Нейромедиатором по струнам души

Мясо тает во рту, только его оказывается мало. Голод внутри действительно зверский. Мне неиронично хочется сожрать не кусок отличной говядины, а целую корову. Энергия внутри бурлит. Я работаю челюстями, чувствуя, как капает влага с кончиков волос. Кожа горит. Губы горят. А в венах циркулирует расплавленное серебро. Иначе как назвать эту ёбаную слабость при взгляде на Лиама, что смешивается с причиняющим боль возбуждением, выжигающим весь здравый смысл в моей черепной коробке — хуй знает. Его мало. Касаний мало. Запаха — пусть тот и пропитал мои ноздри — мало. Я одержимое животное, у которого чешутся клыки, сверкают глаза, и вибрирует в глотке голодное рычание, и это не поддается контролю. Казалось, стоит попробовать — чуть отпустит, по итогу аппетит лишь разгорелся до невероятных размеров. И время, что мы тратим на душ, чтобы смыть с себя смазку и сперму, пот, который сделал липкой кожу, время, что уходит на поздний, сука, пиздец какой поздний ужин… Время это хочется отмотать и из постели Лиама не выпустить, потому что я могу сколько угодно ради него лежать почти недвижимым. Но мне нужно Лиама до микрочастицы поглотить. Нанюхаться пряности кожи, надышаться этого мускусного жара, нализаться и сдуреть окончательно. Его рот — поднебесная, его рот — хороводы ангелов, его рот высечен лунным диском и им же напитан. С ума сводит. Опьяняет. Манкий. Вкуснейший. В чётком фокусе. Я не понимаю ни кто я теперь, ни что я теперь, ни что теперь делать. То ли мне катиться под стол и вбирать в рот его член, едва дожую сочный стейк, то ли ждать дальнейших распоряжений. Дьявол, мне больше нихуя не надо в чёртовой жизни, только позвольте его заласкать. Чтобы подо мной прогибался, царапал мне спину до крови и стонал. Плевать уже: сможет ли член в себя снова принять. Я просто хочу в предельном контакте выгладить его кожу языком, отшлифовать губами и вцепиться клыками в мягкую мочку, чтобы туда вставить серьгу и показать каждому — понимающему смысл украшения уёбку — что Лиам мой. — Вкусно? — До ахуя. Но я лишь киваю, старательно прожёвывая. — Может вызвать тебе такси? Вспоминая, чем заканчиваются твои походы, лучше заплачу пару долларов, чем буду снова встречать тебя израненным на пороге. — Может, тогда мне стоит просто остаться до утра? — Спускает с блядских небес на землю. Снова. И я понимаю, по какой причине он это делает. И я уважаю его желание сохранить личные границы и не спешить. И знаю, что целиком повёрнутых здесь далеко не двое, а я один. Точнее — мы с альфой, который усиливает каждую эмоцию и ощущение. Не будь он настолько же ёбнувшимся на своём человеке, было бы намного легче. И основная проблема состоит в том, что я не способен отделить его безумное желание всегда быть рядом от собственной влюблённости в Лиама. А мне бы стоило. Стоило врубить грёбаный мозг. Дерьмо… — Нет, Кайден, — смотрит на меня прямо, голову чуть склонив набок, тянется к сигаретам, отодвинув рукой опустевшую тарелку, закуривает едва ли не демонстративно, затягиваясь горьким удушающим дымом. — До утра остаются те, с кем будет закономерное продолжение вне постели. До утра — равно начавшимся отношениям. Отношения мне не нужны. Поэтому, прости, но нет, на ночь я не позволю тебе задержаться. — Я жил у тебя месяц, — напоминаю, проглатывая вместе с комом остатки мяса. Вкус мгновенно портится, становясь практически мерзким, падая мелким камнем в желудок. Ещё буквально пару минут назад хотелось жрать просто пиздец. Теперь желудок стискивает спазмом. Дьявол… Как перестать цепляться за мелочи? Как не показать, насколько мне тяжело? Если бы ты знал, Лиам, если бы ты знал, что я ничего не могу с собой сделать, я не могу вернуть себе себя, как бы это не звучало. Если бы ты знал, Лиам… Сладчайший, насыщенный, выбранный волком, я, сука, в ловушке, я на две трети звериная сущность, и человек в борьбе с запечатлённым волком не победит. Если бы ты знал, Лиам. Если бы знал я, что в тот вечер окажусь валяющимся на окраине и попадусь тебе, то обошёл бы километром, нарвался на смертельные раны, и просто не допустил того, что произошло. Дьявол. Не увидь его волк, я бы сейчас ни о чём не переживал. Не рисковал своей шкурой. Не сходил с ума, становясь зацикленным. Если бы ты знал, Лиам… Да сейчас тебе тяжело, но как же потом ты будешь рад, что всё именно так произошло. Я смогу осчастливить, смогу всего себя тебе посвятить, я смогу возвести тебя в абсолют, разделить вместе будущее, залюбить, чёрт побери. За родителей, что тебя в приюте оставили, за несуществующих братьев и сестёр, за тех, кто по какой-то причине уходил, и ты решил, что привязываться — испытывать боль. Как перестать цепляться? За глаза его голубые. За губы, ставшие ярче, мягкие и податливые. За пальцы, что сжимают сигарету, а у меня першит в носоглотке, я дым ненавижу, но заворожено на него смотрю. Потому что красиво. На шею смотрю, где покрасневший след от моих несдержанных ласк, тонкая полоска царапины у ключицы от удлинившихся клыков. На волосы его влажные, начавшие подсыхать смотрю, на то, какие черты у него острые. Скальпель, что вскрывает меня, режет без обезбола, режет, пуская кровь не на теле — на душе, полосует по сердцу, волка мучит. Он воет в протесте, рычит от боли, сопротивляется. Я умом понимаю, что стоит уйти. Не понимает альфа. Как перестать