Нейромедиатором по струнам души

Во второй раз я выдерживаю почти две недели. Шестого апреля полнолуние, и это разрывает мою выдержку в клочья. Сколько бы я не пытался сдерживаться, как бы не убеждал волка в том, что нельзя давить на Лиама, иначе тот станет более бескомпромиссным, зверь прислушиваться не хотел. Работать стало почти невыносимо. Стоило покинуть территорию нашей коммуны и оказаться в самом Сквамише, как альфа начинал тащить в сторону своей пары, игнорируя как факт, что существует угроза разоблачения, и тогда уже будет насрать на принятие или непринятие, нас просто уничтожат. И хорошо, если это коснётся лишь меня. Стая готовится к большой ежемесячной охоте, шаманы читают молитвы, плетут венки и обереги, остальные члены стаи неспешно выстраивают огромный костёр, укладывая туда бревно за бревном. Совместная работа всегда вдохновляла, показывая, что вопреки всему мы едины, потому что в нас разливается — как в сосудах — одна и та же магия Великой Матери. Совместное действо всегда воодушевляло, каким бы хаотичным не было нутро, насколько бы не выворачивало от эмоций, чувств, тоски, чего угодно, ближе к полнолунию становилось и стабильнее… и неудержимее разом. Объединённые со своим видом, слипшиеся словно притянутые мелкие магниты к огромному и имеющему чудовищное по силе влияние, мы без сопротивления позволяли нашей волчьей сути брать верх над человеческим разумом. Только в этот раз всё почему-то ощущалось иным и отчасти чужим, что начало пугать, потому что так быть не должно. Когда подобное случается — быть беде, или же беда уже приблизилась. Стая в дурном предчувствии, волки ощетиниваются и замолкают, настороженно глядя. Инстинкты врубаются на максимум, в моменты опасности волк никогда не станет бездумно бросаться в атаку, а постарается всё сделать с наименьшим уроном, желательно ловко и с подаренной природой хитростью. Волк потому и безумно жесток, потому что бьёт прицельно и на поражение, он не станет убегать, но и рисковать лишний раз не намерен тоже. Стая подозрительна. Но даже это не спасает меня, вероятно, от роковой ошибки, потому что, как и говорил Стив, вместо того чтобы на общем сборе у костра демонстративно отираться об волчицу, я срываюсь в Сквамиш. Альфа вырывает контроль. Альфа продавливает, стоит лишь мне обратиться. И если человеком я был хотя бы отчасти способен выдерживать дистанцию, о которой меня попросил Лиам, то волком я пошёл к нему как щенок на привязи. Меня не просто к нему тянуло, меня в сторону его дома словно ком грязи швырнуло. Меня к Лиаму в ноги бросило. Альфа, вырвав контроль, с безумной жаждой, совершенно сумасшедшим голодом и нуждой рванул без оглядки, игнорируя и зов разума, и мои мольбы прекратить совершать ошибки, иначе эта встреча с человеком станет для нас последней. И этим мы угробим не только себя, вероятно, семью и друга, но и любимую пару. Что риск не оправдан. Импульсивность излишняя. Эмоциональность мне понятна, и чувства волка я разделяю, но нам нужно жить, чтобы была возможность хотя бы что-то исправить. А если мы будем так по-ёбнутому косячить, то исправлять будет нечего и некому. Альфа скребётся в дверь, тычется носом, поскуливает. Скребётся, царапая дверное покрытие, портит слой краски, оставляет дефекты на невысоком порожке. Альфа скребётся, готовый, если потребуется, прогрызть в двери дырку, чтобы в неё пролезть и оказаться внутри. Альфа чует запах пары, тянет носом и мечется, а я, сколько бы не призывал его остановиться, понимаю, что у меня нет достаточно сил, чтобы суметь в полнолуние перебороть безумие истосковавшегося зверя. Увидеть Лиама волчьим зрением оказывается почти непривычно. Мерцает в глазах, мерно пульсирует тончайшими вибрационными волнами магия. Растянутая сеткой, алая по краям и чуть смазанная. Зрение волка отличается от того, что видит человек. Зрение волка отмечает ту лёгкую дымку, которую источает тело Лиама. Будучи рецессивным, он тоже чувствует зов луны, просто не понимает как на него откликнуться, но внутри него скапливается сила, которая от кожи отходит всего на полдюйма лёгким свечением. И будь я не в личине зверя, это не сумел бы увидеть. Но альфа… Альфа от восторга замирает, широко распахнув глаза всматривается, наслаждаясь открывшимся зрелищем, пытается забить запахом лёгкие. Забить им себя до отвала, кайфуя от близости, от того, что Лиам не прогоняет, наоборот