Нейромедиатором по струнам души

Либо ему действительно совершенно похуй на то, кто ошивается рядом со мной, и какое отношение ко мне имеет, либо Лиам у нас невъебенный мастер выдержки. Вежливый, мягко улыбающийся, не побоюсь этого слова — обходительный, в момент, когда я притаскиваю с собой не только сумку с вещами, которые мне понадобятся в поездке, но и спутницу, что отправится с нами. Лейла — Лиам. Лиам — Лейла. Обмен взглядом, полным интриги и любопытства, лёгкий прищур и слабое мерцание тёмных, как прожаренные до хруста семена подсолнечника глаз, что оттенены едва заметным золотистым сиянием, которое бьёт изнутри её хрупкого тела, давая понять, что волчица носит в себе мощную древнюю магию. Лей он не нравится, я вижу это с первой же секунды. Нравится ли она ему? Невозможно понять. А понять хочется. Очень сильно. Лейла — Лиам. Рукопожатие. Непродолжительное. Мягчайшее. Я вижу, что он едва сжимает её длинные пальцы, скорее просто деликатно касается. И если он похож на заинтригованного и со слишком ярко горящими любопытством глазами исследователя, то у Лей ощетинивается зверь, обсыпая чувствительную кожу мурашками, реагируя очередной вспышкой золота в тёмных глазах — благо не рычанием. И если её гамма не в восторге от встречи, то альфа внутри меня беснуется ещё больше, откровенно протестуя против подобных знакомств. Желая без каких-либо компромиссов изолировать любимого человека, не подпуская к нему вообще никого. Волк ревнив. Запредельно. А ещё его раздражает, что фокус у Лиама будет размазан и на одной лишь нашей скромной фигуре не зафиксируется. Лиам — Лейла. Вопросов нет. Ни с одной, ни с другой стороны. И если подруга, теперь уже просто подруга, посвящена в детали поездки и наших с Лиамом отношений, то мой милый ветеринар не знает вообще ничего, и было бы логично — на его месте — спросить, что всё-таки происходит, но он молчит. Я тоже не спешу сыпать информацией — для начала наблюдая, а уже после собираясь смотреть по обстоятельствам. Если ему нужны ответы, с его уровнем любопытства он не сможет не поинтересоваться. Не выдержит. Лейла… Лейла-Лейла, провокаторша с горячей кровью, которая не пытается лишний раз прикоснуться, но всегда выбирает место рядом со мной. Что в целом логично, ведь Лиам — чужак, а ещё он — несмотря на рецессивность — не часть стаи, а это несколько усложняет для неё взаимодействие. Но… Дьявол. Волчица всё очень усложняет, наполняя пространство вокруг нас напряжением, пропитывая неуместной неловкостью, и уничтожает ощущение уюта, которым меня всегда накрывало рядом с Лиамом. Лейла насторожена, я вижу, как она постоянно принюхивается, но не спешит что-либо говорить, однако, зная её много лет, прекрасно считываю беспокойство и непонимание, которым наполнены тёмные глаза, взгляд которых встречаю и без слов спрашиваю: в чём причина перемен, произошедших в ней. Лей всю дорогу смотрит в окно, держа на коленях сумку, прижимает её к своему телу и становится всё более растеряна, но, вероятно, не собирается открывать рот, пока мы не окажемся только вдвоём, и это раздражает, пробуждая херовое предчувствие. Лейла отказывается по приезде идти с нами в приют. На территории огромного старого здания проходит ежегодная благотворительная выставка-соревнование собак. Где собираются в одном месте и профессионалы-кинологи, и просто любители-собаководы. Чтобы обменяться опытом и определить лучших представителей пород. В особенности для дальнейшей племенной работы с конкретной породой, для поддержания её чистоты и престижа. Со слов Лиама, выставки чаще всего не просто развлечение, а возможность получить оценку родословной питомца, титул для престижа и последующего разведения, показать животное, сравнить с другими, ещё и кубок или приз получить в копилку, что добавляет очков в шкале ценности конкретной особи и её родословной в последующем. И меня, откровенно говоря, никогда подобное не интересовало, но, видя как активничает и действительно искренне рвётся в этом участвовать Лиам, молча следую за ним, внимательно осматриваясь по сторонам. Крайне неожиданное открытие номер один: приют, в котором Лиам вырос, почти на две трети состоит из рецессивных. Разных возрастов и видов. Я насчитываю не менее тридцати потенциальных волчат. Ещё с десяток кошачьих. Парочку медведей и самых обычных человеческих детей. И номер два: среди воспитателей ровно такая же картина. Причём они прекрасно чувствуют, кем именно я являюсь, всматриваясь в мои глаза пугливо и насторожено, но не пытаясь выгонять или бежать в панике, якобы ненавязчиво ускользая из поля зрения. А я смотрю в сторону активничающего со щенками Лиама и чувствую холодок, что скользит скоплением мурашек вдоль позвоночника, потому что подобное слабо похоже на что-то обыденное. И что здесь, чёрт бы его побрал, происходит — нет ни единой мысли. Кто эти дети? По какой причине они торчат в приюте, а не в стаях собственного вида? Мы принимаем рецессивных, если они не имеют физических увечий и дефектов, которые никак не исправить. Мы выращиваем таких сирот: брошенных или просто найденных — не важно — и даём им и пищу, и кров, как своим, и защиту. Знают ли эти дети, кем являются? Откуда такое скопление оборотней на пару сотен квадратных футов? Их растят обычными детьми? Тогда для чего здесь рецессивные взрослые, которые прекрасно осведомлены о своём гене, иначе не учуяли бы моего волка? И если Лиам поддерживает с ними связь — даже после того, как вышел за ворота приюта в день своего совершеннолетия — может ли он быть в курсе собственного вида, но красиво изображать несведущего? Который, якобы подогревая своё любопытство исследователя и подпитывая природную тягу к знаниям — выспрашивает, узнавая ответы не в теории, а напрямую у носителя доминантного гена. Что за пиздец?.. Если он всё знает, то как допустил, чтобы я тут оказался и увидел всё своими глазами? А если не знает, то он ровно такой же отлучённый от семьи и стаи щенок, как и десятки детей, находящихся в стенах старого здания, какого-то хуя лишённых благ проживания в коммуне. Не чувствующие своей инаковости, не тянущиеся к Великой Матери, не чтящие ни лес, ни луну. И теряющие слишком многое. Какое же, сука, дерьмо. Дерьмо редкостное. Мне дико видеть такое скопление рецессивных детей. Мне дико от понимания, удивления, страха в глазах взрослых женщин, которые не убегают, но им очень хочется это сделать, я чувствую, как наполняется паникой их запах. Они растеряны, потому что у меня такие же — как у них — голубые глаза, что указывает на примеси в крови. Но во мне волк доминирует, а у них — в спячке, и это сбивает с толку. Потому что я — альфа с глазами рецессивного. Мне дико, я всю чёртову выставку не могу найти покоя, и в кои-то веки рад тому, что Лиам слишком занят судейством и выставлением оценок, проходящим соревновательные задания псам, и крайне редко обращает на меня внимание, разумеется, не замечая во мне перемен. А волк глухо рычит. Волк мою подозрительность топчет когтистыми лапами. Царапается внутри, готовый болью наказать за сомнения в паре. Альфа недоволен, его не устраивает, что я позволяю себе обвинительные мысли, пусть и обвиняю не сказать, что в чём-то смертельном, потому что у молчания Лиама могут быть сотни веских причин, а дать ему какие-то гарантии и помочь себе доверять я не мог. И не смог бы, даже если бы сильно постарался. Мы знаем друг друга несколько месяцев. Я обрушился нежеланным подарком небес на его голову, заставляя ухаживать и лечить раны, спасать мою жизнь, терпеть присутствие, а после ещё и навязчивость. Мы знаем друг друга — в рамках глобального течения времени — всего ничего. Плевать, как часто трахались, это вообще не повод впускать