цепляться? Я словно рыба, что угодила в сети, начинаю метаться, когда уже поздно. Я словно рыба, что от голода с ума сходила и заметив небольшую крошку — пищу, вдруг нанизалась на крюк. Я словно рыба, которую при малейшей ошибке выгонят из родных вод, а это грозит гибелью. Рыба, которую уничтожат свои же, если узнают, из-за кого так сильно повело. — У меня жил раненый, очень красивый пёс, с потрясающей шерстью и невероятными глазами, Кайден. Не человек, — хмыкает, выдыхая вместе с дымом. И каждое его слово режет глубже, пуская очередную порцию крови. Это оказывается больно. Когда, сблизившись, тебя резко отпинывают назад. Глупо было рассчитывать, что секс что-то изменит. Он был на моём члене, он двигался на мне, он впустил. Но по факту поимел, блять. — А я ещё лучше, — отчаянный выдох, тело вибрирует, во мне неперевариваемый коктейль. В висках стучит чёртова дробь, что отсчитывает минуты до его прямого «уходи». А я не хочу этого слышать, стекая на пол, на блядские колени, оказываясь практически рывком рядом с ним. И глубоко похуй, что в ногах его сижу. Сука, привычно. Подаюсь ближе, колени его резко разводя в стороны и оказываясь между, нос к носу, насрать на дым, от которого слизистую натирает наждаком, а глаза — чувствительные донельзя — каплю, но слезятся. Насрать на горечь, что с губ его слизываю, когда в них влипаю, запуская руку во влажные волосы, к себе прижимая. В рот свой вжимаю до боли. На мне лишь джинсы, молния до середины расстёгнута, о пуговице я и вовсе забыл. На нём полотенце. И я жадно провожу по его бедру рукой, проникая под махровую ткань, чувствуя, как кожа… его нежная, чуть прохладная кожа покрывается мурашками. Слышу, как ускоряется пульс. Как задерживает дыхание, стоит лишь припасть поцелуем к шее, заставляя прогнуть её. Как выдыхает протяжно и пиздец хрипло. А меня душит сигаретный дым наравне с концентратом его природного запаха и лёгкой отдушки морского геля для душа. Душит, дьявол, душит… — Кайден, даже если мы потрахаемся ещё раз, тебе придется уйти, серьёзно, — хрипит, а я слышу шипение сигареты, которую тушит в пепельнице. Чувствую взаимность его тела, он может, что угодно говорить, убеждать то ли меня, то ли себя в том, что всё несерьёзно, и не стоит допускать лишнего. Но реагирует. Плевать на выстраиваемую дистанцию. Дьявол, реагирует. И как он это делает, Великая Мать… Я чувствую, как меняется его запах, как становится ярче, как пробуждается голод, как нарастает жажда. Он может врать, может это делать даже искусно, но проблема в том, что я вынюхаю чёртову истину. Мы с волком выясним всё, считаем как раскрытую книгу. Он может врать, может даже сам в это верить, но инстинкты, первобытное, вечное, сильное… не обмануть. Будь он человеком, было бы сложнее. Но в нём, очень глубоко закрыт волк, скованный рецессивной цепью, и он отзывается, он тянется ко мне, он тоже каждого контакта ждёт. — Уйти или в тебя войти? Не услышал. Повторишь? — Дёргаю к себе за бёдра, ткань полотенца задирается, а я провожу обеими руками по чувствительной коже с внутренней стороны, кончиками пальцев. Смотрю в глаза его. В считанных дюймах от моего лица. Слышу каждый его вдох, ловлю каждый выдох в чёткой синхронизации. Вдыхая из его лёгких. Втягивая в собственные, раздувая чуть шире ноздри. Хочу до капли. В себя. — Не хочешь? — Одними губами, взяв его руку, мягко сжимая и укладывая себе на грудь. Веду ей по своему телу. Медленно. Видя, как опускает глаза, впиваясь взглядом в собственные пальцы, что вжимаются в меня с силой. И будь его воля — он бы выпустил когти, я уверен, а так лишь короткие ногти оставляют чуть красноватые полосы. До низа живота. Впивается в бок мне, смотрит, хмурясь, смотрит, сопротивляясь, смотрит и хочет уже что-то сказать. Блять, лишнее. А я не позволяю, затыкая собой. Потому что слаб и не выдержу ещё одного намёка на то, что мне здесь ночью будут не рады. Затыкаю, потому что цепляюсь за повисшую паузу, за тишину, вместо чёткого «нет». Я цепляться готов за всё что угодно, хоть за густеющий от желания воздух. Рассматриваю Лиама сквозь налипающую на глазницы магическую сетку, что пульсирует и его преображает. Я вижу крошечные капельки влаги на его ресницах, на бровях и лице, зрение сейчас настолько обострённое, и слух выкручен на максимум, что мне начинает казаться: я в шаге от обращения. — Я трахну тебя в следующий раз, видит бог, я тебя трахну, Кайден, — срывается с его губ, и он сам в мой рот влипает, оплетая обеими руками шею и стискивая так сильно, словно хочет придушить. Прижимаясь всем телом, а я не хочу себя контролировать, о чём-либо думать, пока он критически близко, так естественно и просто подхватывая под бёдра, вставая. — Сколько же в тебе силы… — выдыхает полустоном, обхватывает ногами, без протеста. Дрожит, стоит лишь вдоль позвонков провести и развернуться, чтобы пойти в сторону комнаты, где опрокидываю на постель, что всё ещё наш смешавшийся запах хранит. Мне понравилось то, как он нависал, как он слизывал с моей кожи терпкость вкуса, дышал волчьей мускусностью и метил. Мне понравилось, как он двигал бёдрами, как насаживался, как отпускал себя и кайфовал. Мне понравилось… Но быть вот так над ним как скала, вжимая в простыни — совершенный превосходнейшей степени экстаз. Дьявол! Он подо мной, и это блядски правильно. Запускать руку в его волосы, целовать и