присаживается рядом на корточки, запуская обе руки в густую шерсть и почёсывает за ушами. — Ты очень грязный, непослушный волк, Кайден. Я ведь не ошибусь, если предположу, что ты прибежал из леса? У тебя морда в крови, а лапы и шерсть в грязи. Тебя не научили аккуратно охотиться, или есть особый кайф в том, чтобы изгваздаться по самые уши? Любишь дурачиться как щенок? — Он говорит много, слова долетают как будто сквозь плотный слой ваты. Я различаю ровно каждое, но волка так сильно от эмоций кроет, так сильно затапливает безразмерными чувствами, пылающими у него в огромной груди, что я, как бы не пытался его успокоить, не получаю вообще никакого ответа. Альфа зациклен. Мои просьбы угомониться, не пугать, не напирать, ничего не испортить, остаются просто просьбами. Он меня игнорирует. Зато с удовольствием лижет длинные пальцы и раскрывшуюся ладонь, трётся мордой, тыкается носом. Волк так истосковался, скучая до безумия сильно, что просто измучен, и ему глубоко похуй на любые из доводов, он готов лежать прикроватным ковриком, чтобы на него ступали голые ступни его пары, если она этого пожелает. Волку просто нужно-нужно-нужно. А я чувствую себя запертым в клетке, откуда нет выхода, пока альфу не отпустит эта сумасшедшая нужда в абсолютной близости с его человеком. Он, на самом деле, очень старался и прислушивался всё это время. Не прорывался, не наказывал и не ставил условий. Поняв, что моего сопротивления больше нет, и я разделяю его чувства — доверился. Альфа терпеливо принимал то, что ему давали. Пусть и получал крохи, и ярко полыхал от неудержимого желания ощутить эти тонкие пальцы в своей шерсти. Пройтись шершавым языком по тёплой коже, обнюхать каждый дюйм, вылизать, выгладить лаской. И я благодарен ему за терпение, но в то же время начинаю злиться из-за того, что он срывается и может и без того сложную ситуацию лишь усугубить, никак не сдвинуть с мёртвой точки. — Пойдем мыться? — Волк не может ответить, только поскулить и потереться об его руки снова, что Лиам принимает за согласие. Он не понимает, что волк этим просит мыться с ним же вместе, а не чтобы нас обливали лейкой для душа и намыливали собачьим шампунем от ёбаных блох с отвратительной не отдушкой, а вонью. — Ты хочешь вместе? — Спрашивает, когда волк цепляет его спортивные штаны рядом с карманом, аккуратно дёрнув зубами, чудом не разрывая ткань. — Ладно. Но ванна небольшая, поэтому нужно будет делать всё достаточно аккуратно, а тебе — быть послушным, договорились? — Волку хочется напомнить, что он не тупой, пусть и откровенно поплывший. Я же просто наблюдаю, нервничая так сильно, что пугает теперь не то, что альфа продавил и контроль удерживает, пугает, что альфа хочет совершить. Пугает реакция Лиама на вероятность определённого исхода. Пугает… Дьявол! Пугает просто пиздец то, что какой-то частью своего существа я бы тоже этого сейчас хотел, и до обидного похуй, в каком конкретно теле это сделать. Лиам красивый. Такой красивый в восприятии волка. Такой соблазнительный. Так одурманивающе пахнет. Так завораживающе мерцает его кожа. Такие яркие голубые глаза, словно слегка подсвечены изнутри. К нему тянет. Сопротивление попросту лишнее. Сопротивляться не имеет никакого смысла. Волк побеждённой псиной утыкается ему в шею, шумно дышит, пьянея всё больше, и заводит даже не то, что Лиам целиком обнажён, заводит то, что он не гонит и не отталкивает. Красивый… Настолько красивый, что меня как в покрывало укутывает от нежности, что растекается по венам альфы. То, как сильно он хочет обласкать своего мальчика, каждый его дюйм обвести языком, смотреть глаза в глаза пристально, коснуться розовых цветочных губ, лепестков нежнейшей сакуры, ощутить вкус его не только лишь через восприятие нашей человеческой личины. Волк хочет быть собой. Красивый. Обострившийся ещё больше. В его внешности волчьего так много, что он просто обязан был хотя бы однажды заподозрить, что что-то нечисто, и меня удивляет, как он может не знать, что отличается от других. А ведь он отличается. Выбивается из однотипного стройного ряда, привлекая взгляд, приклеивая к себе намертво. Уникальный. Такой особенный, Великая Мать, такой необходимый. Волка ведёт… Поглаживания, то, как Лиам вплетает свои пальцы в шерсть, как берёт в ладони лапу и без страха и сомнений намыливает своим гелем для душа, смывая грязь, каждый коготь