Нейромедиатором по струнам души

В первый раз я выдерживаю пять дней. Пять бесконечных дней, в течение которых не могу нормально спать, с аппетитом есть и заниматься хоть чем-то, кроме привычной монотонной работы. А потом — подработка. Ещё одна подработка. Дополнительные полсмены. Несколько лишних сотен в кармане, тошнота от звука пилы, которая распиливает особенно длинные и широкие стволы деревьев. Тошнота от запаха сырой древесины. Тошнота от скопления потных мужиков, которым глубоко похуй на то, как они пахнут, вернее — воняют. Тошнота от всего, всех и вся, потому что внутри нарастает не просто невозможное по силе желание, внутри натуральная жажда, которая сводит с ума, а альфа похож на подхватившее бешенство животное. А в носу фантомно стоит чёртово Bvlgari. Горечь грейпфрута, белый кедр, сплетённый с природной терпкостью, и мускусность застывшего внутри волка. В носу его запах. Дурманящие высушенные и растёртые едва ли не в пыль цветки горького апельсина. В носу — перечность специй, розмарин и давящий кофе. В носу — аромат самого моря, водорослей, что вплетаются в его запах, словно он русал, а не рецессивный, чёрт бы его побрал. В носу такой пиздец… Дьявол! Я понимаю, что это всё проделки альфы, до нюансов воскрешающего внутри и физические ощущения, и аромат пары, без которой впадает в безумие. Я понимаю, что скоро он сорвётся с цепи, что снова свалюсь Лиаму на голову как нежеланный мокрый снег, что буду навязываться просто потому, что иначе не выходит. Я понимаю, всё, блять, понимаю, но сделать ничего не могу, сдаваясь на волю альфы, что тащит меня как побеждённого соперника на блядкую плаху, чтобы снести мне ёбаную башку. Сдаваясь, потому что чем ближе полнолуние, тем власть его сильнее, и давит он ощутимее, прекратив изображать отсутствие. — Охоту не пропускай, — Стив, собственно, рядом каждый день. Будит, чтобы утащить на производство. Заходит в обед, чтобы подкрепиться, а после отвозит на подработку, где со мной же проводит пару часов. Стив, находясь так часто перед моими глазами, время от времени сбрасывает маску беззаботности, и я вижу, как пустеет его взгляд, словно он ведёт внутренний диалог, после этого как правило сильнее сжимая челюсть, будто пытается перебороть бунтующего волка, медитативно дышит, впиваясь удлинившимися когтями в брусок дерева, и тихо рычит, но борется. Он борется, а я понимаю, что помочь ничем ему не могу, осознавая, что ни за что не позволю себе оказаться на его месте. — Одно дело — не ночевать в коммуне, совершенно другое — игнорировать общий сбор стаи. Сильвиан, может, и прижал хвост сынкам, но, если будешь наглеть, он спустит их с поводков. — Ещё скажи, что идеальным вариантом будет: завалить Лейлу у костра и доказать всем, что мы всё ещё изображаем подобие пары. — Было бы неплохо, — вполне серьёзно кивает, а я на него взгляд перевожу. Хочется смотреть зло, хочется окатить и феромонами альфы, и яростью, но во мне лишь обречённость загнанного зверя просыпается. — Только не выйдет, — сплёвывает под ноги, хватает стоящую неподалеку бутылку с водой и жадно отпивает несколько глотков. — Я с Эм довольно долго не мог дойти до полноценного секса. Трогать её волк не запрещал, понимая, что это неизбежно, ведь настоящая, истинная пара потеряна навсегда. Он, возможно, хотел, чтобы я до старости — а там и до смерти — проходил в одиночестве, неся траур по утерянной любви. Волку было похуй, что любил как раз он. Что только две трети моего существа прониклись фактом найденной пары и наслаждались этим. А одна треть думала отнюдь не одурманенным инстинктами и феромонами мозгом, да и поплыть до такой степени не успела. Альфа признавал, что Великая Мать послала испытание. Не просто мужчину, что противоречит всем законам природы и останавливает кровные линии от размножения. Так ещё и заставляет меня становиться грёбаным ксенофилом. Не просто прервать свой род, так ещё и спутаться с совершенно другим видом. Что не просто противоречит