тереться, чувствуя, как он расстёгивает до конца мою ширинку и нетерпеливыми пальцами тянет джинсы ниже, сжимая задницу, к себе притягивая ближе. Запрокидывать его голову правильно, влипая губами в шею, вылизывая её и не сдерживая глубокий грудной рокот, в котором волк мне вторит, прорываясь из самых глубин. Я мечу его поцелуями, исследую каждый дюйм, лаская несдержанно, нечаянно клыками царапая и извиняясь нежностью. А он мои волосы сгребает в кулаки и до боли в корнях то оттягивает, срываясь на стоны, то в себя сильнее вжимает… настолько, что кажется ещё немного, и хрустнет нос. Его кожа — лакомство. Тёмные соски, аккуратные, чувствительные. Мышцы, что напрягаются под лаской, перекатываясь, натягиваясь, завораживая. А я отслеживаю рельеф его тренированного тела, скользя губами по каждому изгибу и как сука наслаждаюсь. Не хочется немедленно загнать в него член. Хочется распробовать. Хочется завести до невменяемого состояния. Хочется, чтобы он сам попросил. Его вены, что проступают словно жгуты, пульсирующие циркулирующей в нём кровью с лёгким током магии, завораживают. Я надавливаю на них языком, чувствуя биение пульса в паху. Лижу его бёдра, мне похуй как много там тончайших мягких волос. На всё похуй. Его кожа — лакомство. И я им не в силах насытиться, голод оно не утоляет, лишь ещё больше дразнит и раззадоривает. Чувствительную кожу влажно целую, весь его пах лаская. Вылизывая и член, и живот, и яйца, и бокам уделяю внимание. И глажу. Я глажу его то невесомо, то жадно. Глажу, приподнимаясь и проводя пальцами по губам, к ним же в глубоком поцелуе приникая, чувствуя, как прогибается и трётся. Его член влажно мажет по моей коже. Сталкивается с моим каменеющим с каждой секундой всё больше стояком. Я хочу оказаться внутри его тела, но мне будет достаточно даже того, что есть сейчас. Мне будет достаточно зализать Лиама до тихой истерики или до страстного срыва. Мне будет вкусно и сыто налакаться его удовольствия. Но у него в руке смазка, он выдавливает на ладонь свою много, смотрит полувменяемо, отвечает на поцелуй, лижет мне подбородок и щёки, а я в глазах его чернеющих тону снова. Мажет себе между ягодиц, мажет мне по члену. Вдоль ствола пару-тройку раз, чтобы после направить в себя, а у меня дрожь разливается от затылка до копчика, дрожит даже фантомным ощущением ёбаный хвост от понимания, что почувствую его совершенно без преград. То ли он забыл о презервативе, отдавшись остроте желания и не в силах медлить, то ли поверил, что я не могу быть заразен, меня их болезни просто не берут. Вряд ли берут и его, я не помню, чтобы у нас болели рецессивные тем же, чем болеют люди. Разве что, изредка подхватывая вирус, но тот проходил за считанные дни. У них температура тела около ста градусов, иммунная система почти моментально выжигает изнутри всё, лишь немного раскаляя их тела и уничтожая заразу чуть ли не мгновенно. Я уже растрахал его, потому входить, да ещё и без резинки, в обильно смазанную дырку, оказывается не так уж и сложно. Но я всё равно делаю это предельно медленно и осторожно. Глядя в его распахнутые глаза, глядя на то, как закатывает их, оставляя практически одни лишь белки. Медленно-медленно и безумно, просто безумно, дьявол это острее в разы, чем с презервативом ощущается. Он так плотно обхватывает, он такой внутри шёлковый и гладкий, такой влажный от смазки и сжимающий в мерной пульсации… Пиздец. Пиздец то, как рот открывает и стонет, а я жадно впитываю его реакцию, всасывая нижнюю губу, зализывая её, в рот его языком проникая, встречая мгновенную отдачу. Трахать его неописуемо. Трахать его глубоко, очень глубоко и неспешно, чувствуя, как подо мной дрожит весь, как в плечи мои впивается и всхлипывает, стоит лишь чуть резче ударить бёдрами… Пиздец. Трахать его, пока в голове взрываются и гаснут звезды, которым по красоте с ним нихуя не сравниться, потому что улетевший от ощущений, он непередаваемо хорош… Пиздец. Трахать его, чувствуя, как впивается ногтями в мою задницу и ещё ближе тянет, желая меня всего внутрь получить — пиздец в квадрате. Он полосует меня до крови, хрипит и матерится, пока я губы его облизываю, шею его облизываю, осыпаю поцелуями влажные щёки и подбородок, целуя его ладонь, которой пытается рот свой закрыть, чтобы не вскрикивать, снова глаза закатывая словно в припадке. А его бёдра конвульсивно сокращаются и подрагивают. Трахать его, ощущая влагу между нашими трущимися торсами, понимая, что зажатый член стал мокрым не только от выделяющейся смазки, но и от спермы, что Лиам кончил и вибрирует, словно сгусток энергии, и едва ли не светится — пиздец неопределимого масштаба. И мне безумно, абсолютно безумно нужно, абсолютно безумно важно повязать его и наполнить изнутри, но я не эгоистичная требовательная сука, я способен оттянуть этот момент, не перебарщивать и отступить, как бы не выл в протесте волк. Его пах, низ живота и бёдра заливает спермой. Лиам приподнимается, жадно наблюдая, как я додрачиваю себе до оргазма, тянется и гладит набухший узел, массирует его, слегка сжимает яйца и выдыхает прерывисто, когда выстреливает первая тугая струя. Смотрит, как много спермы стекает по его бёдрам, втирает её в своё тело, поднимает к губам мокрые пальцы и облизывает, встречая мой взгляд. Я говорил, что он красивый? Преуменьшение. Он восхитителен вот такой затраханный, вспотевший, со