Нейромедиатором по струнам души

Звучит банально, но рядом с ним даже спать в разы слаще, чем в собственной постели. В тишине квартиры не слышно тиканья часов, к которому я привык дома. Старый циферблат, чуть выцветшая картинка города в виде подложки и деревянные стрелки. Их когда-то купил отец, когда летал по делам в Ванкувер, сказал, что это будет единственным украшением почти спартанского жилища, потому что истинному волку блага человеческие без нужды. Без нужды и одежда. По какой причине я вспоминаю его под утро в постели человека, к которому на сотню процентов неравнодушен, вопрос интересный. День рождения отца был осенью, а на дворе весна. Осенью же когда-то он от нас уходил, и я не видел его очень много лет, видеть собственно и не горю желанием, но его голос звучит слишком громко внутри моей головы, мысли от его тона словно испуганно прячутся по углам, очищая разум до скрипучей чистоты. Звучит банально, но… После произошедшего мне стоило бы уйти. Просто оставить Лиама в покое. Захочет? Позовёт. Не позовёт? Что же… Альфа не оставит нам обоим шанса избежать встречи в ближайшее же полнолуние, а оно близко. Как бы я не бежал от Лиама, волк придёт к нему снова, снова и снова. Разве что Лиам уедет куда-то далеко, и альфа начнёт метаться и сходить с ума от тоски, с течением времени смиряясь со своей незавидной участью и затихая. Звучит банально, но смывать с себя его запах почти физически больно. Мне нравится, как пряно пахнет моя кожа, словно меня обсыпало жгучими специями. Нравится, как оттеняется мой природный аромат, смешиваясь с ним. Этот коктейль ощущается идеальным, и я, не пытаясь себя останавливать, тяну носом воздух рядом со своим плечом, прикрывая глаза. Это отдаёт сумасшествием. Но я тону в нём. Лиама так много и во мне, и вокруг. Я в глубине его глаз, на самое дно опустился, и чувства такие отчаянные, с головой в себя погружают, что испугаться бы. Вдохнуть бы воздуха. Попытаться бы выбраться. Но… Звучит банально, но влюблённость — та ещё дрянь, что заставляет терять идентичность. Терять себя. Я ощущаю как наяву растворяющиеся выстроенные рамки. Замыливающиеся и исчезающие страхи и принципы. Сомнения, что улетучиваются, словно их сквозняком выгнало. Мне бы искать выход, планировать пути отступления, потому что долго ходить по краю как по острым лезвиям и не поранить стопы — невозможно. Затуманенный разум сыграет злую шутку, я где-то да проебусь, особенно проживая среди крайне чувствительных к запахам существ, забудусь и не приму мер предосторожности, и каждый волк в коммуне ощутит Лиама на моей коже, а там лишь чистая случайность меня спасёт. Везение, что они с ним не пересекаются, ибо негде толком. Но если вдруг столкнутся, то волчья память не даст им пройти мимо, и всё станет очевидным с первого же вдоха. Мне бы валить, Стив прав, мне бы валить как можно дальше, пуститься в бега, сорвав какой-никакой заработок на очередном сомнительном деле и купив билет, рвануть в любую из сторон, путая следы и теряясь в скоплении человеческой массы. Обжигать слизистую концентратом дезинфицирующих средств. Прятаться от других стай континента. Надеясь, что не найдут. А могут. Не сразу, через месяцы, быть может и годы, но могут. Собственный вид сдаст, стоит лишь объявиться на территории чужой стаи. Сдать могут и вампиры, заметив не принадлежащего никому волка, который не на своей территории ошивается и подозрительно никем, кроме себя любимого, не пахнет. Одиночек не слишком уважают. С одиночками не слишком стремятся сотрудничать. Одиночки потенциально опасны, как бродячие псы. Одиночки — это либо изгнанные, а значит проебавшиеся, и величина проёба тут как правило огромная, либо с изъяном, либо бунтующие и потому сбежавшие. И эти варианты один другого, сука, хуже. Уважения не вызовет ни у кого. Настороженности — сколько угодно. Мне бы валить. А я стою напротив зеркала в ванной Лиама. Смотрю в глаза волка, что не пытается давить, но рычит недовольно, старательно выгоняя изнутри меня и голос отца, и отравленные — по его мнению — мысли. Альфе не нравится моё желание оказаться как можно дальше от выбранной пары. Волку не нужна независимость, ему нужна всепоглощающая и горячая, пряная и раскалённая добела любовь. Ему нужен его человек, который клеймит, метит и присваивает. Альфу не устраивает моё сопротивление. Он