законам, а нарушает и устав, и множество правил разом. За такое не убивают, Кай, за такое пытают долго и очень мучительно, чтобы больше ни одному долбоёбу на тысячи, а то и десятки тысяч километров в стороны не пришло даже мысли о том, что такое позволительно допускать. Выбор волка поставил меня в тупик. Подверг опасности и мою жизнь, и жизнь моей семьи. Это был его выбор без моего ёбаного выбора, — рычит, и его глаза наливаются золотом, а я понимаю, что альфа внутри него снова раздирает ментальные оболочки в попытке продавить. — Первый раз с Эм был похож на борьбу куда больше, чем на что-то интимное, я пытался быть мягче, альфа вдавливал её в постель, удерживая лицом в подушку, отказываясь видеть чужое лицо. Я брал её слишком жёстко, слишком зло, словно она во всём виновата, и мне пиздец повезло, что девочка у нас по хардкору, ей нравится боль, иначе могла бы предъявить за насилие. И с каждым разом становилось проще, становилось легче, потому что тьма выплёскивалась в бесконтрольную бешеную еблю. До крови. В любой ипостаси. С тёмными следами на её коже, которые проходили к утру. Это было отвратительно, меня тошнило от самого себя, а волк воскрешал все до единого воспоминания о… — запинается и стискивает челюсть, сжав губы в тончайшую полоску, а я вижу, как на его руках снова начинает появляться шерсть. Обрастают запястья, когти бутылку прошивают так легко, почти мгновенно, словно это не пластик, а вата. — Кристиане, — выдыхает, словно в его глотке выплавленный слиток серебра. — Да, блять, я могу назвать его имя, заебал! — Рычит и отбрасывает от себя бутылку, а та, сталкиваясь с полом, обдаёт нас брызгами. — Чего он добивается? — Спрашиваю о волке, который сейчас демонстрирует своё преимущество, причиняя боль и провоцируя трансформацию в теле Стива. — Хочет сломать тебя? Наказать? Я просто не понимаю, какой в этом смысл, если из мёртвых его не поднять. А ты всё ещё жив. Или тебе нужно было подохнуть следом? Это то, чего он хочет? — О, по мнению моего альфы, смерть — слишком лёгкое наказание, поэтому как раз подохнуть он мне и не позволит. А вот сводить с ума может сколько угодно. — Вижу, как снова гаснут его глаза, становясь беспроглядно чёрными. — Было легче, пока ты не встретил свою пару. Не знаю, почему это так работает. Не знаю, почему его так выворачивает от мысли, что ты своего человека признаёшь. Зависть? Хочет так же? Понимает, что ничего нам уже не светит? Ему почти удалось принять Эмили, не целиком, понятное дело, но казалось, ещё немного, и помимо серьги будет клятва, и наконец-то ублюдок перестанет сдерживать мои феромоны, позволив родить с ней ребенка. Но вот ты начинаешь благоухать своим рецессивным, и он слетает с катушек. Потому что тебе было явно проще оказаться в постели дельты. В постели с кровососом я ни разу не был, так чтобы с острым желанием, подходя к этому со вкусом, наслаждаясь. Это каждый раз была борьба с самим собой и моя злость, желание причинить ему боль и просто заткнуть, потому что иначе он не отвязывался. — А с хуем во рту замолкал? Да неужели, а я уж подумал, он сумел взломать твоё сознание и пиздел внутри головы, чтобы, даже отсасывая, заёбывать, — хмыкаю, откинувшись спиной на стенку. — Скорее в глотке, отдавать ему член, как леденец, я не пробовал. Ебать в горло и не спрашивать: нравится ли ему? Сколько угодно. С ним быть ублюдком казалось самым правильным и естественным. — Боялся, что если позволишь себе искренне получить удовольствие, то впадёшь в зависимость? — Спрашиваю прямо и по глазам Стив вижу, что попадаю ровно в цель. И как же блядски сильно я понимаю его, он даже, сука, не представляет. Пониманию намного лучше, чем ему кажется. Потому что потерять себя в ком-то — оказалось до ахуя жутко. Не принадлежать себе и пытаться совладать с бунтующим волком — полный пиздец. А ведь я так прожил всего ничего. А Стив — годы. — Тебе бояться уже нечего, Кай, ты на поводке, а твоё горло сжимает толстый