стоит лишь ему ответить согласием. Похоже на план. Подаёт голос волк. Похоже на действительно стоящий план, поддерживаю. *** Лейла — святая. И я решаю её отблагодарить, подарив большой набор эфирных масел, что она так любит. Мягкий красивый халат и маску для сна. Потратиться приходится прилично. С учётом того, что я заменил раковину, и мы только вернулись из поездки, лишних финансов нет, теперь уничтожены и запасы на «чёрный день», и мне срочно нужно найти подработку. Но не проявить уважение и не оказать знак внимания Лей не могу. Неправильно это, когда так искренне и безвозмездно помогают, а ты лишь эгоистично берёшь, нихуя не давая взамен. Лейла — умница. Мне жаль, что у нас всё так криво вышло, жаль, что она оказалась в эту опасную ситуацию вмешана, жаль, что приходится пользоваться ей, но выхода, к сожалению, нет. Лейла ждёт меня, когда спустя пару дней после приезда, я прихожу от Лиама, к которому ходил поужинать, и пусть тот выставил меня за порог после секса, не позволив остаться на утро, я всё равно считаю это сдвигом. Маленьким, даже крошечным, но он прекратил бить меня по рукам, пусть и сказал мне глядя в глаза: — Я начал тебя ревновать, а мне это не нравится, детка, и как бы ты ни брыкался, нам нужно будет вскоре всё прекратить. Лиам не перестает напоминать о сроке годности таки начавшихся отношений. И — о, Великая Мать! — он наконец-то признал, что они между нами есть. Но… Дьявол! Он рвётся всё прекратить, потому что становится неравнодушен, всё усугубляется, всё становится слишком непростым. Лиам рассказывает о печальном опыте отношений, которые оставили в нём неизгладимое впечатление. Он любил, не сказать, что до безумия сильно, но это чувство его изранило, потому что он открыл своё сердце, в которое после плюнули желчью. Не даёт ни имён, ни подробностей, упоминая лишь, что это была милая девушка, с которой они вместе росли. Однако близость, даже родственность душ, что ему казалось, основное в подобных отношениях, положение не спасли. Она его бросила, не забыв упомянуть о том, что в нём нет далеко играющей перспективы. Лиам — по её мнению — бесполезный, одинокий, не самый красивый и чересчур трепетный, чтобы вызывал желание что-то продлить. Она хотела софитов, имея броскую внешность, рвалась в моделинг, и у неё выходило довольно недурно, если верить его словам. Лиам был словно камень, что мог утащить её, остановить, ну или хотя бы замедлить. Он никогда не любил быть в центре внимания, считая, что себя откровенным интровертом, которого заставляют излишне с остальными коммуницировать. Они были разными. Но для него этот случай стал показательным. Не побоюсь этого слова, роковым. Лиам не умеет переживать боль. Он с ней не справляется. Чувствительное нутро, пропитанное одиночеством, подёрнутое показным безразличием, ждало шанса на реабилитацию. Но проблемы с доверием и страхом привязанности с каждым годом лишь становились сильнее. И он выбрал для себя единственно-возможную модель отношений с другими. Никаких обязательств, пара встреч, пара недель, пара месяцев, если оказалось чересчур круто. Секс, много секса, много удовольствия, много ничего не значащих совместных вещей и никаких обещаний, зато честное предупреждение на старте, что долго это не продлится. Он готовил своих любовников к тому, что не подпустит ближе, чем посчитает нужным. Никто особенно сильно пересекать выстроенный барьер и не стремился. Я для него аномалия во всех смыслах. — Ты слишком красивый для животного, детка, слишком, запредельно красивый, и это так испугало тогда у двери. — То есть, если бы я оказался уродом, ты бы оставил меня умереть? — Острое желание разрядить обстановку вынудило изобразить ухмылку. Пусть его слова и приятно согрели. — Нет, я занимаюсь животными не потому, что