глубоко внутрь. В конце концов, я с Лейлой намного дольше и чаще занимался сексом, знаю её более двух десятков лет, видел, как она росла и зрела, но если у меня спросят: какая у неё мечта, цель по жизни и самое горячее желание — не найду ответа. Разве что отмечу то, как яростно она рвётся из пут, которыми её оплетают Морин. Любит тату, так же, как и я, обожает тушёную оленину и лосятину, не в восторге от охоты, и имеет темперамент на зависть многим. На этом мои познания заканчиваются. Что говорить о Лиаме, с которым мы находимся или раздельно, или в постели? Где не время говорить — время чувствовать. Тут тупо недостаточно лишь наблюдения, чтобы узнать настоящего человека, чтобы вычленить неподдельное. Слишком мало мелочей: типа приюта, в котором он рос, или того, что мечтает поколесить по миру и любит животных. Недостаточно того, что он любит плавно и глубоко трахать в горло, жадно следя взглядом полном тёмного, но такого узнаваемого голода, а когда кончает — запрокидывает голову и крупно вздрагивает несколько раз. Всем своим потрясающим телом. Недостаточно, что я узнал о его заморочках по поводу правильного приготовления стейка, вплоть до того, что он тыкает бедный кусок мяса щупом, проверяя до градуса температуру, бесконечно поливая ароматным маслом со специями, а после еще и соусом, сервирует по всем правилам. Лиам у нас за здоровый образ жизни: правильное сбалансированное питание и подобранная программа физических нагрузок, режим и биодобавки ежедневно, как по часам. Только при всём этом, он совершенно не отказывает себе в том, чтобы много и часто курить, игнорируя как факт, что с кончика сигареты ему под ноги слетает пепел, который я уже не раз слизывал с его чуть прохладных ступней, сцеловывал горечь с длинных пальцев. Я исследовал его тело много и жадно, в те моменты, когда он позволял. Даже если захочу, не смогу забыть о маленьких шрамах на длинных пальцах: один, что всегда привлекает моё внимание, и второй, что прячется в складке кожи. Как и структуру его мягких волос. Гладкость кожи, каждое очертание ярких рисунков на теле. До дюйма вылизанный мной член и яйца, каждую морщинку чувствительного и слишком быстро становящегося припухшим сфинктера. Помню, я всё помню, каждое совместное мгновение. А очертание его губ смогу нарисовать с закрытыми глазами и, кажется, высчитал примерное количество длинных ресниц… Но, блять, я… дьявол!!! Я не знаю, что в его душе. Где подлинность? В словах о том, что он бежит от привязанности, потому что когда-то было слишком больно? Где искренность? В тихих стонах и бессвязных словах с просьбой взять его жёстче, наполнить, напитать, отдавая себя до последней капли, всего без остатка? Или в категоричном отказе признавать, что как бы он не бежал от меня, как бы не напоминал, отношения всё же начались? Вопреки его нежеланию. Где истина? В расширенных от удивления глазах, когда он увидел, что яркие радужки у человека, что рядом с его дверью истекает кровью, идентичны тем, которые были у пса, жившего бок о бок целый месяц? Или в его спокойном и последовательном поведении, когда он меня в теле зверя к себе — без тени страха — привёз? Лечил, следил, водил с собой как питомца, смотрел порой чересчур пристально… И кончил на морду? Понимая, кто я? Или всё же был не в курсе, кого подобрал? Где правда, блять? В любопытных вопросах? Или в голодном взгляде, когда касался губами узла, на узел же насаживался, широко разводил бедра, позволяя себя вылизывать, и стонал бесконечно громко и сладко, отдаваясь остроте ощущений? Он слишком падок на эксперименты? Или на самом деле давно и очень подробно в курсе происходящих в нашем мире вещей, научившийся с возрастом филигранно скрывать это, играя свою роль просто потрясающе? Не заподозрить. Особенно влюблённому и целиком помешанному на нём волку. Дьявол! Альфа рычит. Вибрации скользят вдоль позвонков, я не хочу надумывать сверх того, что уже не кажется нихуя ни открытием, я не хочу обвинять его хотя бы в чем-то. Обвинить его по сути-то и не в чем. Он мог сказать. Мог не говорить. Некритично. Просто игра эта сбивает с толку. Игры нет, придурок! Волк бунтует. Больно сковывает спазмом мышцы, болезненный же удар проходит по ментальным блокам. Альфу — что хочет защитить пару — нахуй не остановить, он жесток и бескомпромиссен. Тогда объясни мне, как он сумел здесь вырасти и не узнать, кто он на самом деле? Почему он поддерживает с ними связь? А после восемнадцати регулярно наведывается и участвует в жизни приюта? Ещё и близко общается с воспитателями и воспитанниками этого места. Если он нихуя не в курсе, что несёт в себе рецессивный ген, то зачем всё это? Объясни мне, как такое возможно: не чувствовать зов луны, не чувствовать собственный вид, не чувствовать вообще ничего, делая вид, что остаёшься обычным человеком?! Ведь даже я чую его волка, который запрятан внутри, и тот ко мне тянется! Ты же чуешь его, блять, ты же сам всё это видишь, какого хуя тогда? Орать внутри собственной головы попахивает диагнозом. В висках пульсирует боль, по телу горячими волнами, раскалёнными, словно магма, словно плёнка под кожей, разливается магия. Альфа заставляет замолчать, не провоцируя насильственное обращение, но намекая, что он в шаге от срыва, потому что я перехожу черту. Альфа слеп. Глух. Слишком доверчив. Альфа перед парой слаб. Он отказывается идти против собственной природы, против вложенных в него инстинктов, он готов ломать меня, если придётся, но не допустит Лиама обвинить. Пусть я и не пытаюсь делать из него откровенного урода. Но то, что крутится в голове, меня мало радует. А ещё красноречиво указывает на то, что близость мне привиделась. Выражение о том, что секс — не повод для знакомства, начинает играть новыми гранями, открывая мне истинный смысл. В то время как я открывал себя, сука, настежь — он просто брал то, что в руки идёт. Пользовался моим телом, трахаясь об меня, трахая меня же. Он вычерпывал из подвернувшейся возможности максимум. Грех отказываться, когда так настырно предлагают. Дерьмо… Не могу успокоиться. Не нахожу себе места. Всю дорогу до снятой нами квартиры просто молчу, Лиам же не лезет с расспросами, вероятнее всего успев от живого общения слишком сильно устать, замотался на выставке и желает лишь нормально поесть, а ещё дольше пары часов поспать. Не могу стабилизировать своё состояние. Чудом не срываюсь, когда, выйдя на балкончик, в ожидании приготовленного Лиамом ужина, решаю проветрить и без того весь день бывшую на свежем воздухе голову, и ко мне подходит настороженная Лейла. Говоря то, что становится пиком пиздеца, разъёбывая меня окончательно. — Мне показалось, что я ошиблась. Видит Великая Мать и не даст соврать, я весь день об этом молчала, но ошибки быть не может. Когда до этого я чуяла его феромоны на твоём теле, узнать было сложнее, но даже тогда закрались подозрения. Но стоило оказаться с ним лицом к лицу и втянуть полный букет, его парфюм, примесь табачного дыма, геля для душа, каких-то сухих трав и твой запах как шлейф, как картинка встала на место мгновенно. — Просто скажи прямо, Лей, не юли, — прошу, сжимая поручень на балконе, глядя с высоты седьмого этажа на простирающийся красивый город. Никогда не любил подобное, но отрицать, что множество горящих огней — красивое зрелище, будет глупо. Пусть мне и ближе, роднее… лес. — Я слышала его запах на Морин. — Невозможно, — выдыхаю едва слышно, а она втягивает шипяще воздух, когда видит, как по моим рукам от кончиков пальцев появляется шерсть. Видит, что волк начинает забирать контроль, волк из меня рвётся. Она не дура, прекрасно знает, как реагирует альфа, да и не только альфа, а бета, если обвиняют в чём-то его пару. Это опасно