ошейник. Ты уже отбоялся, даже если начинал. И я, хуй знает… завидовать тебе или сочувствовать в данном случае. — Даже с помощью Лейлы вряд ли я долго пробегаю, разрываясь между стаей и… У нас с тобой ситуация почти противоположная, если подумать. Я признаю его, я волку и себе выбирать позволяю. Ты не смог, не захотел и избавился. Только к тебе твоя выбранная пара тянулась. А моя регулярно напоминает, что всё не станет ни серьёзнее, ни глубже и скоро закончится. Потому что ему отношения не нужны. — Умный пацан. Одобряю. — Я не хочу отношений, Кайден, — передразниваю, пусть у Лиама и не настолько писклявый голос, как пытаюсь изобразить. — Я не хочу привязываться, Кайден, — повторяю тем же тоном. Видя, как Стив улыбается, покачивая головой. — Придурок. — Я влюблён. И мне это не нравится. Всё незнакомое. Я по непроторённой тропе иду, прокладывая её, чёрт его знает, для чего. Это жутко. И волнительно. Меня то бросает в котёл удовольствия и обваривает там как в жидком серебре. То выталкивает и показывает, насколько умеет быть невыносимой тоска и нужда в ком-то. Эта жажда сильнее всего, что я испытывал ранее. Она обгладывает, пока не окажешься снова рядом. И в момент, когда отпускает, кажется, словно все органы без него были в спазме, а после — резко прошло. Я как огромная затёкшая, онемевшая конечность без него. Всё внутри встаёт на паузу. Волк сходит с ума. Я в таком дисбалансе, что это пугает. Принудительное обращение? Наказание от альфы? Протест, который как огромная кувалда внутри головы, а он бьёт по моим ментальным блокам и засыпает сотнями картин, не позволяя отвлечься. — А мой не даёт мне забыть. Он не пытается. Пусть и смирился. Но ему всё ещё больно, и, боюсь, у этой глубокой раны нет срока годности. Она всегда будет кровоточить, — встаёт, поправляя джинсы, отряхивая их от пыли и протягивает мне руку, помогая встать. — Позвонишь, встретим тебя. Будь осторожен. Скоро полнолуние, Морин снова активнее становятся. Было бы, конечно, лучше: не рискуй ты сейчас, а пережди неделю, но что-то мне подсказывает, что альфе похуй, и он притащит тебя, даже если ты решишь прислушаться к моему совету. — Чувства — отстой. — Не чувствовать — тоже. — Выжгло до такой степени? — Вогнало под толстую корку, чтобы под ней всё сгнивало и болело, но внутрь не пропускало даже крупицы. Мне кажется, что моё сердце стало атрофированным. Это и есть пресловутая волчья преданность паре? Тогда я в рот её ебал, — последнее слово слетает с рычанием, а глаза его бросают отблески, показывая в очередной раз несогласие живущего внутри него альфы. Беда. Мне так жаль, что я не могу ему помочь, что это заставляет сердце сжаться от жалости. Я не хотел бы ему такой судьбы. И другу. И своему органу тоже. — Когда-то же станет легче, да? — Или я окончательно ёбнусь и найду возможность всё это закончить вполне закономерным исходом. Благо мы не кровососы, мы смертные, и нас довольно просто убить, если этого захотеть. — Ты пугаешь меня, — искренне отвечаю, всматриваясь в его погасшие глаза. — Я и себя пугаю, так что мы квиты. Позвонишь, — показывает жестом, сложив пальцы и потряхивая ими у уха, разворачивается и из небольшой подсобки выходит. Смена закончена уже больше полутора часов. Самое время заскочить в хуёвенький холодный душ, переодеться и отправиться к Лиаму, в надежде, что не прогонит. Ибо и время позднее, и всего-то четверг, считай середина недели, ибо он работает шесть дней чаще всего. А ещё меня никто не звал, он не писал и не звонил, а успела пройти почти неделя. Пять дней… если придираться и быть точным. Ледяная вода из крана не пугает. Да, кожа покрывается противными мурашками, но сто семь градусов справляются с этим неудобством с лёгкостью. Чистая одежда оказывается на мне, волосы влажные, сколько бы я головой не встряхивал, чтобы как можно больше воды слетело брызгами. Вид у меня немного, но уставший. Зато есть несколько лишних сотен, и я могу заскочить за нормальным пивом, а не