споласкивая, массируя мягкие подушечки, доставляя так много удовольствия, что я готов как альфа крутить беспокойно хвостом. Волк возбуждён. Видит ли это Лиам — не уверен, хотя вряд ли от него мог скрыться наливающийся побагровевший член. Волк смотрит пристально и очень внимательно, волк смелеет, проводя носом вдоль выпирающей ключицы, а следом неспешно, без ненужной собачьей хаотичности, скользит шершавым языком по тёплой коже. Ведёт по шее, громко сопит и повторяет несколько раз, чувствуя россыпь мурашек на бледной коже и дурея от того, что Лиам не запрещает, не пытается отпрянуть. А мне так странно чувствовать вкус Лиама, но совершенно по-другому. Насыщеннее. Ещё более терпко, ещё более мускусно, ещё больше в нос забивается проклятый Bvlgari — в носу же щекочет горечь сигарет и кофе. В носу такой пиздец, а в лёгких от кайфа блядский спазм, мне хочется, как и волку, закатывать глаза и тихо порыкивать в сгиб шеи, тереться и сходить с ума. Тормоза отказывают. Длинным мазком язык проходится по красивым розовым губам. Так мягко, как никогда и ни с кем ранее. А Лиам с любопытством смотрит, не отстраняется, замер, кажется, даже не пытается в лёгкие вдохнуть новую порцию отравленного нами воздуха. — Кайден? — Он то ли выдыхает, то ли тянет как сладость, то ли спрашивает о том, что происходит. Я ни черта не разбираю. Фокус у волка то безумно резок и чёток, то расплывается, и всё пульсирует и расчерченной магической сеткой, и алой дымкой возбуждения. Тормоза отказывают. Его губы приоткрываются, когда волк языком проводит не просто по сочной мякоти, он между губ им проскальзывает, касается гладких зубов, а когда Лиам поддаётся и позволяет, касается ещё и языка. Тёплого, мягкого, вкуснейшего. Гладкого в сравнении с волчьим. И каждый чёртов рецептор коротит. Я от насыщенности вкуса, от яркости запаха и захлебываюсь, и задыхаюсь разом в неописуемом восторге. Волк вообще кажется сейчас скончается от удовольствия, вычерпывая вкус драгоценной пары по капле. Это странно. Я никогда не пытался лизать человеческий язык, будучи волком. Меня никогда не тянуло сделать это с любовницей. Но с Лиамом… Великая Мать… Тормозов больше вообще нет. Глаза напротив бесконечно глубокие, бесконечно в себе же топящие. Альфа лижет его подбородок, лижет шею, осторожно прихватывает зубами, просто позволяя почувствовать остроту и смертоносность его клыков, но даже близко не сжимая челюсть. Альфа лижет-лижет-лижет. Ключицы и плечи, грудь, твердеющие от шершавой ласки соски и рельефные рёбра. Альфа чувствует, как его гладит между ушей безумно приятно, вероятно успокаивающе теплая рука. Альфа срывается окончательно. Ныряя языком в ямку пупка, проводя языком по внутренней стороне бёдер, неспешно, смакующе, с першащим в глотке рокотом. Тормоза… а они вообще были? Рядом с Лиамом разве они могут быть? Когда он смотрит с опаской, кажется, в шаге от того, чтобы остановить, но всё же раздвигает шире ноги, откидываясь спиной на борт ванны и со свистом втягивает сквозь зубы воздух, стоит лишь волку лизнуть низ живота, в опасной близости от члена. Альфа вдыхает терпкость его запаха. Вжимается в тёплую кожу носом, ведёт им и порыкивает от удовольствия, а я начинаю его молить просто не испугать. Не спешить. Ничего — дьявол! — не испортить. Паникую. Особенно сильно в момент, когда смотрит на Лиама исподлобья и опускает морду к лишь самую малость окрепшему члену. И длинным мазком, от мошонки и до головки проводит языком. Снова. Снова и снова. Он не просто смакует, он нестерпимо желает ощутить вязкость на языке, он хочет, чтобы его человек кончил, чувствуя, как его вылизывают, а я в тотальном ахуе, замер и не понимаю, что делать, как вернуть контроль, как остановить непоправимое. Это может быть слишком. Не каждый оборотень согласится на подобные ласки. Не каждый позволит коснуться себя зверю. И глубоко плевать, что это к зоофилии не имеет вообще никакого отношения. Потому что я не животное, я разумен, но имею две ипостаси. Однако есть те, для кого подобное — вариант непреклонной нормы, и они так делают с момента первого обращения, а есть те, кто проклянут и назовут извращённым и излишне похотливым, презрительно плюясь и призывая не смешивать жизнь двух сутей, чётко это разграничивая. Я никогда не чувствовал к подобному тяги. Но сейчас… когда гладкость члена Лиама ощущается всем моим существом, когда он лижет