агрессивно, словно мои мысли мельтешащие мухи — отбрасывает их лапами, а те, пружиня от удара, рассеиваются как дым. Альфа способен сломить меня, уничтожив этим нас обоих в итоге. Только его ведут инстинкты — меня остатки затуманенного разума. Я не могу себе позволить забыть об осторожности — я об осторожности рядом с Лиамом и из-за мыслей о нём забываю. Клинический случай. Только обратиться же не к кому. Ибо: здравствуйте, доктор, что мне делать? Мой волк выбрал пару, а я, сука, тоже влюбился, но справиться с этим не могу? А ещё: за это нас могут убить. В идеале только меня, в худшем случае — и самом вероятном — обоих. Мне бы валить. Но я залезаю в душ, под потоком воды смывая смешавшиеся на коже запахи, влагу между ягодиц, не чувствуя и капли дискомфорта. Ускоренная регенерация играет мне на руку, малейший дискомфорт исчезает почти мгновенно, да и Лиам был аккуратен, Лиам был… Дьявол! Вспоминать произошедшее, когда прошло всего ничего по времени, почти жутко. Тело всё ещё помнит, тело фантомно чувствует, тело приятно шокировано новизной ощущений. И надо бы пугаться, рвать волосы на голове в попытках принять как факт, что я пересёк черту, теперь уже стопроцентно. Надо бы сожалеть, а у меня дрожь скользит по плечам и стекает к кончикам пальцев, пока сверху обрушивается поток воды. Мне бы валить. Но я промакиваю влагу полотенцем. Натягиваю свои вещи. Только на пороге, когда уже накинута на плечи куртка, а на ногах ботинки, понимаю, что уйти и не прикоснуться ещё разок… хотя бы один поцелуй урвав, не могу. Уверенности в следующей встрече нет. Обещаний и прочего не звучало. Он позвал меня ради секса — им же мы занимались, моё признание — побочный эффект, и вряд ли воспринято им всерьёз было. Да и существует вероятность, что он решил не портить себе вечер, сведя всё к физическому, обходя тему эмоций и чувств, а стоит мне покинуть его территорию, как забудет обо всём, не став даже заморачиваться. Я, скорее всего, просто один из тех, кто мелькал в его жизни. Как бы ни пытался выделиться, увы. От его кожи пахнет мной. Нами. Внутри всё заходится в восторге, волк не то подвывает от удовольствия, не то рокочет, пока я склоняюсь к шее Лиама, вытянувшись на руках, боясь сон его потревожить. От него пахнет так вкусно… Дьявол. Не реагировать не получается. Веки опускаются сами, когда невесомо губами касаюсь выгнувшейся в сторону шеи. Меня в него окунает как в прорубь, только вместо обжигающего холода, там тепло как в утробе. Как же хорошо просто от близости, Великая Мать. Как же к нему тянет. Невыносимо. От него я дурею. Ни единого шанса на сопротивление. В полумраке комнаты он удивительно красивым кажется. А под моими губами гулко бьётся пульс, шумит ток крови, оглушает. Мне бы отстраниться, особенно когда с волос капля скатывается, которую собираю языком. Мне бы уйти, уже самое время. Сейчас или, блять, никогда, иначе не смогу, не получится так просто, а навязываться не хочется. Понятно ведь, что не стал прогонять, потому что меня в постели практически под ним вырубило. И было бы слишком по-скотски так поступать с тем, кого только что трахал. Мне бы валить. Но не оторваться. Плевать уже, что с влажных волос скатываются капли. Плевать, что не одними лишь губами кожи его касаюсь, а языком, скользя вдоль выпуклой вены, спускаясь к ключице, рассыпая ласку бисером. Трусь носом, глаза закрываются сами собой, из глотки рокочуще выдох вылетает, когда запускает пальцы мне в волосы и притягивает к себе ближе. Это так правильно ощущается, Великая Мать. Так идеально, когда нависаю, а он с опущенными веками, всё ещё плавающий на границах сна и яви, прогибается и оплетает ногами, стоит лишь влипнуть в его губы. Восхитительно голый. С ума сводит. Я, прикасаясь к нему, в таком сучьем восторге захожусь от силы накрывающих ощущений, что впору задуматься о том, нормально ли это вообще. Эмоции выплёскиваются, трансформируясь в жажду быть ближе и глубже. Ещё буквально недавно хотелось один-единственный поцелуй оставить на его вкусной коже. Теперь этого критически мало. — Почему на тебе одежда? — Слышу хриплое у самых губ, стоит лишь оторваться от него на считанные секунды… встречаю взгляд бесконечно голубых глаз. — Я не планировал оставаться, хотел уйти после душа, пока ты спишь, но желание поцеловать победило. В итоге я тебя