и может быть очень болезненно. В такие моменты совершенно неважно, какого пола обвинивший — важнее прозвучавшее. А ещё — потенциальная угроза. Угрожать паре волка может лишь смертник или глупец, что в целом одно и то же. — Я не знаю почему, я не помню, на всех ли троих или на ком-то одном, и когда мы вернёмся, попробую понаблюдать и уловить ещё раз его запах, вдруг получится. — Решила пойти более сложным путем, да, Лей? — Голос предательски хрипит. Мысли алым маревом затянуты. Я не способен это контролировать, моими губами говорит волк. — Не получилось мягко. Не смогла проломить феромонами. Тёрлась как одержимая рядом, Стива подговорила, на поездку напросилась, чтобы потом начать разделять, клеветать, обвинять незаслуженно, в надежде, что мы сорвёмся и уничтожим его, а когда появится относительная свобода от пары, ибо та мертва, снова лечь под нас? Серьёзно? Настолько грязно играешь? — Великая Мать, у тебя не осталось ни капли здравого рассудка. Ты подохнешь из-за него. Не смогли ничего сделать Морин — так сгоришь от чувств к тому, кому нахрен не нужен, идиот. Опомнись… — Шипит в ответ на моё рычание, смотрит горящими золотом глазами, обострившаяся, клыки успели удлиниться и теперь ранят её губы. Шипит тихо, слишком отчаянно, слишком зло для той, кто хочет манипулировать, а я как бы не отрицал очевидное, как бы не задерживал волк дыхание, запрещая, не чую лжи от неё. Не чую страха. Ничего кроме вспышки ярости и беспомощности. Я не чуял лжи от Лиама. Волк проламывает барьеры, громко звуча внутри моей головы. И прямо у него о том — знает ли он о рецессивности гена в крови — никто из нас не спрашивал. Добавляет следом, пока я молча выслушиваю, отсутствующим взглядом глядя перед собой. — Послушай, альфа не признаёт как факт, что такое могло произойти. Альфа, что запечатлелся, слеп, но ты всё ещё можешь рассмотреть в моих словах логику, Кай, пожалуйста. Да, он это скрыл. Но не обманывал нагло и прямо в глаза. Волк даже не пытается слушать Лейлу, пока она ждёт мой ответ на прозвучавшее, альфа заполняет мне голову множеством картин, где сыграть Лиам просто не мог. Иначе он непризнанный гений. И мастерство его актерской игры на настолько высоком уровне, что стоит удавиться от зависти и в срочном порядке отвезти его в Голливуд — они явно звезду потеряли. Яркую, уникальную, идеальную. Волк бьёт по ментальным оболочкам, вгоняет в меня острыми иглами громкость стонов, распластанного подо мной тела, пронзительных взглядов, и дрожь — как самую честную реакцию тела. Остановись. Или я тебя остановлю. Сам. Лучше быть рядом с ним прирученным животным, чем неблагодарным и недоверчивым партнёром, который лишь говорит о чувствах, а когда происходит что-то странное, мгновенно поворачивается спиной. Не допущу. И я ему верю. Не поверить волку — что живёт и доминирует внутри — довольно сложно. Сопротивляться бесполезно. И я благодарен Лейле, которая отступает, когда я молча ухожу с балкона и, натянув самую фальшивую из улыбок, захожу на кухню, чтобы сесть за стол и завести непринуждённый разговор. Мне сложно. Сомнений слишком много. Ровно столько же нестыковок в происходящем. Я могу сколько угодно соглашаться или не соглашаться с волком, но если и вправду от Морин пахло моим Лиамом, то либо на него из-за меня вышли, и это определённо причина для паники, и нужно будет действовать. Либо мой мальчик знает сильно больше, чем говорит, и как вывести его на признание — нет ни единой мысли. Как и то, что его может связывать не с кем-то там левым, а с Морин? Мне сложно. Мясо на язык ложится, словно бруски дерева, вкус чувствую слабо, в мыслях утопая, с трудом слова Лиама улавливаю. Играть никогда не стремился и не любил, но начать засыпать его вопросами будет глупо, или спугну и никогда так и не дотянусь до истины, или он из жизни моей исчезнет, а я к этому не готов. Даже если он лгал, вернее скрывал многое, пока мы оба живы, есть шанс всё исправить и выяснить. Главное, чтобы он не начал снова гнать. А я подозреваю, чую… что стоит нам вернуться в Сквамиш — прозвучат в очередной раз роковые слова, только теперь уже окончательные. Мне сложно. После ужина и неспешно скуренной им сигареты благодарю за вкусную еду и двигаюсь в душ, чтобы смыть с себя смесь чёртовых запахов, которых налипло слишком много, и они насилуют чувствительный нос. Сложно… отчаянно Лиама хотеть и пиздец беспомощно себя чувствовать. Красноречивая слабость. Перед ним. Снова нарушенная гармония внутри, конфликт и непонимание с альфой. Из-за него. Клубок чувств, словно темнеющая отравленная кровь, что вытекает из прошитого аконитом-влюблённостью сердца. Это больно. Почти мучительно. Как и не услышать, погрязнув в мыслях, отдаваясь шуму воды, как открывается створка душевой, и моей спины касаются не пальцы — тёплые губы. Стопроцентно горькие после сигареты, но впитать их вкус порами я не могу. К сожалению. Он снова исследует моё тату, каждую деталь обводит языком, скользит от бедренных костей к рёбрам, с нажимом проводит по бокам и ныряет к груди, ближе притягивая. Лиам ниже на полфута, незначительно, но чувствуется. И член его мажет мне по бедру, он трётся им, давая ощутить, как возбуждается с каждой секундой, как ярко разгорается и хочет. Меня хочет. Меня. Сейчас. И это для волка главное. Самое важное. Об остальном он запрещает мне думать. А я как бы не метался внутри, не могу не реагировать, прикрывая глаза и отдаваясь ласке его умелых рук, влажных ласкающих губ и твёрдого стояка, что то и дело между ягодиц скользит. Трётся-трётся-трётся. Покусывает мои плечи, скребёт ногтями по груди, гладит вдоль ствола член, прижимая его к моему животу. Трётся, а у меня — не спасает даже вода — его запах в носу, налипает на слизистую и дурманит. Его близость отключает малейший мыслительный процесс, прогоняет вместе с моим волком, что рычит, отбрасывая со злостью сомнения лапами. Трётся. Дьявол. Как же он откровенен в своем желании. — Хочу тебя трахнуть, Кайден, очень сильно и очень глубоко, — хрипло шепчет мне в шею, небольшой щетиной царапая кожу, что от прикосновения горит. Пальцы в кои-то веки без колец, как и нет на нём ни цепочек, ни браслетов. А я уже почти сумел полюбить эту боль от каждой ласки-касания. Проникнуться и начать считать особой специей. Потому что чувства к нему — сами по себе — нечто слишком болезненно-прекрасное. Ассоциация с серебром всплывает сразу же. — Позволишь? — Спрашивает, проводя пальцами по пояснице, призывая короткой лаской прогнуться, упираясь в кафельную стену. И немедля касается влажной от воды и геля для душа дырки. Гладит, надавливает, вводит со старта два пальца до костяшек сквозь сопротивление мышц, прекрасно знает ведь, что даже если причинит боль, она очень быстро исчезнет. А я слишком привык, что секс с ним всегда сопровождается различным жжением. То от серебра, то от спешки и его лихорадочных ласк, и едва ли не грубости в самом начале, пока тело адаптируется от проникновения. Привык настолько, что его пальцы в густом геле, который не предназначен для секса, вместо дискомфорта, будят то самое тягучее удовольствие, что разливается по венам, натягивая в напряжении мышцы. Он не изводит, не тратит слишком много времени, не настроен на долгую игру, и пальцы очень быстро заменяет член, который слитным движением, с напором, прошивая едва ли не насквозь — проникает в меня. Насаживает, тянет на себя за бёдра, и в данный момент разница в росте нам скорее помогает, чем наоборот. — В тебе так горячо, детка… — стонет в моё плечо, всасывает кожу, гладит по низу живота, вдавливает свои твёрдые пальцы и начинает двигаться, всё больше с каждым проникновением растягивая, растрахивая мою задницу. — В тебе всегда так