крепнущий стояк, лижет разведённые в стороны бёдра, лижет без остановки и окунается в громкость чужого дыхания, понимаю, что до предела возбуждён. Лиам стонет так сладко… Дьявол! Приподнимается навстречу шершавому языку, двигает тазом, запрокидывает голову и отдаётся этой тягучей ласке, сжимает борты побелевшими от напряжения пальцами, а я почти физически ощущаю невероятную муку от невозможности вобрать глубоко в рот его член. Чтобы он моё горло вытрахал и получил своё долгожданное освобождение. Мне жаль, что в пасти слишком острые зубы, и проделать это в личине зверя попросту невозможно. Поэтому остаётся получать тот максимум, что доступен. Лиам стонет, Лиам хрипит и прогибается в пояснице, а после на бортики закидывает и ноги, сползая ниже на дно, раскрываясь и матерясь, когда шершавый язык ныряет ему между ягодиц и лижет теперь не только член, но и яйца с поджавшейся сморщенной дыркой. Волк же так старательно его вылизывает, так старательно ласкает всю промежность, так старательно скользит по бёдрам, по низу живота, уделяя внимание заднице и члену, что не удивляет ни разу, что Лиам довольно скоро начинает кончать, захлебнувшись вдохом. А волк лижет головку, из которой выстреливает сперма, лижет её, пока не собирает до капли, лижет и живот с белёсыми потёками, лижет его всего, нависая практически и снова касаясь приоткрывшихся, искусанных, ставших более яркими губ. — Хочу тебя поцеловать, — хрипит, обеими руками сжимая мои уши. Запускает пальцы в шерсть, пока я словно под травкой, обдолбанный и полуадекватный. Волк не кончил, но в нём так много возбуждения скоплено, что меня сейчас нахуй под его весом утрамбует. — Вернись в тело человека, пожалуйста, вернись и оттрахай меня, — гладит морду, гладит по шее. А волк трётся об его лицо, подавшись ближе, трётся о щеку, втягивает носом густой любимый запах, лижет, словно прощаясь, выгнувшуюся шею и отстраняется, позволяя мне совершить обращение. — Ты в порядке? — Первое, что спрашиваю, когда открываю глаза, свожу лопатки, чувствуя, как встают окончательно на место позвонки, и встречаю его взгляд. — Ты безумец, Кайден, абсолютно невозможный безумец, — заставляет меня сесть и выпрямить ноги, с трудом, но вмещаясь в этой посудине, а сам забирается на мои бёдра, усаживается сверху, запускает руки мне в волосы и оттягивает корни у затылка. — Он по тебе очень скучал, было очевидно, что стоит лишь стать полной луне, а мне — обратиться, как альфа придёт: хочешь ты того или нет. Ты мог меня просто не впустить, если бы прогнал — он бы сидел рядом с квартирой, но не стал напирать силой. — Ты, правда, думаешь, что я мог? — Спрашивает, зачёсывает мои влажные волосы к затылку. Гладит по покрытым щетиной щекам и подбородку. — Какой же шершавый у тебя язык, никогда подобного не ощущал. — Понравилось? — Хочу растянуть губы в улыбке, но не получается. Я оглушённый под ним, обездвиженный, раздавленный близостью. Скольжу руками по бёдрам, к прогибу поясницы, по небольшим ямочкам и вдоль позвоночника, чтобы ближе к себе прижать, ещё ближе. — Не могу от тебя отказаться. Не хочу, Лиам. Я держался как мог, и могу всё спихнуть на волка, но правда в том, что я его понимаю, и чувства его разделяю целиком и полностью. Хочу тебя. Хочу до безумия, кем бы я ни был, — выдыхаю, а он меня прерывает, влипая влажными, облизанными губами, напирает, перехватывая контроль, топя в этой инициативности. Под руками моими вибрирует весь, а я чую его силу, чую магию в его теле, чую, и она ко мне тянется, и это ощущение болезненно необходимое и бесконечно мощное. Нет ничего лучше, чем встретить полную луну в объятиях выбранной пары. Нет ничего лучше, чем слиться воедино, чувствуя разливающуюся по земле магию, и мне безумно жаль, что мы не в лесу, я бы хотел оказаться там с ним, любить его, лёжа на мягкой траве рядом с раскидистым деревом. Он постоянно повторяет, что этот раз будет последним, ничего более не повторится. Лиам гонит, напоминает, что не готов привязаться и начать отношения. Но в ночь под полной луной громко подо мной стонет, одержимо на моем члене двигается, а после — трахает меня до рассвета, сжирая по крупицам, метя багрянцем кожу, кусая до крови мне губы и закрывая дрожащими пальцами рот, запрещая говорить о чувствах. В ночь полной луны я впервые ощущаю эту чёртову гармонию всем своим существом. То, как сливается со мной благодарный