спутанными волосами, зацелованными налившимися кровью губами, с моими алеющими следами на коже шеи и ключиц. Раскрытый передо мной, соблазнительный, чертовски сексуальный. Я говорил, что он вкусный? Вкуснее в сотни раз, вкуснее в тысячи, а я ведь только начал его пробовать. Я ведь только к нему — превосходному блюду — приступил. И что теперь делать, когда кислород перекроет разлукой, нет ни единой мысли. Как возвращаться в коммуну, как засыпать одному в холодной одинокой постели, как без него теперь? Как? Необъяснимые по силе чувства заливают грудину. Одно дело — страстно желать. Совершенно иное — осознавать, что всё — пиздец. Усугубилось. Волк и без того был повёрнут, волк себе пару выбрал, теперь волк утвердился, нажрался и не позволит мне, даже прислушиваясь к зову разума, надолго уйти. Он не позволит держаться поодаль. Одно дело — тянуться, думать, скучать, предвкушать встречу. Совершенно другое — становиться зависимым. Мне зависимым — не альфе. Это настолько огромные риски, это настолько недопустимо, настолько наказуемо, Великая Мать… Я в дерьме по самые уши, я в дерьме попросту утонул. Но, глядя в его тёмные глаза, где зрачок захватил практически всю радужку, я готов поставить свою жизнь на кон. Пусть и не стоит возможно. Это неизбежность. Я так попал, что выхода просто не существует. Он либо однажды сбежит со мной. Либо я сдохну. Вариантов иных нет. Я либо с ним… где-то. Либо труп, удобряющий собой землю. Я либо с ним и блядски счастлив, либо сгниваю в лесу, навечно забытый. И остаётся лишь молить Великую Мать, чтобы смилостивилась, потому что происходящее мне неподвластно. Мои желания тут вторичны. Желания волка — первостепенны. Великая Мать должна ведь созданий своих любить? Печься об их счастье. Она ведь создала не для того, чтобы мучить, какими бы долбоёбами мы все временами не были. Великая Мать, помоги… Если мне позволено, волку позволено любить, то не дай это погубить. Умоляю. *** Небо не рухнуло. Лес не выстроился стеной, чтобы не пропустить меня внутрь. Земля не разверзлась, и меня не поглотило, не погребло живьём. Когда я возвращаюсь от Лиама в коммуну, всё как и всегда, привычно до тошноты. Всё настолько без изменений, что не могу понять, откуда это чувство растерянности внутри. Потому что у меня кардинальные перемены по всем фронтам. Я познаю задавливаемую так долго часть себя, впервые сталкиваясь и с физическими ощущениями в сексе с мужчиной, и с этой невыносимой жаждой тактильности, и с чувствами как таковыми. У меня переворачивается всё с ног на голову. Встаёт дыбом. Меня как огромную банку, в которой выложены слоями специи, вдруг начинают безумно трясти, смешивая всё в какой-то абсолютно жгучий коктейль, который не вынести почти никому. Разве что щепотку, но лучше всё же не стоит пробовать. Вокруг всё так же. Просто так же. Люди те же. Тот же воздух. А я себя совершенно другим чувствую, и это сбивает с толку. Ведь вроде что произошло? Просто секс, просто несколько оргазмов, тягучие поцелуи, горячие касания и взгляд, что держал словно на привязи. Я его даже не повязал ни разу. Не переступил последний рубеж. Черту, после которой нихуя уже не останется от меня прежнего. Только глядя в зеркало, ловя своё отражение, встречая темнеющий взгляд, изнутри лунным светом не подсвеченный, пытаясь достучаться до ушедшего в молчаливый игнор волка, не узнаю себя. В отражении меня больше нет, словно вырубило. Словно обесточило, потому что от Лиама вдали, и это блядски пугает. До ёбаных мурашек, что бегут по коже, заставляя взяться за умывальник и пристально всматриваться в тьму зрачка, где всегда без исключений улавливаю свою животную суть, которая мгновенно откликалась. Теперь альфа молчит. Альфе плохо. Состояние сродни эмоционального передоза. Передоза ощущений. Передоза впечатлений. Он обжирался этим всем, маниакально заталкивал себе вкус в глотку, забивал ноздри запахом и оказался смертельно объёбан. И казалось бы: что стоит зверю справиться с инстинктами, с первобытной тягой к паре? Должно же быть в разы проще влюблённого по уши человека, Великая Мать продумала запечатление своих детей до мелочей, рассчитала, пусть и случаются сбои, но не суть. А в итоге что? А в итоге реальность оказывается совершенно другой. Мы оба в ноль. И стабилизировать нас некому. Альфе плохо. Альфа в полной мере осознал уязвимость. Альфа распробовал отраву, которой был напичкан импринтинг. Альфа понял, что отныне слабый щенок, когда видит глубину голубых глаз, чувствует эту пряность в запахе и блядски сводящий с ума Bvlgari. Эту сливочность, когда пробует… эту фантомную сладость на цветочных губах. Альфа слаб. Альфа повержен. А поверженный хищник, как правило, очень быстро перестаёт быть живым. Это очень тяжело. Это очень сильно преуменьшенное описание моего состояния. Это даже не паника. Не ужас, что захватывает каждый уголок внутри, как было в сраные четырнадцать, когда все кости в моём теле начали с громким хрустом ломаться, и я понял, что так больно, как мне было в первое превращение, не было никогда. Даже при смерти на обочине, где меня нашёл Лиам. Тогда ещё подростком я орал так громко, а ощущения были такие отвратительно яркие, даже мощные, что я прикусил себе до крови язык несколько раз, а после и вовсе перекусил его напополам, давясь своей же слюной и кровью. Меня ломало. Выкручивало. Казалось, что