туго, — хрипит и резче вбивается, а я глаза прикрываю, упираюсь локтем в стенку, в предплечье лбом вжимаясь, и сорвано дышу, прогибаясь сильнее и встречая его толчки. Это хорошо. Это очень хорошо. Это очень правильно. Волк всё ещё злится, но упивается вместе с тем кайфом, оставляя свой поводок и позволяя мне немного расслабиться, прекратив окатывать волнами магии, что перекатывается под чувствительной кожей. — Обжигаешь собой, раскалённый, такой гладкий внутри, так ахуенно чувствуешься, боже… — Выдыхает и вгрызается в мою кожу, ударяя бёдрами и таки выбивая из меня стон. И руки его, Великая Мать, его руки не устают гладить, сжимать и к себе притягивать. Пальцы по члену скользят, пальцы узел массируют, я в ощущениях тону, эмоциями захлёбываясь и мечтая, чтобы он кончил глубоко у меня внутри, пока меня уничтожает оргазмом. Накрывает слишком стремительно, никаких пауз и передышек, считанные минуты совершенно животного траха, пока он скользит во мне, при этом не прекращая ласкать, безумно быстро подводят к пику. Реальность рассыпается. Под веками ярчайшими вспышками её засвечивается, как на старых некачественных снимках. Я чую, как альфа на волне экстаза раскрывается, как он тянется к сути Лиама, как призывает к себе волка у него внутри. И блядски-прекрасно ощущать мгновенный отклик. Как и блядски-странно, что Лиам это никак не комментирует, только стонет в мою кожу, всё ещё находясь внутри, всё ещё на волне удовольствия плавая. И блядски-неправильно молчать, но альфа угрожающе рычит и запрещает, а я решаю повременить и понаблюдать, вдруг всё не так, как кажется. Вдруг приснилось или привиделось. Или произошедшее за последние месяцы, или последняя пара-тройка часов. И блядски-тошно от того, как много надежды и оправданий внутри, и ни капли ёбаной логики, которую, вероятно, чёртов Bvlgari к хренам вытравил, оставив лишь остатки поплывшего влюблённого мозга. *** — Кайден, пожалуйста, — этот грёбаный тон голоса, пропитанный недовольством, заставляет — в который раз — почувствовать свою исключительную навязчивость, когда утром четвёртого дня нахожу Лиама за кухонным столом в съёмной квартире Ванкувера. Он курит рядом с распахнутой створкой и что-то увлеченно печатает второй рукой, изображая максимальную занятость. Мне же деть себя, по сути, некуда, я приехал чтобы провести с ним время в других декорациях, наивно полагая, что это может нас сблизить и что-то изменить, показав ему, что мы способны выстроить что-то в разы серьезнее простого перепиха под настроение. Он привлекает меня не просто внешне, меня тянет к нему как к человеку, пусть и раздражает парочка нюансов типа постоянного то «иди сюда», то «пошёл к чертям, надоело». Я мешаю ему. Это заметно. Он не привык с кем-то делить жилплощадь, что легко читается по раздражённым реакциям, когда видит забытую вещь в ванной или мелочь, которую можно было бы проигнорировать в быту. Типа влажных капель рядом с умывальником или неубранной в шкафчик, уже высохшей посуды. Лиам — одиночка, остро реагирующий на вмешивающихся в его распланированную жизнь людей. И сколько бы я не наблюдал, эти шероховатости чужой личности заставляют недоумевать, потому что закономерно напрашивается множество вопросов. И один из них: а как он тогда в приюте столько лет прожил? Вспоминая это время с теплом, а не леденящей душу дрожью? Там ведь не было как такового понимания личного пространства. Там личного нет ничего вообще, всё является частью собственности государства, на территории которого построено учреждение по временной или долгосрочной передержке детей-сирот, отказников или просто попавших в сложную жизненную ситуацию. А Лиам утверждает, что прожил там до совершеннолетия, ни разу не быв никем усыновлённым. А после приюта прилежно учился и вот теперь работает на благо братьев наших меньших. Образ милого сочувствующего мальчика, у которого эмпатии достаточно много, чтобы тянуться помогать тем, кто слабее, временами будто отслаивается. Пусть его страсть к животным я вижу отлично, но всё равно нет-нет да какие-то детали выпадают. Как, например то, что приют его населён такими же рецессивными, как он, рецессивными же — в большинстве — дети там и воспитываются. И я, блять, не поверю, что это чистая случайность, как и то, что руководство не в курсе подобных вещей. Будь там всего парочка воспитанников со скрытым внутри геном, я бы махнул рукой. В конце концов, одну или две-три иголки, крайне легко спрятать в стоге сена. И после, если не пытаться целенаправленно их отыскать, елозя по сену задницей или прибегая к более радикальным мерам — сжигая, ты на иглы, скорее всего, никогда и не наткнёшься. И окажись в приюте парочка рецессивных и воспитатель, я бы прошёл мимо подобного явления. Но их там преобладающее большинство. И реакция взрослых на моё присутствие была более чем очевидна. И это странно. Очень странно. Только что ещё, какие чёртовы тайны может скрывать Лиам, мне даже страшно представить. Пусть и верить в то, что он двуличный, лицемерный и ищущий выгоду, не хочется совсем. Я заранее оправдываю, пытаясь выискать действительно важную причину его молчания. При этом совершенно не понимаю, зачем было позволять мне приехать с ним, ведь если он знает, кем является, то стопроцентно понимал, что это смогу учуять и я. Лиам ведёт себя странно. На остальные выставки с собой не зовёт, скорее даже настаивает на моём отсутствии, аргументируя тем, что они для очень узкого круга пафосных элитных собаководов, на закрытой территории одного из спонсоров, что материально поддерживает приют, в котором когда-то сам воспитывался. И мне кажется, что я нихуя не ошибусь в предположении, что товарищ в курсе, кому помогает, быть может являясь вообще одним из них. И это странно вдвойне. Лиам выглядит неприятно отстранённым. И мне даже кажется, что оттолкнёт и не позволит поцеловать перед уходом, когда притягиваю к себе, запуская в длинные волосы пальцы, и, зафиксировав в этой позе, склоняюсь, влажно, жадно, глубоко проникаю в приоткрывшийся рот. Я хочу его постоянно. Постоянно же сдерживаюсь. Тянусь к нему, не могу иначе. И винить бы альфу, только не один он подыхает от нужды в близости. Я тоже — вместе с ним — подыхаю. К сожалению. Иду на поводу у чувств и желаний, касаясь тёплой кожи пальцами, касаясь губами, вдыхая концентрированный запах, прикрыв от кайфа глаза и игнорируя, в который раз, примесь стылого раздражения, что вычерпываю помимо табака и сраного Bvlgari. Это тяжело, это пиздец полный, когда ощущаешь реакцию и взаимность его тела, но при этом нутром чую сопротивление, которым он пропитан насквозь. И отталкивает он лишь сильнее, чувствуя мою мягкость, нежность, тактильность, что слишком хуёво поддаётся контролю. Эмоции выплёскиваются. Это неизбежно, с учётом чувствительности волка. Эмоции душат, и их хочется с себя стряхнуть, а голову вытрясти. Но альфа же, сука такая, попросту не позволит. Я от Лиама теперь не смогу ни сбежать, ни отказаться. Хотя в моменты отчаянной слабости хочется. Где-то очень глубоко внутри подёргивает тот самый отравленный нерв, который начинает понимать, почему Стив так поступил. Понимать и отчасти — пусть это и неправильно — завидовать. Лиам вместо того, чтобы становиться ко мне хотя бы чуточку теплее и ближе, узнавать друг друга, постоянно находясь рядом, проникаться глубже и чувствовать — наоборот отгораживается, отстраняется, закрывается словно ширмой, прячется за стену отчуждения. Шаг за шагом, пока я иду к нему навстречу — он отступает назад. Дьявол! Он как осознавший, что сотворил, пятится, понимая, что пёс, которому помог, привязался, а ему питомец без нужды. Уходит, ожидая, что зверь не станет перебирать лапами в его сторону, что