альфа, как он проникает в меня, в каждую мерцающую магией вену, заполняя такой невероятной мощью, что мне кажется, будто в этом мире я смогу покорить всё, что угодно, прогнув каждого на своём пути. В ночь полной луны Великая Мать позволяет мне прочувствовать свою особенность, одарённость и незамутнённое счастье единения с парой, которая принимает меня, пусть даже всего на пару-тройку часов. В ночь полной луны я остаюсь в разворошённой постели, окружённый нашим смешавшимся запахом, и засыпаю с искренней, уставшей улыбкой, крепко прижимая к себе своего обессиленного человека, мечтая это всё как можно дольше продлить. *** В третий раз я не срываюсь, я просто прекращаю малейшее сопротивление и вечером после работы прихожу к дверям его квартиры. Мы не виделись около двенадцати часов, после того как расстались утром. Мне жутко захотелось проводить его до дверей ветеринарной клиники, Лиам же жутко возмутился тому, что это похоже на реальную динамику самых типичных и полных романтики отношений. Следом звучно фыркнув, что а дальше… мы купим себе парные пушистые тапочки и будем носить одни носки на двоих, и тогда он скончается от сердечного приступа или захлебнётся радужной рвотой. Лиам перестаёт твердить, что это последняя ночь, кажется решив повременить какое-то время, а меня его послабление в постоянном контроле и радует, и настораживает, потому что дурное предчувствие по части того, что следующий подобный разговор будет бескомпромиссным и в разы жестче, не оставляет. Я не хочу его потерять. До сраной истерики. И можно было бы все эти чувства и эмоции сбросить на поплывшего к херам волка, но отрицать то, что я теперь слабо отличаюсь от него, больше не стану. Не хочу Лиама потерять. Именно я не хочу, об альфе не идёт сейчас речи. Влюблённость, не спрашивая разрешения, расцветает отравляющим аконитом в груди. Сердце прошивают длинные стебли, усыпанные сине-фиолетовыми цветками в форме клобука монаха. Грёбаный «волчий корень», который в большой концентрации способен прикончить, ослабив до такой степени, особенно смешанный с серебром, что убить оборотня сможет даже человеческий ребенок. Влюблённость, те обжигающие органы ощущения напоминают мне прикосновения Лиама, когда на его длинных пальцах тонкие ободки серебряных колец, которые он специально не снимает. А я не прошу. Не хочу его потерять. Нежность плещется в крови, пропитывает меня словно губку, нежность выливается в мимолётные касания и слишком откровенные взгляды. Я становлюсь чересчур очевидным. Без слов показывая, насколько пропадаю в нем, насколько, Великая Мать, по уши. И если раньше я всегда купался в чужом внимании, принимая как должное, то сейчас мне наоборот хочется проявлять инициативу, окружать собой, приручать его словно дикого зверя к ласке и чувственности. Приручить, показав, что не страшно быть с кем-то рядом и — дьявол! — любить. Любить его хочется. Не хочу потерять. Категорически. Не настолько панически, как транслирует альфа, но довольно ощутимо скребётся внутри, когда воспроизвожу это в своей голове и чувствую стылое, заставляющее меня леденеть отчаяние. Потому что без Лиама всё потеряет свой вкус. Он открыл для меня мир ранее неизведанный, окунул в него, показал множество оттенков, заставил прочувствовать как бывает, когда отпускаешь себя и позволяешь получать удовольствие каждой чёртовой клеткой тела. Смирил меня в кратчайшие сроки и с ориентацией, и с необходимостью в тесном контакте. Подсадил на себя как на наркотик — я рядом с ним блядски пьяный и обдолбанный. И оказаться без этого не просто страшно — жутко. Жутко проснуться и вдруг осознать, что мне эта история тупо приснилась. Я не хочу его потерять. Красивым кружевом плетётся каждая мысль, пропитанная искренним восторгом, когда открывает дверь квартиры после короткого стука и расплывается в улыбке, не удивлённый тем, что видит меня на пороге и, кажется, не менее довольный подобным раскладом, чем я. По крайней мере, мне бы этого хотелось — его удовольствия. Не хочу потерять… И очень боюсь оступиться. Альфа насторожен и аккуратен, притихший чаще всего, но рычащий недовольно… впервые рычащий, чтобы я не накосячил. Волку страшно, он проникается быстрее и глубже, пока я пытаюсь разложить всё внутри головы — его грудина прошита насквозь. Зверь от удовольствия тихим рокотом, едва слышным поскуливанием реагирует на мягкую ласку пальцев