тело пытается вывернуться наизнанку, что горит каждый орган, растягивается и то ли взрывается, то ли рвётся. Казалось, что ещё немного, и лопнут глазные яблоки, перепонки в ушах не то пульсировали, не то разбухали. Мышцы рвались как тонкие нити, вместе с сосудами, а шум собственной крови и истошного булькающего воя звучал дико. Это было самым жутким из того, что я пережил за всю свою жизнь. Это было самым болезненным, пусть и совершенно правильным, и естественным. И сейчас у меня стойкое ощущение, что я проживаю схожую трансформацию, просто всё это происходит глубоко внутри на особом ментальном уровне. Альфе плохо. Плохо и мне. Удовольствие, что было получено, то наслаждение, которое мы с Лиамом разделили, весь тот кайф, что я впитывал всем своим существом, стоило мне отдалиться от его дома — начали затираться, и меня накрыло, буквально придушило осознанием произошедшего. Чем больше я приближался к черте города, а следом и к лесу, за которым живёт моя стая, тем более суровой представала в моём сознании реальность. Я не просто «согрешил». Я нарушил непреклонный завет предков. Вот так просто переступил через него. Играючи. Словно перепрыгнул небольшой костёр, как когда-то в детстве. Я не задумывался о последствиях, прогоняя мысли о рисках подальше, идя у сиюминутного желания на поводу. Я планировал это словно преступник и теперь, когда двигался среди своих, мне казалось, что об этом знает ровно каждый. Что это написано у меня на лбу. То ли кровью, то ли спермой. Но не скрыть. Это грехопадение не скрыть. Я могу попытаться и, вероятно, несколько недель или месяцев у меня выйдет, но рано или поздно наступит закономерный конец этому глупому бегу от последствий. И что с этим делать, не имею ни малейшего представления. Полный, сука, ноль. Лишь звенящая тишина со стороны альфы и растерянность, которая затапливает всё изнутри. Потому что помимо того, что нарушил закон, я ещё и подвергаю опасности рецессивного. Осознанно. Он не знает о том, кем является, он не в курсе, какой пиздец происходит в большинстве стай мира, он даже близко не может представить, что именно с ним могут сделать, вынюхав ген волка внутри и поняв, что он отдался мне как обычная самка. Я в таком дерьме. Я в нём просто по уши. И Лиама туда же втянул. А самое паршивое заключается в том, что я не могу пойти с повинной к Сильвиану, потому что чистосердечное может и облегчает наказание у людей в их правоохранительной системе, но ещё не помогло никому среди оборотней. Тебя не похвалят за смелость. Тебя ровно также, как и пойманного по горячим следам, накажут. Дьявол. Дьявол… Дьявол!!! Стискиваю руками край умывальника, слыша треск и понимая, что часть прослужившей мне верой и правдой больше пятнадцати лет раковины осталась в руках. Отколотая керамика, осколки, крошка, что осыпается на брусчатый пол, на котором стою босыми ступнями. И даже сожаления не возникает, что теперь придётся заработать ещё и на новую сантехнику, которую так бездарно ломаю. А все потому, что нестабильный дебил, и как вернуться в состояние нормы — непонятно. Несколько часов назад единственное, что меня волновало, было то, а не прогонит ли меня довольно грубо Лиам, просто прервёт ласку, просто увернётся от моих губ, просто укажет пальцем на дверь. Выставит, выбросив как использованный гондон. Единственное, что меня волновало, повторится ли это снова, и его слова о том, что он меня трахнет, не пугали — давали надежду на продолжение. Единственное, что пульсировало открытой раной внутри — его отзывчивость, но в то же время демонстративная дистанция и фраза о том, что ему отношения не нужны. Мне было хреново от того, что он не рассматривает это чем-то действительно особенным, и кроет лишь меня, Лиам же выбирает из подвернувшегося удовольствие до капли без особых заморочек. Мне же было неописуемо хорошо, новизна ощущений глушила как рыбу в воде, куда шматанули немало динамита. Меня крыло как подростка, глаза от кайфа закатывались, тело вибрировало на частоте чистейшего наслаждения. А теперь я камнем упал с небес на землю. Даже не на землю, а в огромную кучу дерьма, погрузившись в него с головой и не понимая, как двигаться дальше. Увидев меня на собственном пороге, Стив сразу широко ухмыляется, но взглянув мне в глаза, очень пристально и безумно цепко, ухмылку слизывает с губ и обостряется в секунды. Настороженный, внимательный, всегда отлично понимающий без слов за все те годы, что мы росли и взрослели бок о бок, прекрасно знает, что если я в состоянии, похожем на истерику, значит происходит полный пиздец. Потому что даже Морин с их вечными доёбами, идиотка мать и придурок брат, ушедший отец, неприязнь от альф и не меньшая от бет, да даже от рецессивных в стае, никогда не ебала меня до такой степени, а значит произошло что-то запредельно хуёвое. — Ты его убил? — У меня расширяются глаза от его слов, а вдох застревает в грудине, словно шершавый камень, который сдирает тончайшую плёнку на органах, разрывает, а не царапает мясо и пускает кровь. Я даже ответить ему не могу, с губ срывается просто отчаянный хрип. — Хэй… — облизывается, скользит по моему лицу взглядом и резко втягивает внутрь дома, закрывая дверь и запирая для верности на заглушку. — Ты его ранил? Порвал? Навредил? Что случилось, Великая Мать? — Вжать в стенку лопатками он, конечно, физически может, только