дерьмом по акции, а ещё прикупить что-то съедобное, чтобы не идти с пустыми руками. Большинство заведений к этому времени закрыты, поэтому я выбираю беспроигрышный вариант, заскакивая в Domino's Pizza, чтобы взять несколько больших пепперони с двойным сыром и колбасками чоризо. И вся дорога, наполнена ароматом свежей еды и волнением. Мне страшно не столько услышать, сколько увидеть на дне его красивых глаз отказ, и рассыпаться как идиот на пороге. С коробками пиццы в одной и пивом в другой руке. Мне страшно, что когда он откроет дверь, окажется, что в квартире не один, а я блядски навязывающийся, и нашу историю, в принципе, можно просто закончить. Мы получили друг от друга всё, что могли, в рамках постельных отношений. Он дал мне — я дал ему. Равноценный обмен. Больше никаких открытий. И никаких — с его стороны — желаний, кроме того, которое диктует ему избегать привязанностей. Мне страшно, что за мной снова может быть слежка и отнюдь не Лейлой, что превратит всё из рискованного — в смертельно опасное. И если кого-то эта ходьба по лезвию взбудоражила бы и подсыпала адреналина, который перевозбудил бы нервную систему, а после мутировал в возбуждение иного рода, то у меня дрожь неприятно скользит от загривка и напоминает, что всё это — и даже не молитвами Лиама — будет иметь определённые временные ограничения. Пока я жив — буду пытаться стать ближе. А дальше… Рядом с дверью в этот раз не замираю, постучав костяшками, ибо занятыми руками нажать на кнопку не вариант, а ставить коробки на грязный пол лестничной клетки не хочется. И совпадение ли… или, быть может, он и правда чувствовал, что приду — или ждал? — но дверь распахивается практически мгновенно. — Я знаю, что у тебя «cheat meal» в субботу, а сегодня пятница, но пепперони и пиво? Обещаю вести себя послушно и не ссать на коврик, если оставишь на ночь. Привет, — улыбаюсь, стараясь выглядеть непринуждённо, встречая его голубые глаза, что рассматривают меня крайне внимательно, скользя от моего лица… по телу будто лаской, придирчиво до дюйма, вплоть до небрежно расшнурованных ботинок. А я замечаю, как он напряжённо сжимает пальцами дверь, а на предплечьях его проступают вздувшиеся вены. — Стук в дверь, Кайден, никогда не несёт в себе ни черта хорошего, в курсе? Те, кто в состоянии — звонят в звонок, он здесь как раз для этих целей. Стучат или малые дети в беде, или дети большие, которые не в силах стоять на своих двух. А если вспомнить, что я уже однажды находил тебя истекающим кровью ровно на этом самом месте, у меня с грёбаным стуком очень дерьмовые ассоциации. А я об этом не подумал. О том, что его это в принципе сейчас могло хотя бы минимально стриггерить. Изображает же безразличие, весь из себя трахающийся без обязательств, выставивший чёткие рамки и не пускающий за выстроенные высокие стены, что охраняют его личное пространство и свободу в целом. А тут вдруг непонятное переживание о чужой судьбе. И либо мне отказывает логика, либо её тут попросту нет. Ни ёбаной капли. Дерьмо… — Сойдёт за подкуп и реабилитацию? В следующий раз позвоню носом, локтем… — Главное не хуем, — фыркает и забирает у меня коробки с пиццами. Пропускает в квартиру, закрывая за моей спиной дверь. А я скидываю ботинки и вешаю куртку, срываясь за ним следом, нагоняя на кухне, и как только он ставит пиццу на стол, разворачиваю его к себе лицом и, прижав к кухонной тумбочке, с довольным мычанием впиваюсь в манящие цветочные губы. Я соскучился. Так блядски соскучился. Дьявол… Я так по нему соскучился, что от кайфа поджимаются пальцы, и, начиная с самых кончиков, лёгкой вибрацией разливается по телу дрожь удовольствия. Вкусно. Он весь вкусный. Тёплый. Терпкий. Окунающий в аромат долбанного Bvlgari, что на коже его раскрывается просто божественно. — Я соскучился, — выдыхаю едва слышно. Не давая ему ни единого шанса ответить, и точно не как волк, а как довольный кот, с мурлыкающим сраным недорычанием, приподнимаю его и усаживаю