разбудил, прости, — выдыхаю, чувствуя, как тянет мою футболку с явным желанием снять её с тела. — Если ты меня разденешь, я не уйду. — А ты и не уйдешь, я тебя оставил в своей постели не ради того, чтобы проснуться в одиночестве и не получить свою дозу удовольствия утром. Что за попытка сбежать раньше, чем во мне окажется твой член? — Ты же сам говорил, что сегодня ты трахаешь меня, и не обсуждается. — Наступил следующий день, сюрприз-сюрприз, Кайден, — шепчет. — Я не готовился, но всё должно быть нормально, резинки на прикроватной тумбочке, если боишься эксцессов. Смазка под подушкой. Я под тобой. Раздевайся, чёрт бы тебя побрал, — сдёргивает футболку и отбрасывает, а я расстёгиваю джинсы, встав между его ног на колени. Удерживаю его взгляд, а под кожей волнами магия циркулирует, в венах разгорается пламя. Он ничего толком не сделал, а меня раскаляет. Всё тело напряжено, натянуто словно струна, грозящаяся лопнуть. Джинсы падают на пол. Садится на постели, взбивает свою подушку, доставая из-под неё смазку, а когда ко мне поворачивается — опрокидываю на спину и без промедлений сразу же глубоко целую. А его ногти царапают мне лопатки. Проводит с нажимом по бокам, метит мою спину с силой. Прижимает к себе за задницу и потирается, приподнимая бёдра навстречу. Слышу, как щёлкает крышка, слышу, как выжимает густой гель, как дыхание его учащается, стоит лишь прикусить под подбородком, зализать его выступающий кадык, заставляя запрокинуть голову. Слышу, как хрипит и задерживает дыхание, зачем-то со старта в себя два пальца вводя. Мокрых от смазки. А я бы и сам мог, но он упрощает процесс, ускоряет, показывая своё нетерпение. — Давай, только медленнее, ты слишком большой мальчик, — смазывает мне член, сам же к своей дырке приставляет, мажет головкой по мокрым от смазки краям. Направляет в себя. — Войди в меня, — выдыхает полустоном, стоит лишь мне прикусить его шею и начать вылизывать ухо, утопая в его волосах лицом. Ведёт как пьяного. От контакта кожа к коже, мурашки по телу скользят бесконечными волнами. В нем туго, так узко, что сжимает до боли. В нем нереально, кроет так резко и концентрированно, что сознание уплывает от кайфа. Его руки так жадно к себе прижимают, а губы открываются, мгновенно встречая в поцелуе, его язык сладко ласкает. Дьявол… Ведёт, я теряюсь в ощущениях, вжимая собой в постель, медленно и глубоко трахая, сцеловывая хрипы с цветочных губ, удерживая темнеющий от желания взгляд, осознавая в полной мере, что никуда я от него не денусь больше. Вот так двигаться, проникая в его тело, чувствовать, как он в меня просачивается — удивительно. Коннект безумный. Должен бы пугать, но в восторг приводит. Волк в экстазе, будто обдолбанный. Дьявол… Нам такой пиздец будет, нам пиздец будет неописуемый, выжить бы. В мясорубке чувств, отравленный этой страстью наказуемой, словно аконитом. Выжить бы, потому что накачаться серебром по самую макушку теперь не так страшно, как навсегда доступ к Лиаму потерять. Если прогонит, я буду мучиться намного больше, чем лёжа там, на обочине, и истекая кровью, замерзая насмерть, переломанный к хренам и ослабленный. Выжить бы. Рядом с ним о будущем думать хочется, представлять, как мы полноценно вместе и в глазах его — подсвеченная лунным светом — взаимность, а в груди бушуют равные по силе чувства. Ведёт. От рук его требовательных, от громких хрипов, что срываются, стоит лишь двинуть бёдрами резче, от стонов, что вот так — губы в губы или на ухо. Ведёт от его несдержанных матов шепотом, от просьб быть животным и прекратить сдерживаться, от дрожи, которая с его кожи переползает на моё тело, вводя меня в резонанс с ним. Ведёт, и оргазм накрывает стремительно, повязать Лиама кажется жизненно важной необходимостью, и я едва успеваю остановить себя, успеваю сдержаться, но не успеваю выйти, кончая глубоко внутри, окропляя шелковистые гладкие стенки, втирая в них свою сперму, не прекращая двигаться. И блядски-сладко целую его, когда подо мной прогибается, запрокидывая голову, и кончает следом. Блядски-сладко его ногти полосуют меня по лопаткам, и эта острая боль — невероятная специя. Блядски-сладко он задыхается в мой рот и сам к себе притягивает за затылок, целует жадно, жёстко, кусает до крови мне губы. Блядски-сладко, когда дёргается и оказывается сверху, нависает, сверкая