вот не способен нависнуть, потому что пусть и немного, но ниже. Что не мешает ему давить аурой, а волк, который забился куда-то слишком глубоко, не может ничего доминирующему — в данный момент — альфе противопоставить. — Кай, блять! — С Лиамом всё нормально, — слова скребутся в глотке, рука пульсирует от боли, видимо, в ладони застрял-таки мелкий осколок, и тело — в попытке начать регенерацию — выталкивает его из мяса, как остатки зубной пасты из тюбика. Больно. Прорезает же слой за слоем всё, что встречается на пути… сука. — А с тобой? — А со мной пиздец, Стив, со мной полный пиздец. — Жалеешь? — Спрашивает, принюхивается и морщится. — Не буду спрашивать: трахались ли вы. Ты им не просто пахнешь или воняешь, ты им смердишь. Всем разом. Тут и примесь химического запаха геля для душа, и его пота со спермой, и слюна, и хуй поймёшь, что ещё. — Жалею, — киваю и облизываю пересохшие губы. — Не понравилось? Разочаровало? — А ты трахал мужика хотя бы раз? — Спрашиваю прямо, вижу, как глаза отводит, и задерживаю до боли в грудине дыхание. Чувствую, как грудная клетка раздувается, а лёгкие такое чувство, что соприкасаются с рёбрами, вот-вот, и то ли одни лопнут, то ли другие треснут. Сука, больно! Потому что мы с ним даже самое тайное вот так в лицо друг другу, в глаза. А он промолчал. — А ты теперь вопросом на вопрос отвечаешь? — Вздёргивает бровь, поигрывая желваками. — А ты сейчас не то же самое делаешь? — Отбиваю, разгоняться на вспышке ярости в разы проще, лучше и стабильно-привычнее, чем тонуть в вязком болоте, в котором смешано слишком много для меня одного. Я не вывожу. Не способен. Сильнейший концентрат разъёбывает, не оставляя ни единого шанса проигнорировать это. — Какая сейчас разница, что я пробовал, а что — нет. Речь идёт о тебе и о том, что ты выглядишь так, словно в шаге то ли от срыва, то ли от роковой смертельной ошибки. В таком состоянии ты либо пиздуешь и с чистосердечным подыхаешь, или творишь хуйню, и тебя просто ловят, и итог выходит тем же. А я тебя — еблана, хоронить не согласен. — А себя? — А я не попался и не истерил как течная сука, — с рычанием огрызается, а у меня привычной волной-вибрацией по телу начинает циркулировать магия. Альфе внезапно не нравится, что другой на него рычит. Надо же. С возвращением, трусливый уёбок. — Что случилось? Ты объяснишь нормально или будешь сейчас во мне искать врага и зачем-то включать сраную защиту, против того, кто не нападает, а вопреки всему и всегда на твоей стороне? — Ничего не случилось, — отталкиваю его и отхожу от стены, смотрю на руку и позволяю когтям вырасти, чтобы прорезать кожу на ладони, выковырять осколок, выдрать его, насрав на боль и капающую на пол кровь. Стив же молча наблюдает. Не подгоняет. Не подталкивает начать быстрее говорить. Стив вообще сама сдержанность, с учётом того, каким взрывным он может быть. А тут само, сука, понимание. — Я пришёл к нему, он словно знал, что я вот-вот буду, с порога — в постель, какой-то неадекватный взрыв из эмоций и ощущений. Я как в дурмане, будто пьяный с ним в стельку, вообще не соображаю, мир отключается и прекращает существовать. Это такая зацикленность и такое мощное удовольствие, что поглощает до крупицы. Это было слишком ахуенно, Стив. Слишком. Настолько, что я, придя домой, понял, что больше не узнаю своё отражение. Что от меня прошлого ничего не осталось. Что всё, что вбивалось мне двадцать шесть сраных лет — дерьмо. То, что казалось непреклонным, то, что нельзя было под страхом смерти нарушить, то, что считалось едва ли не святым, священным, вдруг так легко переломилось от силы страсти, что теперь я потерян. — Растерянным быть нормально, Кай, — спокойно отвечает, встречая мой взгляд, а я даже не удивляюсь тому, что начавшую стягиваться рану на ладони прошил когтями, снова пуская кровь. Я не удивляюсь тому, что мои глаза наливаются, что реальность снова расчерчена пульсирующей сеткой, что всё наполняется магией, приобретая иные оттенки. — Метаться нормально. Осознавать нормально. Принимать это нормально тоже. Это не дефект. Просто так вышло. — Ты это себе по утрам говоришь, глядя в зеркало? Ты нормально спишь? Нормально ходишь посреди стаи? Смотришь им в глаза и возносишь в каждое полнолуние и совместную охоту хвалу Великой Матери? Природа создала самца и ему в помощь самку, чтобы они продлили свой род, чтобы размножались и наполняли землю. Природа не предусматривала то, что два самца могут нахуй ёбнуться, начав друг друга метить и вязать. Это не вариант нормы. Это извращение, из-за которого нашему виду может грозить вымирание, если каждый альфа, с силой, что обязана быть передана, пойдёт и найдёт себе равного, чтобы трахать и любить его, а не самку, что выносит потомство. — Мы же не просто животные, и путь у нас не настолько примитивный, Кай, — выдыхает, покачивая головой. — Я понимаю, о чём ты говоришь и в твоих словах есть зерно истины. Но есть вещи, над которыми мы не имеем власти. Твой волк выбрал. Твоя звериная суть это сделала. Человек в тебе теперь может долго и упорно сопротивляться, но в конечном итоге ничего с этим сделать не сможет. Потому что каждый гон, полнолуние, просто превращение, добровольное или насильственное, альфа будет вести тебя к паре, которая нужна ему. Это произошло, Кай. Произошло, и каким бы ни был путь его смирения и принятия теперь, после того