на шкафчик, прижимаю к себе ближе, слабовольно дрожа от ощущения его рук, что проникают мне под футболку и ползут настырной болезненной — из-за колец — лаской к лопаткам. Обжигающий кайф. Плавящий в прямом смысле этого слова, заставляющий прогибаться и вжиматься в него лишь сильнее, проникать лишь глубже в податливый рот, целовать до нехватки дыхания, чувствуя, как жжётся ещё и в груди. Запускаю руку в его волосы, сжимая в кулаке, оттягиваю корни у затылка, заставляя запрокинуть голову, и облизываю широкими мазками ароматно пахнущую шею, целую влажно, мягко, нежно, наслаждаясь им неприкрыто. Распахнутый настежь, бери и вонзай острые иглы — сопротивляться точно не стану. Я оголённый, в глазах его утопаю, когда взгляд мой встречает, хмурится, смотрит на мои мокрые от слюны губы, стирает каплю пальцем, а зрачок у него — невменяемо-огромный — расползается кляксой. Я чувствую, что он меня хочет, это не скрыть, когда вжаты друг в друга член к члену, и взаимной пульсацией возбуждение как мячик пинг-понга от моего к его телу отскакивает, мгновенно прилетая обратно. — Если соскучился, мог написать или позвонить, или гордые волки людям не игрушки и никогда не согласятся на побегушки? — Шепчет, руки с моего тела убирает, упирается на них, заводя за спину, и прогибается в пояснице, слегка отстраняясь. При этом стопроцентно намеренно отираясь ширинка к ширинке. — Лиам… — Это странно. Дьявол! Это не просто странно, это вообще что-то ненормальное. Он выстраивает границы, а теперь звучит претензией, как будто это я избегал его практически неделю. Как будто это я твердил о том, что отношения мне не нужны, и у него едва ли не счетчик входящих проникновений в его тело, и я вскоре исчерпаю лимит. — Может, не стоило красиво и очень громко говорить о каких-то там чувствах, раз после ты не подкрепляешь это ничем? Зачем была эта бравада? Зачем ставить меня в известность перед тем, как исчезнуть? — Ему не всё равно. Это мерцает в потемневших глазах. Это раскаляет меня, заставляя волка утробно рычать, только не от злости — от удовольствия. Он заходится в экстазе, как щенок кувыркаясь, а я смотрю на Лиама и не верю в то, что слышу. — Не хочу гадать, жив ли ты. Не хочу думать — в порядке ли? — и выходить в коридор клиники, понимая, что смотрю в сторону окна, в ожидании, что там окажется твоя замершая высокая фигура. Не хочу нервно поглядывать на телефон и бороться с желанием написать. Не хочу. И поэтому нам стоит всё прекратить, как можно скорее. Это успело перейти границы… — Не даю продолжить, притягивая к себе за затылок и закрывая его рот поцелуем. На который он отвечает, но сжимает мою челюсть сильными пальцами, а я чувствую жжение от серебряных колец, слышу шипение. Он слышит тоже, но не убирает хватку — вынуждает отстраниться таким образом. — Ты же знаешь, что я всё равно приду снова. — И я повторю тебе то же самое. Буду повторять раз за разом, Кайден. Не усугубляй, пожалуйста. Это даже сейчас становится сложным, а что будет, если допустить, чтобы всё углубилось? — Это отношения, а не смертельная болезнь, — хмурюсь, потому что не согласен. Внутри всё в протесте сжимается. Волк, до этого момента наслаждающийся близостью, пропитывается обречённостью и тоскливо воет. Воет оглушающе, словно увидел полную Луну и решил сорваться в лес вместе со стаей. Воет так, словно мы похоронили одного из нас и вот так по-волчьи оплакиваем. Волку больно. Мне — тоже. — Нет отношений, как нет и болезни. Я просил, я предупреждал, мы ведь взрослые люди, и каждый делает осознанный выбор. Я ещё в прошлый раз всё тебе объяснил. То, чего хочешь ты, не совпадает с тем, что нужно мне. Так бывает. — Смягчается, проводит кончиками пальцев по месту ожога на лице, поглаживает, словно извиняется за то болезненное касание серебра к моей коже. — Детка… — одними губами, обеими руками, словно волной от ключиц и до паха проводит. Цепляет указательными пальцами шлёвки, к себе притягивает ближе. — Я очень сильно