потемневшим взглядом. — Мне мало, — всё, что я слышу, прежде чем он нападает на меня, словно не было у нас секса вечером, словно не крыло его от оргазма парой минут ранее. Всё, что я слышу, прежде чем чувствую болезненный укус на шее, закрывая глаза и позволяя ему. Отдавая себя, даже не думая о сопротивлении. *** Да ты, блять, издеваешься?.. Повисает между мной и Стивом невысказанный вопрос, когда после моего звонка вечером с просьбой состыковаться и сгонять в лес, чтобы на всякий случай хотя бы немного выветрить запах Лиама, что кажется нереальным, но всё же… И вот я встречаю друга и вижу, что он не один. И ладно бы с Эм пришёл, было бы, по крайней мере, объяснимо, но он с Лейлой, и это одновременно и пугает, и злит, и сбивает с толку. — Великая Мать, какие горькие у него феромоны, — морщит свой аккуратный небольшой носик, когда вдыхает пахнувший от меня аромат с потоком ветра. А я как придурок перевожу взгляд со Стива на неё и обратно, в ожидании хотя бы сколько-нибудь вразумительного ответа на моё молчаливое: «Какого хуя тут происходит?». — Ты хотя бы душ принимаешь перед тем, как от него уйти? — Пиздец. У меня лишь благодаря, сука, выдержке, которой приходит откровенная задница, не округляются от удивления глаза. Потому что Стив… Стив, который вроде как мне ближе, чем родной брат, с которым бок о бок в самые дерьмовые моменты жизни, вдруг берёт и треплется о смертельно опасной тайне? И не кому-то там, а девчонке, что хвостом за мной ходит, смотрит влюблённо и пусть не пытается навязаться, но всем своим видом показывает, что рядом быть — вопреки всему — хочет?! — А у тебя недержание развилось? — Она захотела помочь, потому что самой нужна помощь. — Помочь? Вот так внезапно? — Приподнимаю бровь, засовывая руки в карманы куртки, смотрю на Лейлу, что переступает с ноги на ногу, но глаз не отводит. Смуглая, глаза как две черные горошины, губы кусает, но молчит. Красивая, могла бы стать отличной парой, только не выбирает её мой волк. Волку голубые глаза с мелкими крапинками и впитавшийся в его поры запах сушёных трав с цветами, природной горечью и ёбаным Bvlgari подавай. Волк-гурман, блять. — У меня условие. — Ах, условие, — хмыкаю негромко под нос. Покачиваю головой, показывая своё неодобрение. И резко всё встаёт на свои места. — И, я так понимаю, если я его не выполню, ты пойдёшь и растреплешь всё Морин? Удобно. — Я не сказала, что пойду кому-то что-то трепать. Если бы я хотела, то сделала бы уже давно. За тобой слишком просто проследить, Кай. Ты потерял бдительность, перестал оглядываться, ведомый чувствами, не видишь больше ничего. И никого. — Проследила, значит. Это звучит логично и легко реализуемо, если задаться целью. А я начинаю себя казнить, что и вправду, редкостный дебил, который вместо того, чтобы аккуратно и скрытно действовать, с затуманенной страстью головой и волком — не меньшим идиотом — рискую неоправданно сильно. — Дошло, придурок? — Спрашивает Стив, фыркнув и стрельнув тёмным взглядом исподлобья. — Я всегда поражаюсь, как тебе так везёт, серьёзно. У любого другого схожая ситуация стала бы критической и аукнулась неразрешимым пиздецом. А ты стоишь на своих двоих, благоухаешь мужиком и при этом получаешь всего лишь условие! — Смотря какое условие, Стив, — вяло огрызаюсь, переводя глаза на замершую Лейлу. Смотрю, как она снимает с пальцев тонкие кольца, которые по несколько штук надевала. Туда же идут браслеты, что дребезжат при касании, а у меня в голове волей-неволей проведённые с ней ночи всплывают, и то, как они шумели, когда она двигалась на мне сверху. — Спросить можно у меня. Напрямую, Кайден. И вместо того, чтобы искать врага, попытаться выйти на диалог, а не вставать в позу. Но ты же всегда всё делаешь в своих лучших традициях, — бормочет, даже не пытаясь поймать мой взгляд. Стаскивает аксессуары один за другим и складывает в небольшой бархатный мешочек на шнурке. — Я понимаю с первого раза, когда со мной не хотят продолжать подобие отношений, — показывает кавычки пальцами, спрятав мешочек в карман. — И цепляться за твои ноги, пока ты уходишь в другую сторону, или использовать что-то для манипулирования не стала бы. У меня есть элементарное самоуважение. А ещё мы дружим с детства, забыл? — Я не это имел в виду, — выдыхаю, поморщившись. Да, я не хочу с ней быть. Но обижать её я не