это приносит отличный доход, а по велению сердца. Я не способен пройти мимо чужой беды. — Я буду в беде, очень страшной, если ты меня оставишь, — становясь внезапно серьёзным говорю, а он замолкает. Он открывается мне во вторую встречу после Ванкувера. Я всё ломаю. Излишняя искренность, неуместная откровенность, снова загоняют его в панцирь. Он только-только приоткрыл его, оголив на минуты пульсирующее уязвимое нутро, как резко захлопнул, изранив мои смелые, потянувшиеся к нему пальцы. И в этом есть часть моей вины. Я слишком неуклюж в сердечных делах и не умею двигаться филигранно, выверено, дозировано и правильно. Он подпускает. Не гонит. Но я вижу, как печально мерцают его глаза, я чувствую грусть, которой Лиам окружён, и не хочу его ранить. Мы сближаемся. Я стараюсь быть осторожнее, прислушиваясь к советам Стива, принимая помощь Лейлы, и устраиваю показательный поцелуй посреди коммуны с ней, как бы не рычал в протесте волк, и не скручивало меня словно в спазме, я делаю это, чтобы угрозу от нас хотя бы на какое-то время отогнать. Пусть и понимаю, что этот фарс — не вечен. Вопросы появятся. И я проебусь. Рано или поздно. Но закономерно. Затуманенный любовью разум, поплывший волк, засорённые мысли, вязкие и разрозненные, посвящены лишь одному-единственному человеку. Кроме пары меня не волнует вообще ничего. Что замечает даже вечно зацикленная на себе мать и пытается вывести на разговор, который я довольно грубо обрываю. Кайл вызывает отвращение. Своими попытками сдружиться с Морин он похож на противного прилипчивого мелкого щенка. Слабого и очень глупого. Им пользуются, выведывая что-нибудь обо мне. Им пользуются, заставляя делать грязную работу. Им, блять, пользуются, о чём я узнаю, когда замечаю, что сдвинуты мои вещи, в которых кто-то рылся. И при всём том, что к матери у меня нет ни крупицы уважения, она хотя бы чужие личные границы никогда не пыталась пересечь. Да и младший придурок даже не озаботился маскировкой запаха. И мне бы его прижать за горло, спросить, в какие игры он решил поиграть, но тратить на него ни время, ни силы не хочется вообще. И без того хреновая связь становится ещё тоньше. Он завидует. Я раздражаюсь. И пусть не хочу, чтобы его прикончили, в случае чего не брошу и помогу, но в остальном… Кайл меня напрягает. И я, не кривя душой, могу заявить, что лучше не иметь брата вообще, чем чтобы у тебя был вот такой. Бесполезный и бесящий. Ни разу не родной. Лиам соглашается на очередное свидание. Снова бутылка пива. Только теперь купленная им оленина, что приятно удивляет, и его обещание, что это будет самое вкусное, что я когда-либо ел. И я ему верю. Потому что самый вкусный для меня — в первую очередь — он. Я в любви. По самые волчьи уши. Мои чувства удваиваются, утраиваются альфой, который с интересом наблюдает, прекратив давить, и эта долгожданная гармония внутри, делает меня сильно стабильнее, что отмечает и Лей, и Стив. Я в нежности утопаю, прекратив себя сдерживать, ищу близости с Лиамом, притягиваю к себе, заходя в его кабинет в конце рабочего дня, и неспешно целую, гладя по тёплой коже, обнимая и обещая в следующий раз сожрать. Просто встречаю его с работы, проводя до двери, вжимаю в неё, слизывая сорвавшийся стон с цветочных губ, оставаясь, если просит, или исчезая, видя в голубых глазах очередной протест. Я учусь не давить. Пытаюсь встать в его положение. Действовать более плавно, но не отказываясь от своих слов, что я так просто не сдамся и никуда не исчезну. Я обобью его порог и добьюсь в итоге взаимности. Его добьюсь. Я упиваюсь им. Приходя с розой на тонком стебле, касаясь упругим бутоном его улыбающихся красивых губ, нашёптывая комплименты, окружая собой с осторожностью, желая ему сладких снов, спрашивая, как прошёл его день, каким