тебя хочу, но это больше не повторится, понимаешь? Последний раз. — Ночь. — Последняя ночь, ладно, будь по-твоему. Но ты уйдёшь на рассвете и не станешь меня будить. Я могу даже не дышать до утра, если это позволит мне остаться. Потому что подхватить под бёдра и прижать к себе так близко, что ни дюйма между нами — слишком ахуенное ощущение, в котором не хочу себе отказывать. Нахрен и пиццу, и пиво. У меня под веками загорается неоном таймер, что ведёт отсчёт до рассвета, когда мне придется подчиниться воле Лиама и исчезнуть. Нахрен всё, я хочу лишь, чтобы время — предательская сволочь — замерло. Хочу оттянуть момент своего ухода по максимуму. Лиам не обязан сходить с ума в ответ. Нет такой силы, что принудила бы человека насильно проникнуться чувствами. Нет такой силы, что вынудит кого-то так невыносимо хотеть. Я могу винить — выбравшего себе в пару мужчину — волка, могу злиться, психовать и доказывать, что из-за него мы в дерьме. Но, правда в том, что его придавило ровно так же, как и меня, если не больше. Что он тоже сломлен, потерявший контроль альфа больше не принадлежит себе, а это страшно. Правда в том, что я могу бросаться на стены, могу себя же разрушать, могу быть с волком в конфликте, могу сойти с ума, превратиться в безумного потрошителя. Могу многое. Но не сумею чувства выкорчевать изнутри. Это не то, с чем возможно бороться, как бы сильно ты этого не хотел. Лиам подо мной прогибается, помогает себя же раздеть, не спешит снимать серебряные кольца, прекрасно знает, что этим причиняет боль, но продолжает касаться, обжигая и запоминаясь вот таким… Навсегда отпечатываясь раскалённым, клеймящим, оплавляющий прикосновениями. Он смешивает боль с дрожью, заставляя обожжённые мурашки бежать по пострадавшей коже, и безумно громко выстанывает, распахнув рот, когда я наконец оказываюсь внутри. А время стирается. Теряются минуты. Тают. Он плавит мои лопатки, вжимает пальцы в трицепсы, подаётся бёдрами навстречу. А кажется, что плавится и всё вокруг, что мы не на постели, а в жерле вулкана, под нами потоки магмы, вокруг всё гремит и полыхает, в груди скапливается хлопьями пепел. Это адски прекрасно, а он — дьявольски красив, когда не пытается себя сдерживать, когда откровенно наслаждается, и вправду, похоже, веря, что всё это происходит между нами в последний раз. Теряются минуты. Под веками тикают, словно часовая бомба, с запущенным механизмом. А в теле его, как в нирване, я двигаюсь неспешно и плавно, насаживая, натягивая, дыша в его губы сорвано, встречая взгляд хмельной, абсолютно отъехавший. Горячо. Его кожа от меня нагревается, его запах пропитывает собой, терпко забивает мне лёгкие, метит, оставляя не просто ожоги, там — глубокие язвы. Я даже если очень сильно того пожелаю, не сумею забыть то, как потрясающе раскрывается аромат ёбаного Bvlgari на его коже. У меня сердце будет пропускать каждый чёртов раз по удару, если уловлю шлейф где-то в толпе. Теряются минуты. Тикают-тикают-тикают. Расплываются, смазываются, растягиваются словно резиновые. Пока я в чётком ритме трахаю его, входя так глубоко, что кажется ещё немного, и внутри его задницы окажется набухший у основания узел. А вся спина горит, вся спина объята пламенем, серебро на его пальцах неумолимо, как неумолим и он, вгрызающийся в мою губу, втягивающий в рот кровь, обсасывающий и закатывающий глаза, словно смысл этого действия понимает. Теряются минуты. Будто пугливые тени, бросаются в рассыпную, испуганные громкостью стонов, что оседают под потолком. Стены в его комнате навсегда запомнят этот особый транс, в который мы впадаем, когда не останавливаешься даже тогда, когда, кажется, стоит. А ощущения накрывают настолько плотно, совершенно непроницаемым куполом, что совершать попытки вырваться из ловушки — не имеет никакого смысла. Теряются минуты. Бессвязный шёпот ласкает мою шею, мне больно, на теле множество ожогов, в ожогах и душа с сердцем. Лиам подо мной кончает, изломанной