смирится, что оттоскуется и отболит. Лиам игнорирует то, что чувствами управлять могут лишь избранные, если могут вообще. Лиам, когда я тянусь за прикосновением, указывает мне — как псине — на блядское «место», и это начинает не просто раздражать — злить. А испытывать настолько беспомощную злость я не привык — привык действовать. Я прекрасно — а главное: с первого раза — понимаю, когда меня без слов посылают нахуй. Красноречиво глядя, жестами, реакциями, симбиозом кучи мелочей. Не понимает волк. Я тоже пытаюсь закрываться, отгораживаться и беречь своё ноющее сердце. Тщетно. Пробую сдерживать порывы и не давить его присутствием, лишними прикосновениями, не упоминать тему чувств, прекрасно видя, что те не взаимны. А эмоции проглатываю, проглатываю обиду, ведь не один лишь я допустил происходящее между нами, и как бы Лиам не гнал, как бы не указывал на дверь, он действиями ни разу не показал, что на самом деле этого хочет. Я приходил к нему, подгоняемый нуждающимся волком, рвался к нему, желал стать ближе вопреки всему, сопротивляясь тяге, но проигрывая. Лиам же вопреки тому, что твердил про последние то ночь, то раз… стоило мне оказаться рядом — сдавался. Я прекрасно всё, сука, понимаю. Но всё равно тянусь к его длинным тёплым пальцам. Невесомо касаюсь небольшого шрама рядом со складкой кожи, поглаживаю его подушечкой, лаская, словно и вправду смогу стереть. Сгладить этот несущественный маленький изъян. Заставить исчезнуть чужую оплошность. Вновь пробуждается нежность, выплёскивается влюблённость подобными жестами. Я милым быть не привык, не привык угождать, не привык быть внимательным. Оттого вдвойне дико искренне хотеть, искренне проявлять эмоции подобными вещами, искренне-искренне-искренне… А ему похуй. А его не трогает совершенно. Я мешаю ему. Это заметно. Только вместо того, чтобы не реагировать — стискиваю челюсть едва ли не до хруста, когда руку не выдёргивает резко, но убирает, чтобы прервать контакт. Не грубит, но тут и без слов понятно, что ему нахрен не нужно всё это. Он избегает излишней тактильности. Мы либо трахаемся, либо не должны касаться друг друга. Я не могу просто обнять его. Я не могу поцеловать без какого-либо контекста. Если мои руки на его теле, то я обязан до конца дойти. В ином случае не приближаться. И эти ёбаные рамки уже успели утомить. Я прекрасно всё осознаю. Всё более чем прозрачно и очевидно: если человеку не вкатывает, то смысл себя мучить? Он и не мучает. Это я прилип к нему, как влажный, слегка подгнивший и потерявший товарный вид лист, валявшийся без дела поздней осенью. Или как кусок фекалий, что оказались на подошве ботинка. В обоих случаях контакт нежеланен, от него стремишься избавиться. Но дерьмо же прилипчиво, оттирается хреново, вот Лиам у нас и страдает. Бедняга. Вероятно, сразу его приманила новизна, привлекли новые ощущения, любопытство толкнуло испробовать, какой же оборотень на вкус, ведь шансы крайне малы снова такого встретить? Захотелось с исследовательским интересом выяснить, какой же я внутри, чем от обычного мужика отличаюсь? Узнав про размер, загорелся тем, чтобы узнать, насколько кайфово мой член в своём теле чувствовать? С узлом ведь. Только довольно быстро понял, что сюрпризы себя исчерпали. Анатомия схожая, отличается лишь одной-единственной деталью. Экспериментировать особо не с чем. Удивляться тоже не сказать, что есть чему. Лиаму наскучило, не могло быть иначе. Ведь не появилось желание это продлить, не проснулись чувства, не потянуло углубить отношения. Значит, не стоит драгоценное время тратить. Я вижу отстранённость Лиама, которую мог не замечать ранее, проводя все отведённые нам часы в постели, переключаясь на ощущения, прогоняя мысли, потому теперь его поведение в глаза бросается слишком ярко. И вот уже который день кряду чувствую эти зудящие, сканирующие, продолжительные задумчивые взгляды в свою сторону. Он смотрит, зачем-то смотрит и что-то ищет или решает какие-то сложные задачи внутри своей головы, возможно думает, как послать более заковыристо, чтобы до меня дошло наконец-таки. А я как придурок тщетно пытаюсь вычерпать в глубине его бесконечных глаз хотя бы что-то, хотя бы чёртовы крупицы. Понимая, что попытки мои обречены. Так хочется, чтобы в нём мелькнуло что-то в разы большее, чем банальное влечение и снисхождение к моей симпатии, после того неуместного признания. Но я не вижу нихуя, кроме того, что ему нравится моё тело, но не нужно всё остальное. Я, наконец, прекращаю себя обманывать, трезво глядя на ситуацию, призывая к этому поплывшего от чувств волка. И будь мы сейчас в Сквамише — давно ушёл бы домой и не отсвечивал на горизонте, ясен хуй, что альфа в полнолуние притащил бы обратно, но у меня было бы время всё переварить. Но сорваться и истерично бежать из Ванкувера, обижено поджав хвост, демонстрируя, как меня задевает прохладное отношение… не стану. Тем не менее, несмотря на то, как подёргивает словно нарыв внутри, омрачая и без того далёкое от радужного настроение, всё равно иду к нему на контакт. Первым. Всё равно раз за ёбаным разом, словно чрезмерно любвеобильный и откровенно тупой кот, получаю в ебало от хозяина. Ногой. Лезу, потому что хочется, блять, хочется до одури, хочется до чесотки на органах, до зуда в кончиках пальцев, до спазмов в глотке. Мне нужен его вкус и запах, ощущение тёплой кожи и близость. Мне. Нужно. И я не могу себе двадцать четыре сраных часа в сутках отказывать. Но… Попытка прикоснуться к его руке, погладить по выпирающим костяшкам, приласкать — тоньше чем у меня — запястье и переплести наши пальцы, просто так, без какого-либо подтекста, просто побыть рядом, просто в тишине вот так замереть, просто ощутить эту близость… Обрывается его звучным: «Кайден, пожалуйста», «Кайден, не сейчас», «Кайден-Кайден-Кайден». И меня впервые за всю жизнь, за все двадцать шесть лет раздражает собственное имя. И я молча ухожу. Чтобы позже вернуться снова. Устав кругами по квартире бродить, всматриваться в далёкую полосу горизонта, представляя, что где-то в той стороне лес. Мечтая там оказаться. Ощутить в длинной шерсти ласкающую руку ветра и отдаться единению с природой. Это бы меня успокоило. В городе ни сдержать, ни успокоить меня нечему. Но… Попытка обнять Лиама, пока он курит у распахнутой оконной створки, пройтись тыльной стороной ладони от оголённого предплечья к шее и обратно, оплести со спины руками, перехватить поперёк торса. Пройтись мягкой лаской вдоль рёбер и вжать в себя его тело… самую малость. Уткнувшись в макушку лицом, ощущая эту очаровательную разницу в росте, наслаждаясь ей, и не скрываясь вдыхая с мягких ароматных волос его одурманивающий запах, вдыхая чёртов Bvlgari, смешанный с горечью дыма, забивая им до отвала лёгкие… Обрывается тоже. — Кайден, пожалуйста. И если уход Лиама от прикосновений — неоднократный причём уход — я хаваю молча, убирая руку, удаляясь в другую комнату, успокаивая бунтующее нутро и скулящего волка, то, когда он в моих объятиях напрягается, благо не выворачивается и не вырывается — не успеваю, да и не хочу контролировать сорвавшееся с губ рычание. Я могу сколько угодно понимать, по какой причине он это делает — не понимает волк. Упрямо отказывается это делать. Болезненно слабый и откровенно уязвимый, слишком зависимый. Его жажда аномально сильна, и потому он стремится быть как можно ближе к паре. Нуждающийся, словно стоит вопрос жизни и смерти, а я иду на поводу у альфы, не могу иначе, меня кроет не меньше, и доводы разума утекают словно вода сквозь пальцы. Я вместо того, чтобы отстраниться и свалить подальше, понимая, что снова раздражаю вниманием и близостью — вжимаю Лиама своим телом в подоконник. С тихим грудным рычанием