было без меня утро, если он не позволил остаться, отправляя за дверь. Он не возмущается. Но оборону держит. Всё чаще звучат отравленные слова о том, что пора остановиться. Лиам отношений, серьёзных отношений, не хочет и твердит, что будет потом лишь больнее обоим. Мы ведь уже взрослые люди, нам нужно всё прекратить. Мы разные. Во мне больше животного, а он — человек. Это смешивание видов. И мне стоит огромных усилий, чтобы промолчать и не огорошить новостью о том, что он занимается самообманом, и у нас общий ген, просто внутри меня он доминантный. Мне так хочется выдохнуть в его губы «ты же моя дельта, моя пара, моё всё, прекрати, мы с волком тебя выбрали», но я не говорю ничего. Проглатываю очередное напоминание о недолговечности связи и ухожу, чтобы после снова прийти. Лиам похож не на волка — на попугая. Кажется, чем ближе мы становимся, тем громче звучит уже ставшая до оскомины знакомой песнь. Я не спорю, в данном случае спорить глупо, особенно если он, видя все перемены, видя, как нам может быть хорошо, вопреки всему не меняет своего мнения. А чуйка мне говорит, что есть что-то ещё. Я упускаю запудренным чувствами мозгом важные детали, которые помогли бы пазлу сойтись. Я что-то не вижу, а оно находится перед носом. Ослеплённый им, погружённый в мир чувственности, наслаждающийся близостью, проёбываюсь. Лей же говорит, что пыталась унюхать что-то, даже пошла на контакт с Морин, но не нашла ничего. В попытках поговорить с Эм лишь поняла, что та стала слишком нервная и начала Лейлу избегать. Но при прямом вопросе от меня Стиву по части того, в порядке ли всё у них и вместе, и по отдельности, получив пожатие плечами и ответ, который в целом устроил. Если вспомнить ситуацию, в которой живёт друг. И ничего, блять, не предвещает. Всё стабильно хуёво. Лиам — заезженная пластинка, что говорит: «пожалуйста, просто уйди, нам обоим потом станет легче», а после стонет, прогибаясь в моих руках, прижимается тесно и не отпускает. Я игнорирую его слова, прихожу раз за разом. Прихожу и когда его вижу, сердце заходится, разгоняя в теле и кровь, и магию. Я игнорирую правду. Я отказываюсь её видеть. Я на нём помешан, от любви свихнулся, накрывает так плотно, что без него я дышать тупо отказываюсь. Ничего не маячит на горизонте. Мы могли бы тянуть вот так, пока я бы не переломил не то, что месяцы — годы. Главное было сохранять осторожность. Остальное приложится. Я стабильно трудился, зарабатывал бабки, приносил ему приятные мелочи, начал следить больше за внешним видом, отмечая, как остро он реагирует и сам срывается. Я рвался к нему. Дьявол! Я продолжаю рваться. После прошедшего полнолуния, смывая с себя пот и кровь, натягиваю вещи и едва ли не бегу в город. Заскочив по пути в цветочный, чтобы снова взять самую идеальную розу для моего идеального строптивого мальчика. И в предвкушении стучусь уже по привычке в его дверь. Предупредив заранее, где буду пропадать около суток, услышав пожелание насладиться охотой с легкой соблазнительной улыбкой. И от того мой шок лишь болезненнее выгрызает разом огромный кусок души, когда его дверь открывает другой человек. Ёбаная макака. Тот самый придурок, которого когда-то Лиам трахал на собственном столе в кабинете ветеринарной клиники. В длинной майке. Не своей. Всё ещё хранящей запах сраного Bvlgari и табачного дыма. Ёбаная макака, что удивленно вздёргивает бровь и спрашивает омерзительно писклявым манерным голосом: — Милый, ты кого-то ждал? К тебе пришли, ну или ошиблись дверью, — переводит на меня глаза тошнотворно-болотного цвета, а я в шаге от того, чтобы, не выясняя обстоятельств, просто убить. Альфа рычит. У альфы встаёт шерсть дыбом. Он скалится и разгорается в нечеловечески сильной жажде устранить это недоразумение, что стоит напротив. Альфа