Нейромедиатором по струнам души

— Сюда иди, — слышу сбоку. Стоит лишь выйти из дома — сталкиваюсь со Стивом, который, что очевидно только после душа и, вероятно, утренней тренировки, вдруг решил ко мне заскочить. — Неуловимый, сука, призрак. На звонки не отвечаешь, сообщения игнорируешь. Я думал ты трубку потерял, и что-то снова произошло, уж больно Морин с довольными лицами, а они у них такие в те моменты, когда у тебя всё ровно наоборот. — Я в норме, — отвечаю, глядя на то, как срывается капля с его завивающейся челки. Провожу по занывшему клыку языком, поморщившись жду, что ещё хочет мне сказать, прежде чем попрошу об одолжении. Очередном. — Ты в норме, — повторяет как попугай, придирчиво рассматривая мою небритую рожу. Сам, разумеется, не лучше. У него растительность на лице всегда пробивалась в ускоренном ритме. И если ещё сопляком он что-то пытался с этим сделать, тупыми лезвиями сбривая утром и вечером, то к двадцати годам смирился. Ровняет машинкой раз в пару суток и будь здоров. — Это ахуенно, что ты в норме. — Выдыхает с сомнением, встряхивает головой, а на меня с его волос слетают капли. — Только от тебя несёт чем-то непривычным. А ещё ты светишься как ёбаный факел, и не будь я догадливым малым, то решил бы, что ты наконец выиграл что-то крупное, решив купить лотерейный билет, а это значит, что свалишь подальше из нашей дыры во имя спокойствия многих. И моего в том числе. — Я сваливать не планирую, — хмыкаю, засунув руки в карманы куртки. В нетерпении меня едва ли не носит. Заряд энергии, что я получил от встречи с Лиамом, всё никак не собирается исчезать. Я себя на таком подъёме, пожалуй, никогда не чувствовал. Даже после отличной охоты или пробежки по лесу под полной луной настолько не ебашило со всей дури. А тут такая мощь внутри циркулирует, что кажется смогу голыми руками гору сдвинуть. — А стоило бы, — со скепсисом тянет. А мне бы подуспокоиться под его взглядом, но не могу, не получается. — И сейчас ты пойдёшь со мной к шаману. Потому что мне нихуя не понравилось, что, во-первых, он сказал, что моя судьба далеко, хотя перед этим давал размытые формулировки. А во-вторых, он сказал, что здесь не твоё место, что здесь тебя ждёт только смерть, что если мы оба останемся в стае, то сразу я похороню тебя, а после окажусь в сраной клетке. Меня ждёт лишь боль и мучения, и страшная, сука, гибель. А я умирать до тридцати, как минимум, не планировал, Кай. Я умирать вообще не планировал, если начистоту. Чем дольше, тем лучше. — Шаманы раскурили забористую трубку? Соболезную, — отфыркиваюсь, слушать полубезумный бред не хочу. Сколько бы я не сталкивался с нашими «старцами», ничего вразумительного они ни разу мне не сказали. То, что я отличаюсь, знал и без них, то, что придётся тяжело — тоже. В остальном они либо молча на меня смотрели, либо молча не смотрели. Информативность нулевая в обоих случаях. По итогу навещать их, как это делают многие во время полнолуния или в преддверии, либо после гона, прекратил. Возобновлять визиты не планирую. — Лучше одолжи сотню, недели через две отдам. — Трубку всё-таки посеял? Могу у Эм взять, она вроде что-то поновее и современнее купила, старый телефон конечно не с настолько широким функционалом, но хотя бы звонит. А с учётом, как часто ты их проёбываешь, тебе лучше и не нужно. — На месте, — достаю мобильный из кармана, покрутив между пальцев. — Но деньги нужны. Позарез. — Смотрит на меня вопросительно. И я понимаю, что пока не озвучу, не отстанет и нихера мне не даст. А просить больше не у кого. У матери денег нет никогда вообще. Всё, что ей перепадает, это из моего — или же Кайла — кармана. А к брату идти за сотней себе дороже, он после высушит мозги на тему того, когда же его драгоценные копейки к нему же вернутся. Ибо долг даже внутри семьи долгом остаётся. Точка. — Ну? — На презервативы и смазку, пап, — язвительно тяну, а он сразу смеётся, а после понимает, что это не шутка, и смех стихает. Стекает с его лица, которое вытягивается в ахуе. — Презервативы и смазку? То есть ты серьёзно? Пиздец, вот это, блять, новости подъехали. И когда ты собирался сказать об