за ухом, когда Лиам тянется и проводит по ключице и шее, ныряет в волосы на затылке, чтобы к себе притянуть и накрыть мои губы. Волка уносит даже от почти целомудренного поцелуя, под опущенными тонкими веками закатываются потемневшие глаза, и я в кои-то веки с ним солидарен в реакции. Я не хочу его потерять. Потерять Лиама будет огромной непоправимой ошибкой. Трагедией. Поэтому словно не на ногах, а на мягких лапах хожу вокруг него кругами бесконечно долгую неделю, приходя после подработки, принося что-то из доставки или нагло напрашиваясь на приготовленный им ужин. Остаюсь на ночь, не встречая протеста, засыпая с застрявшим в носу запахом сраного Bvlgari, который на коже Лиама раскрывается наркотически прекрасно. Не хочу… потерять. Эти тягучие смакующие ласки, когда он так медленно изводит, вылизывая мой член и обсасывая узел, что у меня от удовольствия кружится голова, и я впервые прошу сам, без отвращения, отторжения или страха, проговаривая, что хочу ощутить его внутри, доверчиво раскрываясь, прогибаясь в пояснице и не сдерживая обжигающий гортань стон, когда чувствую, как влипает губами мне у затылка. Дрожу ослабевший в секунды, стоит лишь его языку проследить тату, пересчитывая каждый позвонок, стоит лишь ему войти глубоко, целиком в меня проникнуть и окунуть в тот самый запретный мир ощущений на грани, когда от кайфа опускаются веки, а под ними закатываются в экстазе глаза. Не. Хочу. Его. Потерять. Рядом с ним эйфория по крови разливается миллиардами ярчайших вспышек. Магия ускоряет свой ток. Я себя таким сильным лишь под полной луной раньше чувствовал, а теперь создаётся ощущение, что для моего волка луна — Лиам. Безжалостная, ослепляющая, прохладная, но ставшая родной. Луна любимая и нежная. Луна, напоминающая о том, что она самодостаточна сама по себе и спокойно живет в одиночестве, и плевать, что её постоянно окружают бесчисленные звезды. Луна такая одна. Один для меня и он. Не хочу… Но я всё чаще рядом с ним забываюсь, о чём мне на регулярной основе напоминает и Стив, и Лейла, которые не пытаются наставлять, а просто крутят пальцем у виска. Отправляют искупаться несколько раз в озере, а после — гонять по лесу до семи потов, загоняя мелкую дичь и терпя максимальную близость волчицы. Я благодарен им обоим. Я благодарен, правда. Но я не могу, альфа не может безразлично переносить то, как Лейла вклинивается в моё личное пространство, отираясь всем телом, касаясь шершавым языком шерсти, окружая своими душащими феромонами. Я благодарен, но губа приподнимается, а тихий рык застревает в глотке. По коже колко бегут мурашки, словно острые иглы они дразнят нервные окончания, и хочется просто отстраниться как можно быстрее, а после — выполоскать себя, чтобы избавиться от чужого запаха. От любого запаха… Кроме его. Я не хочу потерять, не хочу, чёрт подери. И когда он говорит, что ему нужно уехать в Ванкувер на десять дней — так как он участвует в ежегодной благотворительной акции приюта, в котором вырос — не стоит вопрос: поеду ли я с ним. И пусть я вижу, что первые пару секунд он хочет в очередной раз довольно резко возмутиться, однако… решает всё же промолчать, вероятно, решив, что я либо перед самой поездкой сольюсь, либо оценивает преимущества компании и потому не отказывает. Только тут возникает огромная проблема. Проблема практически неразрешимая, потому что на столь длительный срок покидать коммуну можно лишь по нескольким причинам. Это в принципе позволяется довольно редко. То, что когда-то Стив вырвался аж на полгода — исключение, никак не правило. И помогло ему влияние собственной фамилии и семья, в частности старший брат, что поручился за него, гарантировав возвращение. За меня поручиться некому, да и срок, на который я хочу уехать, не настолько велик, но рвануть туда с Лиамом — почти откровенное палево, проще прийти с чистосердечным. А поехать пиздец как сильно хочется. И помогает Лейла. — Это поможет нашей легенде, — отвечает, пожимая плечами, забрасывая вещи в небольшую спортивную сумку. — После того как мы со Стивом постарались, теперь многие в стае снова уверены в том, что ты и я — как минимум трахаемся, как максимум — в отношениях состоим. Для убедительности тебе стоило бы сделать что-то демонстративное, типа серьги в моей мочке или парочки горячих поцелуев. Прилюдно. — А меня от одних лишь мыслей об этом передёргивает, что она