вдыхаю с его волос, ноздри трепещут и раздуваются, а я, подняв глаза выше его головы, встречаю глубокий взгляд в оконном отражении. И не удивляет то, как сильно налились мои радужки, становясь ярче и мерцая от бьющего изнутри лунного света. Не удивляет, что удлинились клыки, и теперь царапают мне губы до крови. Не удивляет, что он заворожен открывшейся картиной и, замерев, рассматривает. А я не хочу его испугать, потому убираю с желанного тела руки, укладывая ладони по обе стороны от его бёдер на подоконник. Я не хочу нечаянно ранить и слишком сильно давить. Только он своими действиями ранит меня намного сильнее, чем я мог бы сделать это когтями. Разумеется, по чистой случайности. Мне бы ухмыльнуться, продемонстрировать свою физическую, превосходящую его силу. Красноречиво показать, что если бы я захотел, то мог бы принудить ко многому. Дьявол! Я мог бы. Вжать, жёстко зафиксировать, переломить сопротивление, прогнуть. И Лиама, и его спящего в глубине волка. Я мог бы, чёрт бы его побрал, и какая-то часть меня чудовищно сильно этого хочет. Лиам чересчур откровенно ходит по самой грани моей выдержки, провоцирует раз за разом сраной недоступностью, а потом приходит сам то в душ, прижимаясь со спины, обжигая поцелуями, жаля укусами, нашептывая слишком откровенные, слишком порочные желания, практически требуя мгновенно прогнуться и дать. То оказывается в моей постели к утру, когда я решаю специально не трогать его, игнорирую зов тоскующего волка, тренируя силу воли и стискивая в кулаках подушку, перебарываю чёртов порыв — засыпаю, пусть и с трудом. А Лиам — сука непостоянная, именно тогда и приходит ко мне. Я рвусь к нему — он отступает, но стоит лишь сделать шаг не навстречу, а в противоположную сторону — как он оказывается рядом, и эта ёбаная непоследовательность сводит с ума. Свела уже. Мне бы собраться, закрыться, натянуть привычную маску с минимумом демонстрируемых окружающим эмоций, снова стать обострившимся, резким и почти нелюдимым. Огрызаться и думать лишь о себе и горстке близких. Мне бы взять себя в кулак, стиснуть до боли, пока всё по пизде не пошло окончательно. Мне бы вернуть себя, потому что, сука, потерян как щенок, плутаю в кромешной темноте, слишком густой, смолянистой и душащей, мне бы на запах из тупика выйти, но блядски зудит грёбаный Bvlgari в носу, запахом Лиама забиты до отвала лёгкие, пропитаны и как бы ни пытался из пут сокрушительных эмоций вырваться, в итоге всё равно у ног его оказываюсь. Рядом с ним выдержка рассыпается в крошево. Маска с лица стекает, словно жидкая, оголяя то, что видеть никому не стоило бы. Я нестабилен. И это полный пиздец. Чувства меня испытывают, опуская на самое дно. Незнакомые, сильные, пробирающие, проникающие так глубоко, что я и не догадывался, что в принципе на такое способен. И приходится карабкаться за глотком кислорода, потому что волк — существо, любящее землю, воздух. Не воду — она его губит. Я в дизморали, ибо, во-первых, чувства мои не взаимны, а, во-вторых, я не умею с ними справляться. Как и не научился правильно реагировать на причину своего состояния. Лиам провоцирует, а я ведусь, потому что опыта в подобном попросту нет. Опыта нет и у волка. Мы новички в мире чувств и ощущений, настолько сильных эмоций и безумного по своей силе наслаждения. Мы с альфой, в принципе, скорее дикие, чем социально-адаптированные. Прожили большую часть жизни в лесу среди волков, у нас не так и много контактов было. Обычных, самых обыденных, мимолетных, бытовых контактов с теми, кто ничего не знает о существовании моего вида. Я себя чувствую в скоплении людей — как это было в первый день по приезде на той выставке-соревновании — некомфортно. В постоянном напряжении думая о том, как бы острой реакцией не навести на подозрения о том, кем я являюсь, поставив под угрозу свою стаю. И без того нарушил один из важнейших законов, усугублять и пускаться во все тяжкие не хотелось бы. Мне бы показать Лиаму, что я не блядский питомец у него на побегушках. И не буду волочиться следом, опустив голову и не оказывая сопротивления. А помимо волчьих инстинктов в моём теле, есть ещё и гордость, человеческий разум, самоуважение, и унижаться, тыкаясь умоляюще в его ладонь носом, пока он ей же бесконечно меня отпихивает и прогоняет… не стану. Мне бы задать множество скопившихся вопросов, вылить на него подозрения, как ушат ледяной воды, вывести на откровенный разговор, вынудить ответить подробно и последовательно, но… Вместо логичного и необходимого — в нашем случае — удерживаю взгляд травмирующих меня голубых глаз, а после отталкиваюсь руками от подоконника и ухожу. Снова. Это тяжело — отравленным его запахом, уязвимым и жаждущим, делать вид, что не тянет. Это тяжело — находиться даже просто через стенку. Тяжело, когда позже приходит Лейла, и от неё пахнет моей любимой вырезкой оленины. Она предлагает натушить мяса с лесными грибами в красном вине и с тимьяном, а я, развалившись в кресле рядом со столом, наблюдаю за процессом, чувствуя внимательный, сканирующий взгляд сбоку, и нихуя не понимаю в этой усложнившейся жизни. Не хочу знать, к чему это хреново скрываемое недовольство с его стороны, которое я — словно мембраной — чувствую кожей. Как и прекрасно чувствую, как он бесится по изменившемуся запаху его тела, пиздец злится, когда тяну носом воздух, встречая его потемневшие глаза, не пытаясь делать вид, что слепой дебил. Только не собираясь ничего с этим делать. Потому что Лиам сам всё усложняет. Именно из-за него всё — что происходит между нами — похоже на поле, только не с минами, что подорвут мгновенно, а с замаскированными капканами. Они нанесут глубокие, рваные кровоточащие раны и обездвижат. Что в чём-то даже хуже, чем сиюминутная смерть. — Попробуешь? — Спрашивает Лейла, и это настолько привычно, что успокаивает, потому что возвращает в спокойное время, когда меня не трогало ничего вообще. Я просто жил, просто функционировал. И провоцировал сам, а не вёлся как дебил, не зависел и не сгорал от тоски и нереализованных, нерастраченных чувств и эмоций. — Кипяток, не обожгись, — зачерпывает небольшой деревянной ложкой мясо с подливой и подносит к моему рту, когда встаю, чтобы оказаться ближе. — Ещё тимьяна? Перца? Вина? Ты хочешь в этот раз поострее? — Кинзы добавь, с остальным достаточно, — пробую, разжёвывая пиздец горячую, почти готовую оленину. Волокнистое, сладковатое, безумно вкусное мясо приятно дразнит рецепторы. Я бы с удовольствием съел его даже сырым. Чтобы из куска сочилась кровь. Впился бы удлинившимися клыками в сочную мякоть и с тихим рычанием пережёвывал, наслаждаясь. Сырое мясо — особый вид кайфа. Особенно, когда свежайшее и ещё тёплое. Великая Мать… — От тебя пахнет диким кабаном, ты где покупала вырезку? Не помню, чтобы в обычных мясных лавках такое продавали. — Она и не обычная, её держит один из рецессивных, который в курсе предпочтений собственного вида, — пожимает плечами, а я понимающе мычу, усаживаясь обратно. — Кабан был вчерашним, оленину сегодня разделывали, поэтому выбор был очевиден. — Вы всегда всё вынюхиваете? Вот так просто? Потянул носом воздух, и все ответы как на ладони? — Слышать Лиама почти дико, обычно, когда с нами Лейла, он то ли демонстративно, то ли, не зная о чем говорить, молчит. Он в принципе — пока мы в Ванкувере — не слишком разговорчив, быть может, устаёт от контактов с пафосными собачниками и сотрудниками приюта, успевает наобщаться так много, что начинает подташнивать, и хочется тишины. А, может, мы с Лейлой — не самая подходящая компания. Он её не знает. А я навязываюсь и бешу. Так себе собеседники. Скорее испытание для нервной системы. — Мне вот интересно, а как живётся волчицам у вас