хочу тоже. Она не сделала мне ничего плохого, всегда была на моей стороне, не давила и не ставила условий. Но… Кое-что из этого планирует измениться. Так почему не способно тогда измениться и всё остальное?.. — Условие очень простое, и тебя оно касается не напрямую. Тебе придётся искать себе новое место. Если изменения в твоём поведении смогла заметить я, то рано или поздно сумеют и остальные. Заинтересованных в том, чтобы избавиться от твоей проблемной задницы много, и не мне тебе это рассказывать. Морин могут казаться главным злом стаи, но во многом они безобидны. В отличие от других, — многозначительно одаривает меня взглядом. — И так как ты свалишь подальше из этой дыры, я хочу, чтобы ты забрал меня с собой. На этом всё. Мне всё равно: один ты будешь уезжать или со своим партнёром. Я просто хочу убраться подальше отсюда, потому что ничего — кроме как стать шлюхой сразу для троих — мне не светит. Сильвиан не даст мне защиту, всё будет решено в пользу его сыновей. Обслуживать их я не готова. Что бы они не пели о чувствах, что бы не обещали, прекрасно видно, что стоит лишь добиться своего, начнут звереть и отыгрываться. Рожать одного щенка за другим, быть живым инкубатором и рабочими дырками? Нет, спасибо. А другой судьбы в коммуне у меня нет. — Звучит слишком правдиво и обречённо. Пока она была со мной, это хотя бы немного служило щитом между ней и трио долбоёбов. Теперь меня нет, это уже успели заметить. Полнолуния мы провели раздельно, гон — тоже. Показательно в нашем мире. Среди оборотней показательно вдвойне. — У меня нет вариантов, ни единого, — прямо говорю со старта. — И я не знаю, как долго нам придётся искать себе место. У нас нет денег, нет связей, только желание оказаться как можно дальше из-за рисков у меня — сдохнуть, у тебя — стать рабыней для них. — Я копила, немного, — неопределённо двигает рукой. — Мать тоже поможет, она меня к этой мысли… намёками, но всё же, подвела. Отец будет против. С его положением в стае, его скорее устроит, чтобы я была с Морин, чем наоборот. У альф, особенно когда всегда была соблюдена чистота линии, приоритеты выставлены в пользу сильного потомства, а не счастья единственной дочери. — Ты думаешь, он тебя отпустит? — У него не останется выбора, — фыркает недовольно. — В любом случае мне нужно твоё слово, что как только настанет момент уходить — ты заберёшь меня с собой. И я буду молчать, даже помогу тебе быть не настолько очевидным. — И как же? — Приподнимаю бровь, с сомнением на неё глядя. Взять с собой Лейлу проще простого. Объяснить всё Лиаму, если он будет со мной, тоже. Мой волк выбрал, ему в целом глубоко похуй вообще на всех вокруг. Она Лиаму не конкурент, у него конкурентов больше не существует. — Угадай, Кайден, это о-очень просто, — выдыхает и кивает в сторону леса. Куда мы и направляемся в молчании. Подумать есть о чём. Судя по тому, что никто разбавлять тишину не спешит, не один лишь я ушёл глубоко внутрь себя, пытаясь понять, как действовать дальше. А ведь ещё ночью самой большой проблемой казалось то, что Лиам не планирует углублять наши отношения. Теперь внутри закручиваются целые водовороты возможных исходов. Дойдя до нашей поляны, ровно в том же молчании раздеваемся. Вещи аккуратно укладываются на заваленное дерево. Как не пытайся смотреть в любую из сторон, всё равно в поле зрения попадает тонкая девичья фигура. Новая татуировка на икре левой ноги. Уже зажившая, значит сделана, как минимум, пару дней, а то и недель назад. Новая же тату идёт от правой груди к ключицам россыпью небольших птиц, раскрывших свои крылья, и какой-то текст тянется по ребрам. Я привык к тому, что у Лейлы цветные тату на манер рукавов. Изящные руки с немного странными картинами украшали её и притягивали взгляд в былое время. Собственно своё первое тату я сделал с ней вместе. Да, в общем-то, и пошёл их делать, потому что она предложила. Лейла предлагала сделать ещё и пирсинг, рассказывая, что пробовала множество проколов, и часть украшений в волчьей форме просто выскальзывает из дырок, а проколы успевают зажить. Даже если в украшении есть хотя бы минимальная примесь серебра — помогает крайне мало. Однако в пупке у неё сразу же три серьги, небольшое колечко сверху, и две почти поперечные штанги ниже ямки. Аккуратно и необычно. Как и маленький гвоздик в её почти крошечном