как он утвердился в выборе, ты всё равно вернёшься к Лиаму. Хочешь ты это своей человеческой сутью или нет. — Да откуда тебе это, блять, знать? — Его уверенность бесит, и раздражение просачивается в мои слова. Его уверенность злит, потому что он с Эм, которая мечтает об их общем ребенке, смотрит на него огромными глазами в ожидании момента, когда он согласится связать их клятвой, и забрать его себе навсегда. Эта уверенность просто лишняя в данном конкретном случае, потому что… даже если он пробовал, даже если так вышло, это ещё не значит, что он — ёбаный знаток и достаточно и сведущ, и опытен, чтобы о подобном настолько уверенно говорить. — Ты удивишься, — устало звучит, морщится и садится на диван, широко расставив ноги, упираясь в колени локтями, расслабленно позволяет перекрещенным кистям в воздухе повиснуть. — Мой волк выбирал, Кай. Проблема лишь в том, что выбрал он не того. — Того? Не ту? — Ёбаная ночь ёбаных открытий, которых я не хотел. — Того, ты не ослышался. — И что ещё я не знаю о тебе, Стив? Может у тебя в штанах не один хер, а два? Или четыре яйца в мошонке? Что за хуйня происходит? — Он был вампиром, Кай. И мне пришлось его убить, потому что он был настойчивой сволочью, которая сводила с ума и не понимала, какому риску подвергает нас обоих. Он может и смог бы свалить от волка, ему доставало скорости. Доставало и хитрости, ловкости. Возраста. Но он был помешанным долбоёбом с гормональным взрывом внутри, его влекла феерия, что между нами происходила под светом луны, он отдавался как чёртова блядь, откровенный до дрожи в каждой минуте. Он провоцировал, а я не хотел терять ни себя, ни своё место в этом мире, стае. Я альфа. У меня есть семья, которую в дерьмо втягивать я не захотел. — И что ты сделал? Как ты смог, если его выбрал волк? Как он тебе это позволил? — Молча. Ослабленный перетёртой корой дерева, что было использовано в ритуале его превращения, он сгорел на солнце. Оказался не настолько уникальным, как сам говорил. Его превратило ровно в такой же пепел, как и остальных. — Остальных? — Приподнимаю бровь. Это пиздец. Слов не остаётся совсем. Слов, сука, попросту нет. — У кровососущих тоже есть иерархия. И те, кто стоят выше остальных, всегда имеют при себе компаньонов. У них не стаи — кланы. Но внутри клана есть кровные линии. Плевать, что они превращённые. Самые древние из них, самые первые, были созданы посредством магии. И признанную, почитаемую, оберегаемую элиту всегда сопровождают преданные вассалы. — То есть ты убил свою пару и его слуг? — Если сократить мой рассказ до примитивного — да. Кай, это уже не важно. — И когда это произошло? — Несколько лет назад. Когда я был в Нью-Йорке. — Стоило догадаться, они же гнездятся в мегаполисах, не в Сквамише же ты встретил элитную пиявку. Пиздец. — Выношу вердикт и сажусь с ним рядом. Злость вырубается, словно чиркнуло спичкой, зашлось пламя, но внезапно потухло. Я чувствую боль его волка, она становится осязаемой. Как и привычные мне за годы глаза с золотыми искрами, что сейчас кажутся тёмными и выцветшими. — Не друг ты мне больше, а долбоёб со страшными тайнами. — Хмыкает на мои слова, улыбается, но улыбка эта тянет тоской, а в глазах грусть, что сжирает любые из оттенков. — Жалеешь? — А смысл, Кай? — Поворачивает ко мне голову. — Жалость его поднимет из пепла? — Приподнимает бровь, всматривается в мои глаза, словно ищет там что-то и не находит. — Не поднимет. И нет, не жалею. Так что твоё положение не настолько плачевное, как моё. Ты можешь просто сбежать с ним, никто не осудит в стаях, что в разы прогрессивнее нашей. А я сбежать не смог бы, даже если бы захотел. Ни от него — он везде бы до меня добрался, ни от правосудия стаи, которая мне бы такое не простила и наказала бы ещё и семью. Это тупик. — Что мне делать, Стив?.. — Не пороть горячку и быть очень внимательным, как никогда аккуратным. Никаких проёбов типа сегодняшнего, когда ты пришёл, словно окунулся в него целиком, как в чан с жидкостями и запахом. Не светиться в городе, следить за языком, не терять телефон, и даже держа его постоянно в руках, чистить чаты, удалять истории звонков, не хранить никаких фото или видео. Одна ошибка, Кай, и ты смертельно ошибся. Тут никаких поблажек не будет. Тебе в особенности. — И не посоветуешь избавиться от него? — Спрашиваю прямо, видя, как морщится и отворачивается. — Может, хватит одного убийцы на нас двоих? Случайный человек, долбоёб в схватке, дикое животное — это не та кровь, которая потом внутри тебя болит. Крови пары на моих руках нет — есть пепел. Только от этого не легче, и это не то, что альфа способен мне по сей день простить. — А как же Эм? — А что Эм? Эмили — прекрасная волчица, она станет хорошей женой, отличной матерью, и я уверен, что родит сильного сына или же красивую дочь. Но она парой моей не станет. Альфа не хочет её себе. Альфа не способен от того, кого уже выбрал, отказаться. Он скорбит по куче пепла, и не движется вперёд, закапсулировавшись и бунтуя, словно что-то ещё можно исправить. — Откидывается на спинку дивана, вытягивает ноги и укладывает руки на животе. Мне непривычно видеть его таким. Хотя, подозреваю, мы просто оба недостаточно глубоко друг в друга смотрели, чтобы заметить все изменения, что в нашу жизнь события — либо же люди — принесли. — Она мне нравится, и мне кажется, что если бы