в стае, среди мужчин с настолько острым обонянием, что позволяет им вычерпывать информацию из ниоткуда? Наверное, очень сложно что-то скрыть, даже безумно интимное, личное… Каждый ведь узнает, если вдруг ты решишь помастурбировать. Характерный запах секрета бартолиновой железы — как не пытайся его смыть — останется на пальцах. И это поймут все, стоит лишь поглубже вдохнуть, находясь относительно рядом, — хмыкает с тенью не самой приятной улыбки. Зачем-то пытающийся Лейлу подъебать. Рассуждая о том, что её пальцы будут пахнуть смазкой, если решит вдруг подрочить на досуге. Чем волчицы занимаются крайне редко, имея обширный выбор вокруг, будучи на вес золота и особо ценными в глазах стаи. Не рецессивная, что может быть отвергнута, ибо у многих на тему чистоты потомства заморочки пиздец каких размеров. Лейла — чистокровная, более того у неё сильный род, мощный. Она — лакомый кусочек, желанный многими, в особенности троицей Морин, что с удовольствием в три ствола её натягивали бы, стоило бы ей даже не поманить, а прекратить сопротивляться. — Волчицам ни к чему удовлетворять себя, всегда найдётся сильный и прекрасный волк, что подарит и ощущения, утоляя голод тела, и потомство, если есть желание продолжить род, — гордо звучит, с достоинством, с приподнятым подбородком и снисходительной улыбкой. Она чует его волка, знает, что сильнее во много раз, ценнее, если сравнивать в масштабе иерархии стаи. Лейла не просто волчица-бета, Лейла — гамма, которые редки, а будь она омегой, что на грани вымирания, и их осталась всего горсть, разбросанная по земному шару, её бы охраняли как королеву, на уровне вожака. — А как же пресловутая волчья верность? С одним партнёром и до конца жизни, либо путь одиночества, стоит лишь пару потерять? — Для этого нужно чтобы волк выбрал, а пока он не сделал свой выбор, мы вольны делать всё, что пожелаем. С теми, с кем хочется. В таком количестве, в котором можем себе позволить. И так часто, как выдаётся возможность, — с лёгким прищуром тянет пухлыми губами, облизывается и может показаться, что заигрывает, но я прекрасно знаю Лейлу, и она раздражена. Очень сильно. А ещё понимает, что её попытались намеренно ткнуть палкой. У неё есть ко мне чувства, она как бы ни изображала подругу, всё равно тянется, и ей неприятно слышать, как я задыхаюсь от жара тела прижатого ко мне мужчины. Ей противно, она не сторонница подобных связей, не понимает, как может один мужик выбрать другого, это противоречит правилам, установленным Великой Матерью, и то, что волк вдруг выбрал равного себе или условно равного, но одного пола, скорее сбой, а не вариация нормы. Для Лейлы это — дикость. О чём она прямо мне говорит после того, как впервые слышит наш с Лиамом секс, не может не слышать — обострённые органы чувств не оставляют её в неведении, как бы ни отстранялась: хочет она того или нет. И не мне Лей судить. Кого-то другого поблизости, если бы вдруг так вышло, я бы тоже не хотел ни видеть, ни слышать, даже с учётом собственных предпочтений. Гомосексуальность всё ещё кажется чем-то противоестественным, грязным, порочным и неправильным. Это всё ещё постыдная часть моей натуры. Которую я вроде как принял. А вроде и хотел бы всё переиграть и изменить, если бы вдруг выдалась возможность. В одночасье проблем стало бы намного меньше. Только вряд ли такой вариант возможен. Поэтому нет смысла засорять себе и без того болезный мозг. Да и волк недовольно рычит внутри. Волк — сука в протесте. — Что означает «выбрал волк»? Как это работает? Что-то вроде естественного обручения? Проводится какой-то особый ритуал? В этом участвует кровь? Нужно быть в звериной ипостаси или произносить под полной луной клятву? — Он задаёт очень правильные вопросы. Те, которые не стал бы спрашивать простой обыватель, это не банальное любопытство, он зацепился за мои слова о том, что альфа всегда приведёт меня к нему, и теперь уточняет, но не напрямую. Хитрый и изворотливый. Делающий вид, что часть пропускает мимо и не заостряет внимание, он на самом деле отмечает каждую мелочь, чётко фиксируя и запоминая. Моя ошибка. Недооценил. — Или с рождения у вас есть полноценная вторая половина, которую просто нужно встретить? «Выбор волка» — это скорее идеальная феромоновая/гормональная/хромосомная/кровная совместимость или пресловутая «истинность» идеально подходящего по ряду параметров партнёра? Это физиологический, химический или мистический процесс? Его можно спровоцировать или обернуть вспять? — Если бы это было возможно, я встал бы в начале длинной шеренги желающих и вернул себе контроль над собственной жизнью. Неблагодарный человек, который не ценит дары Великой Матери. Глухо и с неодобрением отзывается альфа внутри. Познать свою пару — истинное удовольствие и главная награда жизни. Цени то, что ты не будешь отныне влачить бесполезное существование, всё наконец обретёт и цель, и смысл. В рот я его ебал, понял? И смысл, и цель, и выбор. Это нас прикончит. И, быть может, сдыхая, ты, придурок, поймёшь, что сотворил, когда не оставил нам шанса. Теперь у нас будет не просто существование, ты прав, у нас будет бесконечный бег, чтобы выжить, хотя бы выжить, я не говорю о том, чтобы хорошо и в удовольствие, счастливо жить. Лейла же, прежде чем ответить, смотрит на меня. Я чувствую её настороженность, подозрительность и лёгкое, но удивление, которые разбавляют и без того осязаемое раздражение. Лей медлит, помешивает оленину, делает вид, что раздумывает, хотя на ряд прозвучавших вопросов каждый оборотень ответит без запинки, даже если вздёрнуть его посреди ночи и устроить допрос на эту тему. Лейла начинает пахнуть чуть более горько. А я понимаю, что при мысли о паре, о том, что я не выбрал её, чувствует обиду, а волчица её в согласии недовольно ощетинилась. И мы с ней не сможем это никак изменить. Потому что так решила Великая Мать. Мы лишь марионетки, в некоторых вещах не имеющие права выбора. Увы. — «Выбор волка» — очень особенная вещь. В чём-то довольно опасная. У людей есть понятие кармической связи или судьбы, предназначения. Когда, чтобы ни происходило, они вопреки всему оказываются рядом снова и снова, их словно сводят, пока они не ломаются, прекратив испытывать силу воли, пока не прекращают сопротивление. И если они могут держаться на расстоянии, то запечатлённый волк не способен нормально функционировать вдали от собственной пары. Такие особи становятся безумны в большинстве случаев, а безумный волк — дефектный волк. Дефектный же волк — волк мёртвый. — Это звучит как порабощение, там вообще есть хотя бы слабый налёт чувств? Или всё держится на мистически установленной, но по факту случайной, навязанной связи? Как волк определяет, что ему идеально подходит именно эта пара? Запах? Внутреннее ощущение? Пусть замолчит, просто замолчит, сейчас же. Я не хочу это слушать, не хочу ловить каждое слово и считывать микрореакции. Не хочу, чтобы Лейла тоже открывала рот. Потому что не останется ни крупицы тайны, и я стану чертовски уязвимым перед ним, открытым и очевидным. А ещё он получает с моей стороны тонны всего, в то время как от меня скрыты даже мелочи. Как например его странный приют и запах Морин, чему я склонен начать верить. — Говорят, это истинные, самые сокрушительные по силе чувства, абсолютные и неоспоримые. Если волк выбирает, то он остается преданным до конца жизни, следуя пути одиночества со смертью пары или угасая и уходя следом, — не приведи Великая Мать потерять свою пару, худшей боли не существует, даже если сломают каждую кость в теле, а после через глотку внутрь вольют расплавленное серебро, проваривая внутренности. Эта боль несравнима ни с чем вообще. Я видел волков, что теряли свою истинную