этом? — Никогда, пап, не собирался отчитываться о том, что залез в трусы к другому человеку. Дерьмо… — Выдыхаю, зачёсывая пальцами волосы, оттаскивая Стива за угол, ибо мимо нас проходят несколько членов стаи, посмотрев слишком подозрительно. И в данном случае тот факт, что у придурков сверхслух, играет с нами хуёвую шутку. Случайно брошенное слово может стоить слишком многого. — Ты хотя бы не спались, дубина, — тараторит шёпотом, подойдя почти нос к носу, а я морщусь, потому что он блядски прав. — А ещё дубину свою в него с разгона не вгоняй, иначе он от тебя в другой штат сбежит. Наградила же природа хуем, а про мозги забыла, — рычит и лезет в карманы. Начинает похлопывать себя то по бёдрам, то по заднице в поиске денег, которые обычно скручивает и стягивает тонкой резинкой. — Да не вгонял я никуда, вгонять и не собирался, не дебил же. И он всё прекрасно видел, был бы против продолжения, сказал бы, — на грани слышимости отвечаю, навострив уши, чтобы услышать в случае чего чужие шаги и в принципе какое-никакое движение вокруг. Но кроме шума ветра и шелеста веток не слышно ничего. — То есть всё видел, вообще всё, — обрисовывает пальцами в районе ширинки, имея в виду узел. — Отлично, просто, блять, шикарно, из-за тебя нас обоих или кастрируют или вздернут. — Не паникуй раньше времени. — Да какая тут может быть паника, придурок? Если от тебя разит чужим запахом, как будто ты в нём искупался, еблище непривычно довольное и взгляд расфокусированный. Те, кто давно тебя знают, на раз-два поймут, что волчара поплыл и влюбился. А в стае этого существа нет, что означает лишь то, что ты повёлся на человека. И если Лейла увидит, что ты окончательно сорвался с крючка, начнется пиздец. Она течку и полнолуние провела в одиночестве. Морин вокруг ходят и атакуют сильнее обычного, но она волчица крепкая, на долбоёбов не ведется, а стоило бы. Иначе, если ей придёт гениальная мысль в голову за тобой проследить, то выйти на ваши с… отношения будет даже слишком просто. — Я буду осторожен, обещаю, — понимаю его волнение, и самому бы стоило волноваться, но мне так блядски хорошо, и я в таком ебейшем предвкушении, что всё остальное как фоновый мешающий шум. — Сотню-то дашь? — Ну не по слюне же тебе своим шлангом трахать, — кривится, находит-таки свёрнутые сотни в кармане, давая мне одну. — Хватит? Ты бы себе более стабильный заработок нашёл, а то мне, конечно, не жалко подсобить, но я нихуя не sugar daddy. — Спасибо, — похлопываю его по плечу, коротко приобняв. — А к шаману я не пойду, они дважды молчали, до этого несли какую-то хуйню. Если мне суждено сдохнуть — сдохну, куда я денусь? — Подработку найди, начинай копить, билеты нынче стоят как пиздец. Если надо будет сматываться, задерживаться в штате станет опасно. Ты прекрасно знаешь, что Сильвиан со службами через одно рукопожатие. А шериф ему дальний родственник. — Я помню, тот самый рецессивный уёбок, который на границе наших когда-то развернул. — Поэтому уши торчком, никакого лишнего риска, трахайтесь в безопасных местах, в бары не таскайтесь, в людные места желательно тоже. И молись, чтобы Лейла не психанула, иначе она вынесет тебе мозг. И покупай лучше вазелин в канистре сразу, на тебя смазки не наберёшься. — Отсоси, придурок, — огрызаюсь, видя, как скалится и сверкает золотистыми искрами в тёмном глубоком взгляде. Я знаю, что он прав. Тут спорить нет никакого смысла. Из нас двоих он всегда был намного аккуратнее и практичнее. Я предпочитал жить одним днём, он же постоянно что-то планировал. Откладывал хотя бы понемногу, уже успев скопить приличную сумму. Ему хотелось приобрести своё жилье в Ванкувере, не подержанную тачку, а что-то новее. Старый барахлящий байк, который он постоянно сам же чинит, тоже давно просится на помойку, а новенькие шустрые деточки стоят, сука, прилично. — Отсоси себе сам. Я хочу в лес. Просто вот так спонтанно пробежаться, размяв кости. Притихший, объёбанный феромонами пары альфа в чёртовой спячке, и мне это не нравится. Эйфория на вкус сладчайшая, но так мы и правда в скором времени откиснем, если не соберём мозги, которые от кайфа разметало по углам. Я хочу