беспощаден, он словно кувалдой ебашит мне в висок одну-единственную мысль: «мой-мой-мой-мой-мой, он мой, только мой, ничей кроме, не позволю, убью-убью-убью». У меня на глаза налипает алым пленка. Пульсирует реальность, я очень стараюсь себя сдержать, но понимаю, что ещё секунда, и вместо цветочного стебля переломаю уёбка, что не должен здесь быть. Ещё секунда, и удлинившиеся когти полоснут по его тонкому горлу, я просто вырву ему глотку к хренам, не оставляя шанса спастись. Альфа в ревности сгорает. От боли сжимается всё внутри. Я вижу следы на теле этого мелкого недоразумения. Засосы, рассыпанные по выпирающим ключицам и шее. Зализанные яркие губы. Он свеже вытрахан, скорее всего в несколько подходов. И тут не может быть иного расклада, всё красноречивее некуда и понятно без лишних слов. В ревности сгораю я. Когти прошивают ладони. Меня от убийства сдерживает лишь понимание, что если я уебу долбоеба напротив, Лиам станет недоступен навсегда. Он не простит. А ещё он всё же безжалостная стервозная сука. Не смог уговорами, решил пойти проторённой дорогой. Поставил перед фактом настолько омерзительным образом. Лиам появляется в одних спортивных штанах, с влажной кожей и пахнущий лишь гелем с ароматом сраного моря. Никаких других примесей и даже если бы я захотел понять, как давно они трахались, унюхать теперь не представится возможным. Потому что феромоны человека очень слабые. Вода и мыло их уничтожат. Это не рецессивный или оборотень, что метит концентрированно. Я не хочу даже ничего спрашивать. Вообще ничего. Пусть и множество слов успело сбиться в ком, что застрял в моей глотке. Не проглотить. Не протолкнуть слюной. Перекрыло нахуй. Я не хочу выяснять. Выяснять нечего. Мне только нужно посмотреть в его глаза. Понять: зачем, почему настолько жестоко? Я ведь просто его любил. Так как умел. Я просто его хотел. До одури сильно. Я не навредил ему ни единого раза. Не причинял боль. Я его любил. А он поступил как мразь. — Я ведь говорил, Кайден. И лучше бы он решил, как и я, промолчать, потому что эти слова словно гвоздь, что проникает мне в висок. Больно. Очень больно. Грудина распарывается, словно у него вдруг выросли острые когти, и он полосует ими не до мяса — до костей. Мгновенно. Мне кажется, что мои лёгкие заполняет кровь. Что сердце разрывает на ошмётки. Мне кажется, что меня сейчас раскроит на составные части, я сорвусь и устрою кровавую баню, о чём пожалею потом. Мне кажется, я у его двери погибаю, отступая на шаг, хотя, скорее отшатываясь, с застывшим на его лице невидящим взглядом. И самый первый шаг оказывается самым сложным. Дальше — проще. Меня сметает с лестницы, словно в спину гонит ветер. Хочется обернуться, но жалко вещей, а ещё не стоит так откровенно светиться. Стая не виновата в том, что я полюбил, а волк выбрал не того человека. Перед стаей я и без того виноват смертельно, нарушив законы, считая, что имею на это право. Но сбросить эту отравляющую меня энергию куда-то нужно. Дать волю волку, пролить кровь. Только не человека — животного. Мне нужно в лес. Мне нужно ощутить ласкающий шерсть ветер и завыть вместе с альфой, пытаясь выплеснуть эту боль. Мне нужно… потому что к подобному, даже в самых страшных предположениях, я был не готов, напрасно доверившись и считая свою пару в разы лучше, чем она по итогу оказалась. Я не знаю, как связь и собственно выбор работает с рецессивными, но судя по тому, в каком пиздеце оказываюсь, спрятанный в глубине его сути волк меня всё же не прочувствовал так же сильно. Поэтому пойти на измену смог. А значит для Лиама всё и вправду было просто ничего не значащей интрижкой. С красивым, уникальным, сильным существом. Запоминающийся опыт. Который он оборвал, всё же оставив за собой последнее слово.

Конец первой части.