любовь, видел, как затухали их глаза, и они превращались в тени, словно большая часть их существа ушла вслед за любимым или любимой. Это чудовищно. И от одной лишь мысли вдоль загривка скользит отвратительная ледяная дрожь, заставляя невидимую шерсть встать дыбом. Альфа мне в ощущениях вторит. Удваивая и накрывая леденящей кровь волной, укутывает нихуя не заботливо, давая ощутить, что будет, если вдруг Лиам исчезнет из нашей жизни. Навсегда. И ситуацию нельзя будет изменить. Дерьмо. — То есть повторный выбор волка невозможен? — Зачем ему это знать? Какая причина? — Было несколько очень редких случаев. Но это исключение из правил, необъяснимое. Разговор резко прекращается, и небольшую кухоньку заполняют лишь звуки нашего дыхания, пережёвывания мяса, стука приборов. Не тишина. Но нет ни капли уюта в этом. Каждый пребывает в напряжении. Тотальном. В нём же мы — не сговариваясь — расходимся по своим спальным местам, разделённые не такими и толстыми стенами, которые я с лёгкостью смогу пробить кулаком, если захочу. Естественно, не забываю поблагодарить Лей за вкусное мясо, которое мы оба очень любим. Конечно же, снова иду в душ, игнорируя тоскливое сожаление по поводу того, что смываю со своего тела запах Лиама. Он стал слабее без тесного контакта. А скоро и вовсе исчезнет, если он продолжит гнать, а я перестану навстречу идти. Под струями душа как-то особенно сильно накрывает непривычным, почти незнакомым одиночеством. Альфа жаждет быть рядом с парой, у альфа нерастраченный резерв чувств, в нём их так много плещется, и он так хочет выплеснуть это на выбранный объект, что меня скручивает как от спазма. Сидеть, обнимая свои ноги, прислонившись спиной к мокрому кафелю, чувствуя, как сверху обрушивается вода — какой-то особый вид отчаяния. Я хочу перебороть эту нужду. Хочу хотя бы каплю контроля вернуть в свои руки, прекратить навязываться так сильно, прекратить выглядеть в его глазах мешающим посмешищем, что прилипчивой псиной идёт не просто по следу, а путается в ногах. Сидеть, зажмурившись до мелькающих белых пятен под веками, бороться с собой, сжимая руки в кулаки, и игнорировать то, как удлиняются когти, и вода подо мной окрашивается сразу в розовый, а после — в алый. Боль острая, словно вспышка. Болью хочется перекрыть ощущение давящей силы волка. Болью хочется заставить его отступить. Но магия плещется под кожей, магия пытается срастить открытые раны, выталкивая когти, вонзённые в плоть. Сидеть и рычать, требуя альфу успокоиться, дать нам всем передышку, осознать, что становится лишь хуже, мы действуем, сука, неправильно, и пара становится не ближе — уходит от нас шаг за шагом, отдаляясь уверенно всё больше. Сидеть и не пытаться больше с волком разговаривать. Бессмысленно. Пусть я и чувствую по вибрации не только под кожей, но и по всему моему телу скользящей, что он материализовался ёбаной дымкой и смотрит стопроцентно с укоризной, стоя напротив, пока я держу опущенными веки, отказываясь его видеть. Я нестабилен. Он нестабилен. Гармонии чёртов ноль. Никакого ощущения баланса. Никакого слияния со зверем. Меня расщепляет на составные части. Треть человеческая панически бьётся от осознания, что жизнь стала откровенным дерьмом. Две трети волчьи с ещё большим усилием давят в попытке указать на место, подчиняя, угрожая, доминируя. Меня раскраивает, словно швы лопаются, и цельность личности сразу идёт рябью и под стон ниток расходится в стороны. И это жутко. Дьявол. Это пугает до дрожи. Сидеть вот так, обнимая себя руками, вонзая снова когти выше предплечий, ощущая щекочущий в носу запах крови — мерзко. Я краем сознания понимаю, что стоит прекратить эту пытку, потому что не почует Лиам, не способен, но может почуять кровь Лейла, и тогда будут проблемы, и лишние, ненужные мне, в первую очередь, вопросы. Сидеть, нехотя открывая глаза, моргая слипшимися от воды ресницами, и встречать взгляд своей звериной сути, что неприятно скалится, оголяя верхний ряд острых зубов, выпрямляется, поднимая голову выше, и нависает надо мной словно скала — омерзительно вдвойне. Я для него слаб. Он для меня — обречённое из-за чувств месиво, и понимания нам не получается достичь. Ты сведёшь нас с ума, и кому от этого станет лучше? Ему? Ты думаешь, что если он позволил себе отлизать, то после позволит и трахать? И как ты себе это представляешь? Десяток лет на его поводке, а после в могилу старой отработанной псиной? Ты не альфа, ты даже не домашний питомец, тех хотя бы выбирают и любят, ты просто блядский раб, блядски хозяину ненужный. Но ты отказываешься это замечать, делая меня виноватым. Не люблю разговаривать с ним вот так, видя, как он отделившейся сутью наблюдает, как меняются и темнеют его глаза, полные ярчайшего лунного света. Как он рычит с каждым прозвучавшим словом всё громче. И ведь понимаю, что зайди кто-то сейчас в ванну, они увидят, что я как классический сумасшедший рычу под нос, смотрю в пустоту, будто закаменел, или мое тело свело судорогой. Пусть на деле и веду внутренний, очень серьёзный и безумно важный, вероятно, решающий диалог. В тебе слишком много гордости. Гордость подохла в тебе? Ты же жестокий хищник. Ты же кровожадный зверь, в котором так много мощи, что тебя все опасались. Ты же ёбаная аномалия. Так почему ведешь себя так, словно тобой можно настолько просто и нихуя не изысканно манипулировать? Он играет в свои странные игры, стоит лишь навстречу ему ступить, он что-то скрывает, он изматывает, помыкает, отталкивает. И слишком мало терпения. Отрезает, клацнув челюстью, словно хотел бы меня напополам перекусить и заткнуть навеки. Только не может. Я нужен ему, как минимум потому, что многое он не способен сотворить в теле зверя. Сидеть и смотреть на него, пока не растворяется дымкой, начав вибрировать под кожей, не думая о том, как долго я тут торчу, и нужна ли была кому-то из них ванная комната. Заставляю себя встать на ноги, смываю с пальцев кровь, чувствуя, как наконец начали стягиваться глубокие проколы. Когда-то давно боль всегда отрезвляла разум и стабилизировала. Теперь даже она нихуя не помогает. Однако мне хватает моральных сил просто свалить в свою комнату, не заглядывая ни на кухню, где снова накурено и прилично задымлено, ни в комнату Лиама, потому что слышать раз за разом ебучее «Кайден, пожалуйста» сегодня особенно сильно утомило. Волк, что удивительно, не требует от меня очередного шага навстречу своей паре. Не вынуждает покорной, прирученной псиной идти на порог и вымаливать себе считанные крохи внимания. Я заебался уже от этого дерьма, я заебался чувствовать так много всего разом, меня скоро разорвёт от переизбытка эмоций и своих, и альфы. У меня нет ни крупицы желания — падать в постель Лиама, предлагая себя любым из способов, только бы почувствовать кожа к коже, только бы близость получить, только бы обмануться была возможность, что между нами что-то да есть… вопреки всему установилось. Меня раздражает, что альфе глубоко поебать, что трахают куда чаще его, чем наоборот, и это откровенная хуйня очень далёкая от нормы. Я не готов всегда подставляться. И без того Лиам пользуется моим к нему отношением, знает о чувствах, но продолжает стабильно отталкивать. И после этого мне отдавать себя, как доступную дырку? Слишком унизительно. Волк молчит. Не трогает. Не давит. Затихает, словно его вырубили как ток энергии в электроприборе. А я укладываюсь в постель, небрежно накидываю на своё тело тонкое одеяло и заставляю себя закрыть глаза, чтобы уснуть и пережить хотя бы пару-тройку часов в относительном спокойствии. Сон точно не облегчит ничего, как ничего и не изменит, но мозгу нужна передышка. Передышка нужна потрёпанной невзаимностью душе и тоскующему сердцу.