куклой прогибаясь, подвывая и требуя ещё глубже, тянет на себя руками, а когда в него вскальзывает узел, запирая меня в его растраханной заднице, дрожащими пальцами сжимает мои волосы на затылке так сильно, словно его пальцы скрючены в спазме. На шее напряжённые вены, румянец по щекам размазан, а пятки его мне в поясницу до боли вжимаются, пока под веками взрываются сотни мерцающих магией огней. Я бы хотел быть адекватнее, правда, но, сука, не получается. Когти удлиняются, на спинке его кровати не просто царапины — рытвины. Меня ощущения убивают. Я догадывался, что повязать его будет чем-то абсолютно космическим, но чтобы настолько? Это как непрекращающийся оргазм, его гладкие, сжимающие мышцы, что обволакивают и ласкают, пока я кончаю едва ли не беспрерывно, и спермы так много, что она сочится из его дырки. Но вместо того, чтобы замереть и не усугублять и без того бесконтрольную ситуацию, он подо мной ёрзает, то вбирая узел целиком, то чуть с него соскальзывая, стимулируя новый и новый поток ахуенных ощущений. Теряются минуты… Я так никогда не стонал, меня вот так ни разу не разъёбывало. В чёртово мясо. Когда ощущаешь себя без кожи, словно он её с меня, сука, стянул, впившись ногтями. Стащил обожжённые пласты, соскребал их слой за слоем… Больно и хорошо, больно-больно-больно, боль эта давно пересекла все разумные пределы. Меня так кроет, что в глазах всё плывет, магическая сетка мерцает, а я вспарываю его подушку, видя, как разлетаются в стороны перья. Теряются минуты. Я в нем теряюсь окончательно. Мы трахаемся, словно оба безумными стали. Он прощается — я выбираю до микрочастицы всё, что даёт. Отказываясь принимать как факт, что это сумасшествие больше не повторится. Мы трахаемся словно голодали годами без чужого прикосновения. Словно тоска по ласке успела пропитать каждый уголок и души, и сердца. Мы трахаемся до изнеможения. Я всерьёз начинаю волноваться за состояние его задницы, но он настойчиво просит быть как можно больше и глубже у него внутри, раскрываясь и подставляясь, прогибаясь и принимая. Теряются минуты, когда я смотрю на прогиб его поясницы, целуя воющего на луну волка на его спине, прикусывая загривок. Не метя. Но позволяя себе обмануться, что это когда-то всё же случится. Я трусь об влажную от моих поцелуев кожу лицом, царапаю отросшей щетиной, глажу по позвонкам, развожу ягодицы в стороны, глядя на движение собственного члена, и матерюсь под нос от открывшейся картинки. Его точно создала не одна лишь Великая Мать, он, как минимум на одну треть, сын дьявола, в другое я не поверю. Потому что быть настолько убийственным просто не смог бы. Мне казалось, что я был влюблён уже какое-то время, но правда в том, что этой ночью я действительно целиком и полностью в нём пропадаю, теперь вне всяких сомнений. Мы трахаемся до обморока. Лишь один-единственный раз прервавшись, потому что пересохло до самого пищевода в глотке, и проснулся зверский аппетит. И, сидя бесстыже голыми на его кухне в три часа ночи, обжираемся давно остывшей пиццей, запивая пивом и снова влипая друг в друга, сбрасывая посуду со стола, на котором он оказывается распластан, пока я с удовольствием вылизываю его бёдра, осыпаю поцелуями весь низ живота, и вылизываю красивый аккуратный член, что словно влитой входит в моё горло. Его задница мокрая от смазки и спермы, из него постоянно течёт, и кому-то, вероятно, могло бы быть противно, но волку всё равно. Волк одержимо вместе со мной слизывает до капли любую из жидкостей, что есть на его теле. Обсасывая припухшие покрасневшие края сфинктера. Его дырка растянута, я с легкостью ввинчиваю внутрь него язык, глажу чувствительные стенки пальцами в такт собственному рту, которым натягиваюсь на окрепший стояк. Я сжираю его, бесконечно вкусного, намного вкуснее любого блюда, что когда-либо подавалось на этом столе. Сжираю, чувствуя, как цепляется за мои волосы, как тянет ближе к себе, как конвульсивно подрагивают его бёдра, когда начинает