носу. На небольшом крыле эта мерцающая точка почти незаметна. Стив без промедления, едва скидывает вещи, небрежно бросив их рядом с моими, не став заморачиваться и складывать, оборачивается волком и потягивается. Встряхивает головой, облизывает острые клыки и поднимает на меня горящий внутренним огнём взгляд. Высокий. Чуть больше четырёх футов. А я смотрю на его размеры и начинаю задумываться… Если Лиам ветеринар, значит должен был со старта понимать, что настолько крупных псов, а тем более выглядящих как хаски, в природе быть просто не должно. Это либо страшная мутация, что заставила животное вырасти до подобных размеров, либо что-то здесь не чисто, и ему стоило заподозрить. Но в нём было столько спокойствия, словно ничего сверх не происходило. И я понимаю, что наши размеры не настолько величественны, что мы крупнее волков, но не доходим до роста человека, иначе всё было бы слишком очевидно. Но различия есть, различия в глаза бросаются, бросились бы всем, но почему-то не ему. Я не спрашивал у него прямо про его рецессивность. Делал выводы сам, исходя из его реакций на происходящее. Он не бился в панике, не падал без чувств, и от него не тянуло отвратительно-кисловатым запахом страха. Не было и отторжения или брезгливости. Лиам реагировал удивительно спокойно и в тоже время выглядел очень заинтересовано и любопытно. Многое, если ты понимаешь, кем являешься, становится иным. В частности, он почуял бы внутреннего волка, и похуй насколько далеко тот запрятан. В то же полнолуние его активность была бы не просто увеличена, а им же простимулирована. Как минимум, звериная суть тянулась бы в лес. Хотя бы просто быть поблизости к источнику силы каждого оборотня. Находиться под полной луной, на земле, под шумящими кронами деревьев, чувствовать, как разливается вокруг магия и пытаться объединиться со стихией — основа существования каждого волка. Мы зависимы от природы. Он таким не выглядел даже мельком. И собирательный образ Лиама сложился таким образом, что я твёрдо решил самому не влезать в глубину его существа. Было слишком очевидным, что он нихуя не знает. Но, глядя в глаза крупному волку, чья морда, стоит ему вытянуться и поднять голову, почти достигает моей груди, снова наполняюсь сомнениями, игнорируя то, как альфа внутри недовольно рычит. Потому что подозревать в чём-то его пару — оскорбительно. По его мнению, причин для этого нет. А даже если вдруг, то он будет упрямо защищать своего человека. Никак иначе. Как бы ни было больно, сколько бы не отвергали, сколько бы не гнали, причиняя боль, альфа будет идти по следу вопреки всему. И пусть все прекрасно знают, что дефектных устраняют, убивают и смертельно больных, но не все люди знают, что если в стае есть раненый оборотень, то ровно так же, как это происходит в дикой природе, стая будет двигаться в замедленном темпе даже ради одного. Эта сплочённость, общность и крепкая связь, потому и держат даже несмотря на то, как много противоречий в стае. Потому что сколько бы мы не конфликтовали, будучи людьми, под полной луной, во время охоты или у большого костра, все становятся единым организмом, забывая о том, как делили на чужих и своих. Лейла меньше Стива, и это логично. А ещё она не любит превращаться чаще, чем в полнолуние, поэтому вдвойне удивительно, насколько она решительно и быстро вырастает волчицей рядом со мной. Красивой, чёрной, как сама ночь, статной даже в теле животного, с грацией, которой нет у крупного альфы. Мне же не остаётся ничего, кроме как последовать их примеру, чувствуя, как протестующе бегут вдоль загривка мурашки, когда моего бока касается уверенным движением гибкое тело гаммы. Она трётся так, как всегда это делала, когда мы были вместе. Густо окутывая своим запахом, усиливая его намеренно, призывая моего альфу к случке, концентрированно источая феромоны. И пусть я понимаю, что это не попытка снова пробраться в мою постель, волк всё равно сопротивляется, порыкивая и пытаясь её отпугнуть, пусть и стоит на месте, не дёргаясь. Альфа понимает, что самка хочет помочь, что она может помочь, что эта помощь нам необходима, потому что тогда человек будет в большей безопасности, чем сейчас. Волк понимает, что если не предпринять хоть что-то в итоге и я, и Лиам окажемся глубоко в земле, и всё для нас будет закончено очень быстро. И проблемой станет