замечает, особенно когда веду плечом, словно хочу сбросить это ощущение как можно быстрее. — Не настаиваю, но это упростило бы нам обоим жизнь. Морин поуменьшили бы свою навязчивость по отношению ко мне, как и подозрительность в твою сторону. — И кем мне тебя представить? — Приподнимаю бровь, развалившись на небольшом диванчике. — Подруга? На сестру ты не похожа даже с натяжкой. — Скажи, что я твоя бывшая, пусть поревнует, — растягивает пухлые губы в оскале. Стягивает волосы на затылке в нетугой хвост и застёгивает молнию на олимпийке. — Я не знаю, Кайден. Придумай что-нибудь. В любом случае, ехать одному тебе нельзя, а мне стоит развеяться, потому что атмосфера в стае удушающая, я так много давления чувствую ежедневно, что хочется сбежать в лес и там же навсегда остаться. Да и самое время обновить парочку татуировок, а в Сквамише всего несколько мастеров, и я не могу сказать, что мне нравится качество их работы. Преимущество быть оборотнем в том, что у тебя повышенная регенерация, множество ран заживает в считанные минуты, максимум часы. Если, конечно, ранения не были отравлены серебром или аконитом, не отягощены переломами, разрывами кожи, а под рукой нет иглы, которая стянула бы края. Однако это время от времени играет против нас. Некоторые модификации тела становятся недоступны. Лейла как-то разрезала себе кончик языка, и даже прижигая серебром и пробуя вставлять своего рода распорку, всё равно не смогла избежать сращивания тканей. Татуировки выцветают на коже, чем чаще оборачиваешься зверем, тем более тусклыми они становятся и требуют постоянного обновления, ещё и специальных чернил, в составе которых имеются ионы серебра. Пирсинг в большинстве своём тоже недоступен. Половые органы у самцов, как и у самок. Язык, щёки, что угодно с конечностями — тоже. Исключение в виде пупка, ушей, бровей и носа. Хотя всё равно Лейла регулярно теряет свои серёжки, прокалывая после заново и вставляя украшения, потому что категорически отказывается лишаться выбранной ей уникальности собственной внешности. Лейла сама по себе довольно сильно выделяется в стае. Она едва ли не единственная из девушек, что расписывает себя тату. Не пренебрегает красивыми вещами, пирсингом, маникюром и множеством мелочей, ассоциируя себя куда больше с человеком, чем с волчицей, пусть и не отрицает свою природу и живет в гармонии со зверем внутри. — Попробуешь подружиться? — Спрашиваю прямо. Мне бы хотелось, чтобы они его приняли. Пусть он и не в стае, пусть всё слишком сложно, но… Мне бы хотелось. Правда, хотелось. Понимать, что у нас — как пары — есть хоть какая-то поддержка. Минимальная, но… — Ты такая эгоистичная волчья задница, Кай, — хмыкает невесело. — Знаешь ведь, как я к тебе отношусь. Знаешь ведь, что помогаю, потому что ты мне дорог, и я не хочу, чтобы ты пострадал, но радоваться тому, что у тебя кто-то есть и ты настолько этим человеком поглощён, что у меня нет ни единого шанса… не могу. И будь ситуация другой, не настолько опасной, я могла бы мстительно на тебе отыграться. Только если ты уйдёшь из стаи, это будем моим шансом уйти вместе с вами, чтобы найти себе место где-то подальше, без гнёта наследников вожака, давления родного отца и чужих ожиданий. Я — не плодоносящая почва, в меня не нужно сеять семена Морин. Я — не инкубатор, что будет вынашивать продолжателей великого рода. А ещё я далеко не самая благородная волчица, к счастью для меня. К сожалению для всех остальных. — Не злись, мне просто было бы приятно, признай вы мою пару. — Для того чтобы наслаждаться его близостью, тебе наше признание не нужно. Главное, что его выбрал волк. Остальное уже мелочи, — выдыхает, застёгивая сумку. Упирает руки в бока, придирчиво осматривая комнату. — Жаль, что с нами не поедут Эмили и Стив. — Он не хочет её вмешивать. И чем меньше знают о Лиаме, тем лучше. Я не хочу рисковать им. — Зато спешишь рисковать собой. А я не понимаю твоей логики. Ведь если попадёшься ты с его запахом на своей коже, то это подвергнет угрозе вас двоих. Всё связано, ты не осознаёшь это? Твоя осторожность — залог его беспроблемного существования. — Огрызнуться бы на тему того, что я это прекрасно и без неё понимаю, но решаю прикусить язык и промолчать. Потому что уже ни единожды проебался за довольно короткий срок. И не будь на моей стороне преданного друга и, как оказалось не менее, а то и более преданной и