кончать. Слышу хриплые сорванные стоны, едва ли не жалобные, и тихий мат следом, с обещаниями подать на меня в суд, потому что он до смерти затрахан. — У меня всё ещё есть время, — выдыхаю, когда оказываемся в душе, выдыхаю, когда встаю перед ним на колени. А он даже не понимает, как много в этом жесте всего. На коленях стоят или перед вожаком, потому что сильнейший, или перед парой. Никогда кроме. И дышать им, утыкаясь лицом в тёплую кожу живота, целовать напряжённые кубики пресса, ласкать губами рельеф рёбер и затвердевшие соски не менее приятно, чем одержимо ебаться. Мне нравится купать его в прикосновениях, проявляя несвойственную мне нежность, касаниями пытаясь показать в разы больше, чем между нами повисло слов. Альфа же внимательно до секунды следит, альфа меня к нему толкает в ноги раз за разом, едва ли не приказывая не отрываться ни на секунду, иначе к херам прикончит. Нахуй сгноит. Альфа разобран, его то ломает от кайфа на части, то разбивает в мелкое крошево от понимания того, что это и вправду могут быть последние часы рядом с самым блядски-важным человеком. Альфа от любви ярко горит. Ярко горят и глаза мои, пока я смотрю снизу вверх на него, невесомо проводя острыми когтями по подвздошным костям, не оставляя даже лёгкого покраснения на бледной коже. Ярко горю и я весь, когда влипаю в отпечаток-татуировку очертания чьих-то губ, беспомощно опуская веки, потому что пронзительность момента слишком сильна, а понимание, что ещё немного, и я уйду, накрывает щемящей тоской за скованной болью грудиной. Он без колец. В какой из моментов стащил, вспомнил ли случайно или решил прекратить причинять мне боль, чёрт его знает, я не заметил. И потому мягкость его касаний, скользящие чуткие пальцы по скулам и векам, массаж висков, за ушами и шеи, заставляют и без того стоящим на коленях месивом, ещё больше растечься. — У меня всё ещё есть время, — выдыхаю, когда, отказавшись отдать полотенце, сам стираю влагу с его кожи. — Мне завтра на работу — плевать что суббота, — вернее, уже сегодня, и если я не посплю хотя бы несколько часов, то день грозится пройти очень дерьмово. Перед смертью не надышишься, детка, — мягко звучит, до непривычного тихо. А я вижу, что он устал. Немудрено. Мы трахались довольно долго и много. Несколько непрерывных часов измотают кого угодно. Он, в конце концов, куда больше человек. В то время как во мне превалирует животное. — Это было потрясающе. Тот опыт и впечатления, которые я точно очень долго не смогу забыть. И я благодарен тебе, что ты не пытаешься давить и относишься с пониманием, принимая моё решение. Я не принимаю. Не понимаю. Понимать отказываюсь. Я смиряюсь. На время. Разве может быть иначе? Альфа не сможет уйти. Даже если бы я вдруг действительно попытался держаться подальше — волк всё равно рано или поздно притащит меня обратно. Альфе глубоко похуй на чужое сопротивление. У него больше нет никаких стремлений и целей, кроме одной. У него единственный чёртов смысл жизни: выбранная пара и желание построить с ней отношения, проживая так долго, сколько нам обоим отмерено. Я не принимаю. Я не хочу принимать. Сука, отказываюсь и, оказавшись за закрывшейся дверью, в которую он на прощание позволяет себя вжать, целую его так жадно, словно ничего между нами не было на протяжении долгих часов. Время терялось, растягивалось, замедлялось, но не сумело замереть. Уйти приходится. И чем дальше я от его дома, тем шире разверзается чернота дыры в груди вместе с неверием. Я не хочу себя накручивать, не хочу и обманываться. Понятно, что снова приду, это неизбежность. Но ровно настолько же прекрасно осознаю, что если Лиам когда-то и позволит действительно к нему приблизиться, не только телом, но и сердцем, то мне придётся пройти очень долгий и болезненный путь, полный борьбы за своё место рядом с ним. И хорошо или плохо, что я привык бороться всю свою жизнь, и это не пугает? Не знаю. Но, похоже, придётся в ближайшее время проверить.