не нежелание углубить отношения, а то, что они в принципе между трупами, блять, невозможны. Альфа понимает, и мне почти дико от смирения, с которым он закрывает глаза, отказываясь смотреть. Закрывает глаза, и лишь верхняя губа подёргивается, то оголяя, то пряча обратно клыки, а голова гордо поднята, ноздри трепещут, ощущая, как много запаха на мне уже успело осесть, и как он поглощает отголоски куда менее слабых феромонов Лиама. Альфе практически на физическом уровне больно терять эту ниточку связи со своей парой. Волку нравилось обонять эту смесь горчащих сухих трав, природную терпкость и полюбившийся вопреки всему шлейф блядского Bvlgari, который заставляет становиться одурманенным и пьяным. Я никогда не выискивал до нот чужой запах, никогда не внюхивался как одержимый в природные феромоны… Но с кожи Лиама хочется втягивать раз за разом аромат, купаться в нём, забивать рецепторы, пропитывать лёгкие. И примешанный к запаху мускус, такой знакомый и привычный, раскрывает этот букет всегда как-то по-особенному вкусно. А сейчас меня начинает накрывать совершенно иным, едва ли не противоположным. Сладковато — апельсином и персиком — почти удушающе. В носу щекочет от фрезии, что переплелась с розой и жасмином. От Лейлы пахнет древесно, нотка любимого кедра и привычного мускуса чуть успокаивают бушующий протест в сознании. Пусть и хочется убраться подальше, потому что вместо необходимой реакции — отторжение. Неприятие. То, что раньше казалось соблазнительным, сочным, аппетитным — стало навязчивым, лишним, едва ли не насилующим. Волку не мерзко, всё не настолько запущено, но удовольствия в происходящем нет даже с натяжкой. Лейла так близко, что стоит мне повернуть голову и слегка опустить её, как я утыкаюсь в выгнувшуюся, подставленную мне шею. В мягкую шерсть, в горячую ярко пахнущую кожу. Лейла так близко, что если бы я хотел, то мог бы с легкостью прокусить её загривок и почувствовать в пасти вкус крови, метя её снова и снова, а после прогнул бы к земле и взял, признавая своей волчицей. Лейла могла бы стать моей парой, и от этого нам обоим было бы легче, проще и правильнее. Но от одной лишь мысли кого-то другого вкусить, кроме Лиама, я чувствую боль. Она прошивает всё моё существо, пронзает насквозь, скручивая вены в жгуты, выцеживая из них кровь. Я впервые за всю свою жизнь так явно ощущаю, что без одного-единственного человека во всей чёртовой вселенной попросту не хочу жить. Что всё теперь зациклено лишь вокруг его фигуры. Он — личное божество, огромное уязвимое место и самая красноречивая, открывшаяся и мне — и другим — слабость. Я теперь без него словно без части души. Я без него неполноценен, как бы ни пытался чем-то потерю заместить, никогда не сумею, и понимание этого заставляет открыть глаза и встретить взгляд друга. Стив убил свою пару. И каково это, что он почувствовал и что чувствовать продолжает — я, даже очень стараясь — представить не могу. Но если меня от одних лишь мыслей — быть как можно дальше от Лиама — выкручивает словно в ломке, то его, вероятно, давным-давно выжгло изнутри. Там не сердце больше — угли, а в груди — пепелище. Стив убил. Но я бы не смог. Даже слишком сильно рискуя. Даже с трудом признавая, что пара моя одного со мной пола. Даже испытывая сожаление, что так на самом деле вышло, и желая для себя в этой сраной жизни иного исхода. Даже имея кучу отягчающих, я бы не смог. Я бы не стал даже пытаться. И это в друге восхищает. Одновременно с тем же пугая. Ведь если он сумел так поступить с тем, кто природой выбран был как самый близкий, родной и необходимый, то на что он способен с кем-то другим?.. Стив убил, и я лишь сейчас открываю для себя неприятную истину, что те, кого я считаю близкими и особенными, всегда могут скрывать что-то, что не просто удивит — шокирует. Что у каждого есть свой шрам, своя же тайна, которую они могут — даже утверждая о родственности душ — не сразу открыть. А мне ведь казалось, что я знаю его вдоль и поперёк. Что ничто не станет открытием. Что между нами доверие возведено в абсолют, когда даже в постыдном, в смертельно-наказуемом можно признаться и не получить негативной реакции. Мне казалось, что Стив послан мне самой Великой Матерью, взамен придурка брата и безразличной ко многому мамы. Что я потерял отца, но приобрёл кого-то ближе их троих. И по