близкой — пусть и видящей в этом выгоду — подруги тире бывшей, мне бы не так сильно повезло. — Как ты вообще гон смог перенести? Сомневаюсь, что он позволил себя повязать и в целом способен выдержать напор волка в гормональном трипе. В чём секрет? — Ты удивишься, — отвечаю с ухмылкой. Её слова о вязке пробуждают приятнейшие воспоминания о недавнем сексе. Об ощущении, когда я заперт внутри его тела, как гладкие, ласкающие мышцы сжимали до боли, как он обхватывал, обволакивал, мерной пульсацией сводил с ума, пока сперма сочилась из моего члена, а под веками вспышками мерцала магия. Это такой пиздец, абсолютный, совершенный в своей неповторимости, Великая Мать… Лучше, чем полный контакт со своей парой, нет ничего. Не существует. Это единение дарит так много эмоций, что несравнимо вообще ни с чем. Разве что с восторгом от текущей внутри магии под полной луной. И мне жутко хочется, и ровно настолько же жутко страшно совместить это. Повязать его во время полнолуния, чтобы сила циркулировала из моего тела внутрь него, а из него в меня перетекала. Прокусить бы его кожу в процессе, впиваясь зубами в загривок, входя как никогда глубоко и в этой позе замирая на бесконечно долгие минуты. — Допустим, что ты уговорил его на вязку, — с сомнением тянет, видя моё выражение лица. — Но гон?.. Невозможно. — Он ветеринар, Лейла, и предложил мне попробовать гормональную таблетку, которой снижают симптомы или вообще практически предотвращают гон у псов. — Не верю, что это могло помочь. Кто-то уже додумался бы и регулярно использовал. — А ты знаешь много оборотней, которые хотят прервать самый ебливый период в году, забив какой-то химией? — Тоже верно, — покусывает губу. — А, если выпить заранее, возможно тогда можно не допустить начало течки? — Зачем тебе это? Ты же не знаешь, как подобное может повлиять на фертильность волчицы. Пусть сейчас тебя передёргивает при мысли о семье, детях и всём остальном, нет гарантий, что ты не захочешь этого после. Одно дело снимать частично симптомы гона, чтобы не спеклись мозги, потому что выбравший пару волк сходит с ума и не позволяет никого коснуться. И совершенно другое — рисковать собой только потому, что тебя раздражает сама мысль лечь с кем-то. — С тем, с кем действительно хочу, я лечь не смогу. А идти по рукам не собираюсь. Только течка не оставит шанса сопротивляться. — Кажется, я не успел извиниться, — а должен был. Давно. — Ты ничего мне не обещал, Кай, ничего вообще. Я не идиотка, пусть и влюблённая. Твой волк не выбрал, моя волчица не отзывалась в ответ. Жаль ли мне, что так вышло? Безумно. Я бы хотела родить от тебя сына, голубоглазого как отец, высокого и сильного. От кого-то другого я даже терпеть прикосновение не хочу. Так что не извиняйся, лучше не доставляй нам со Стивом лишних проблем, потому что мы за тебя переживаем. И не рассказывай ничего Кайлу. Категорически. Иначе в попытке выделиться и получить как можно больше лояльности, он будет первым, кто тебя сдаст, а после вместе со всеми накажет. — В такие моменты становится жаль, что мы братья. А ещё больше жаль, что Стив не родной мне по крови. Он куда больше семья, чем те, кто должны бы быть по факту рождения. Отвратительное дерьмо. — Надеюсь, что ты не попытаешься забрать с собой Кайла, если решишься уехать. Потому что это будет огромная ошибка. Непоправимая. — Нет, не попытаюсь. Я придурка люблю. По-своему, но… — неопределённо покачиваю рукой в воздухе. — От него иногда так душно, что хочется распахнуть все окна разом. Они с матерью очень похожи, может потому и дружны. — А ты с отцом. — Только я его ненавижу, — фыркаю, одаривая её острым взглядом. — Есть за что, но это не отменяет того, что ты полон сил, потому что его первенец. А ещё необычайной красоты внешность получил. Твой брат даже вполовину не настолько хорош, пусть и не имеет раздражающих всех отличий. Он — бета. Хорошая, стабильная бета. Но таких, как он, много. А ты — единственный. — И неповторимый, ага, — встаю, поправив подскочившие джинсы. — Пойду, соберу вещи, Лей, — потягиваюсь, чувствуя, как приятно ноют мышцы. — Спасибо, что помогаешь, — оборачиваюсь в дверях, видя, как расплывается в улыбке. Смотрит мерцающими тёмными глазами, а мне капельку жаль, что всё так… некрасиво в её отношении сложилось. А ещё внутри теплится надежда, что однажды и Лейле повезёт, и она встретит свою пару, познав каково оно.