не… — осекается, пройдясь языком изнутри щеки, натягивая её и пару раз медитативно вдыхая и выдыхая. — Если бы не случившееся, то волк её бы выбрал. Альфе на неё похуй. Мне — нет. Но ты понимаешь, что это такое, когда нет гармонии внутри. — Ты, блять, просто отыгрываешь на сотню «Оскаров», придурок. Не узнай я сейчас о том, как всё на самом деле обстоит, никогда не подумал бы, что у тебя такая ёбаная задница. — Не ёбаная, — фыркает, а я взгляд его — не понимая, о чём он — встречаю. — Он отдавал себя, я даже не пробовал ни разу. Не хотелось. Не тянуло. Чёткое распределение ролей. Он снизу. Я сверху. Точка. — И его устраивало? — Не жаловался, — цокает, покусывая с ожесточением свою нижнюю губу. — Что там твой докторишка? Помимо того, что тебя разметало как истеричку, всё в норме? — Он настаивает на том, что это временно. Не хочет отношений и вытолкал меня за дверь практически, — вижу, как закатывает глаза, пытаясь не улыбаться. — Что? — Пиздабол он, вот что. Все мы так говорим, когда со старта цепляет так, что закручивает кишки в сраные узлы. Страшно не только тебе, Кай, ему, вероятно, ещё страшнее. К нему в жизнь ворвалась псина, которая сразу почти сдохла на его руках, потом припёрлась в теле человека, а следом ещё и в постель пробралась. Я бы ёбнулся от череды вот таких открытий. — Он воспринимает всё относительно спокойно, но задаёт много вопросов. Возможно всё дело в том, что он в целом любит животных и довольно любопытен, и ему нравится узнавать что-то новое. Но даже когда меня альфа переломил для обращения, он не был в ужасе. Его не рвало и не скручивало от отвращения, хотя всё происходило перед ним. А в следующий раз, когда я пришёл, он, наоборот, тянулся ко мне. Возможно, у него просто инстинкт самосохранения оказался бракованный. — Или его к тебе тянет не менее сильно, — отвечает задумчиво. — В любом случае, сейчас мы пойдём с тобой к шаману, а после хорошенько поохотимся, потому что у меня всё зудит внутри, а я ненавижу, когда альфа настолько настойчиво требует крови хотя бы животного. — Хотя бы? — Парой минут ранее он был не против и тебя прибить, — привычная ухмылка расчерчивает его губы, и мне становится пусть и каплю, но спокойнее. Видеть его разобранным ещё хуже, чем быть в дерьме самому. Одно дело, когда у меня какой-то пиздец происходит, совершенно другое, когда тот, кто являет собой едва ли не скалу, на которую я всегда могу опереться, вдруг сдаёт позиции, показывая слабость и уязвимое место. Я видеть его таким не хочу. Видеть Стива таким неприятно. Лес сегодня как никогда шумный. Ветер такой силы, что кажется будто он хочет вырывать клоками нам шерсть. Слышимость становится хуже, охота затягивается. После посещения старца мы молча просто пошли в сторону поляны, скинули вещи и сорвались в бег. Обсуждать услышанное не хотелось никому. Обсуждать, по сути, было и нечего. Слова о том, что за нами обоими уверенно идёт по следу смерть — не воодушевили ни разу. Шаман не сказал больше вообще ничего. Его не ебала ни моя пара, ни пара Стива. Восемь слов, как восемь гвоздей он вогнал нам в черепные коробки, сказав, что больше ничего ему Великая Мать из тайн не открыла, и выставил за дверь. Говорить Стиву о том, что идти к нему в принципе вообще не стоило, я не стал. Повторять раз за разом то, что он уже слышал, заебало. Я к шаманам не хожу не потому, что в предсказания их и прочее не верю, просто выцедить оттуда что-то довольно сложно. Да и большая часть — утрированные, раздутые до небес метафоры. Понять почти нереально. Смерть — в понимании старца — может означать и то, что нас вздёрнут или пристрелят. И окончание какого-либо этапа, и глобальные перемены внутри. Смерть, уверенно идущая по следу… Если подумать, то она всегда к нам близко, она плотно переплетена с жизнью, от неё не отвертеться. Шаман смотрел на нас как на призраков, морщился, но отмахнулся, так ничего и не высказав. Открылось ли ему ещё что-то — так и останется тайной под семью печатями. И выпытывать я это точно не стану. Лес сегодня кажется мне обозлённым, принимающим в себя нехотя, волк — слишком тихим и выполняющим всё машинально, бездумно, даже минимально не пытаясь сливаться со мной сутью. Он позволяет мчаться в его теле, отдавая контроль, отходя в сторону, закрываясь, едва ли не скрываясь, а я не могу сказать, что меня это радует, скорее пугает и заставляет испытывать пресную, омерзительно пропитывающую меня растерянность. Мы носимся будто по кругу, пару раз сталкиваясь боками, в рассинхроне оба, видно, что далеки от нормы, ещё дальше от стабильности. Мы носимся-носимся-носимся, но всё бессмысленно. Нам не удаётся словить даже парочку кроликов. Десятки минут на пружинящих сильных лапах животного — просто десятки минут нихуя не медитации, а какое-то издевательство и потеря времени. И что удивительно, стоит лишь нам снова вернуться в тело человека — одеваемся молча. Говорить не тянет, нет необходимости, не хочется совершенно. Обоим понятно, что нам не разгадать загадку старца. Предполагать глупо. Накручивать себя — тоже. И без того достаточно сильно страдает нервная система, с трудом справляясь с переменами. Не справляясь вообще, если уж быть откровенным. Потому что после рабочей смены, которую беру, чтобы заработать хоть что-то, вижу на телефоне мигающее сообщение. «Жду тебя в субботу, в девять. С меня — вино, с тебя — оргазмы».