факту, ничего между нами открывшаяся правда о его истинном не изменила, но блядский осадок… И начавшая пробуждаться подозрительность, заставляющая поднять уши востро, теперь так просто не отступят. А быть параноиком, который прекратил верить даже собственной тени, я не хочу. После того как Лейла обтёрлась об меня всем своим пушистым телом, мы срываемся в лес. Где я стараюсь не думать ни о чем, кроме ласкающего мою шерсть ветра, нарастающего шума в ушах при быстром беге и звуке лопающейся кожи, да хруста костей кроликов, которых ловлю и с особым ожесточением раздираю на части, не чувствуя толком ни запаха, ни вкуса. Стараюсь не думать ни о чем, но — дьявол! — не могу отвлечься. Меня разрывает на части от мыслей, которые, сплетаясь с метаниями волка, заполняют и насилуют слишком ощутимо. Приятные ощущения от проведённой ночи, новые открытия в сексуальном плане, полученный опыт, звучащий страстный шепот мне на ухо, тягучие поцелуи, при мыслях о которых у меня бежит дрожь. Множество ярчайших картин, желанных до ахуя, вместе с уже пережитыми сплетаются воедино, и становится слишком сложно отделить произошедшее от тоскливых грёз, уже сейчас начавшего скучать без пары волка. Ему плохо. Держаться на расстоянии от Лиама он не способен даже несколько часов. Да что там часов — минут. Стоило лишь пересечь порог, как появилось это зудящее под кожей сожаление, что нет иного варианта. Понимание, что дом для волка теперь не родной лес, а логово его человека, становится неприятным открытием. Потому что я люблю место, в котором был рождён. Я люблю природу и не хотел бы переезжать в крупные города-мегаполисы, где вместо уютных небольших домиков сплошные муравейники из сотен людей. Я бы не хотел туда, где шумно, многолюдно и пропитано звенящим словно натянутые струны безразличием. Оно всегда стоит словно особый вибрирующий фон, и стоило ощутить лишь однажды, больше возвращаться в подобные места я не стремился. Лес родной. Запах, особый запах травы, что начинает зеленеть после зимы, особый аромат, что источает кора деревьев, острые игольчатые листья хвойных растений и хрустящие под лапами шишки — всё кажется слишком необходимым. Оказаться за пределами леса — страшно. Нарисованное Лейлой будущее пугает, вместо того чтобы дарить надежду, а я отчётливо понимаю, что уезжать не хочу. И сделаю это только если не найду другого выхода из сложнейшей ситуации, в которую угодил. Лес родной. Лес капельку, совсем незначительную, но успокаивает. Я чувствую, что луна совсем скоро вновь станет полной, и уверен, что пока все будут бежать на общую охоту, а после к огромному костру, я сорвусь и окажусь в дверях небезызвестной квартиры, и неважно позовёт он меня туда или нет. В полнолуние волк стопроцентно не оставит мне шанса выдержать дистанцию с Лиамом. Пусть это и необходимо было бы сделать. За неимением возможности прекратить эту связь. Стоило бы… хотя бы попробовать сократить наши встречи. Чтобы, во-первых, не навязывать своё общество Лиаму, не надоедать, не вычерпывать установленные им лимиты. А, во-вторых, не привыкать, пусть и кажется, что уже поздно, не привыкать и не привязываться, чтобы после не было мучительно. Хотя… кажется, с этими пунктами я блядски-сильно опоздал. Дерьмо. Лес родной. Из леса уходить не хочется, ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе. Поэтому к поляне иду с откровенным неудовольствием. И пусть обычно мы дальше шли к озеру, чтобы ополоснуться, сейчас главное, даже основное, чтобы от меня разило потом и запахами и охоты, и волчицы. Поэтому мыться не стоит, к сожалению, ибо нос щекочет слишком сильно. Я не люблю, когда на мне — словно налипший слой — концентрат чужих феромонов. И сразу же ухожу в глухое отрицание, игнорируя как факт, что после того, как наслаиваю на себе запах Лиама, я не спешу настолько одержимо его смыть. Мне нравится, как он смешивается с моим ароматом, как благоухает им кожа. Я от факта этой интимной близости кайфую. С другими — нет. Другие внезапно стали чужими. Отталкивающими. И стоит лишь зайти домой, первое, что делаю, проигнорировав наведавшегося в кои-то веки ко мне брата, иду в душ. Пусть и слышу его удивлённое в спину: «о, так вы снова вместе?». И мне бы хмыкнуть или хоть как-то это подтвердить, но я лишь стискиваю челюсть до хруста и отгораживаюсь от него шумом воды.