в лес, Стив увязывается следом, пусть и не обязан. У него вроде как ночная смена будет, ему бы выспаться, помочь семье и уделить время своей волчице, но он предпочитает меня. В который раз выбирает, а я, если бы умел, нормально отблагодарил бы, но бунтующая натура, грёбаный эгоист внутри довольно и очень нагло смотрит и запрещает открывать свой ёбаный рот. Как и всегда. Я хочу в лес. В лесу мы и оказываемся. Подойдя к нашему месту, куда скидываем вещи, а после быстрой трансформации срываемся сразу же в самую гущу. Я хорошо чувствую собственную силу. Я хорошо чувствую волка. Это всё настолько естественно происходит, слияние, что прокатывается волной неповторимого удовольствия и вибрирует в лапах, которые чувствуют каждую песчинку, ветку или камень. Всё обостряется. Ветер ласкает длинную шерсть, уши пригибаются от скорости, хвост словно безумный раскачивается, помогая держать баланс. Каждая мышца в сильном зверином теле натягивается. Волк — машина. Тот самый идеальный симбиоз силы, скорости и смертоносных клыков, что способны прокусить шею практически кому угодно. Волк — кровожадный убийца. В нём всегда горит азарт, и стоит лишь заметить серую шёрстку дикого кролика, как из пасти вырывается рычание, а я устремляюсь вперёд абсолютно бездумно. Волк — отдушина. Пока бежишь, сливаясь с природой, пока работают челюсти, пока ты на скорости пересекаешь сотни метров, что перетекают в километры, пока ты двигаешься — больше ничего нет. Волк — моя терапия. Волк усиливает все чувства. Удваивает. Вместе с горячей кровью жертвы я чувствую, как он довольно, утробно урчит, прокручивая произошедшее с Лиамом, и жаждет всё это повторить. Волк снова под моим контролем. Что радует. Но волк теперь мне не помощник в попытках выжить в настолько сложной ситуации. И это опаснее всего. То, что он способен меня подставить. Просто необдуманно рисковать. Прекратив полагаться на инстинкты, что призывают выжить, прекратив стремиться обезопасить себя максимально, притаиться и переждать. Волк может забыть об осторожности и начать мстить тем, кто мешает добраться до желанного трофея, жертвы, пищи. Волк на пути к цели отказывается замечать преграды. Волк — хитрый зверь, но не с теми, кого выбирает в пару. Волк со своей парой — концентрация уязвимости. Покорность. Верность. И отказ замечать хотя бы кого-то ещё. Волк — это полный пиздец, когда им руководят чувства. Потому что ревность бушует абсолютно неадекватная внутри, и чувство собственника такой силы пробуждается, что хочется всё ближайшее — и не только — окружение просто уничтожить. Лес сегодня красивый. Природа оживает, зима покидает наш край, высокие ели как никогда бодро выглядят. И в марте обычно сходит с ума порода кошачьих. Пантеры и тигры, редкая популяция львов, с которыми я никогда не сталкивался, но наслышан — в марте просто сумасшедшие. Кошки полигамны, на одного самца порой приходится не менее, а то и более пяти самок, и об их оргиях давно ходит молва. Кто-то рассказывает это с присущей преданным волкам брезгливостью. Кто-то, в особенности те, кому ещё не пришлось встретить свою пару и запечатлеться, говорят с толикой зависти, что прекрасно считывается в золотистых глазах. Кошки весь март и часть апреля просто трахаются. Порой даже рядом с недоеденной дичью. А я не кот. Но у меня всё тело как струна напряжённое, напряжён и альфа. Мы вибрируем на одной частоте, ожидание продолжения того, что было начато с Лиамом, сводит с ума. Желаний так много… И столько всего хочется попробовать с ним, что я не могу ни на чём остановиться. В голове абсолютный сумбур. Чёртов хаос, который не даёт сосредоточиться хотя бы на чём-то, и по итогу бег по лесу вместо медитации и проветривания обезумевшей головы, приводит к тому, что выдыхаюсь и веду Стива обратно к нашей поляне. Я не кот. Но я возбуждён до неприличия, что друг не комментирует, но многозначительно смотрит на мой стояк, коротко хмыкнув, что ветеринару нихуя не завидует. Предлагает именно мне подставиться в первые разы. То ли в качестве подъёба, то ли на полном серьёзе — разобрать сложно… Стива в принципе по ряду тем, несмотря на то, что знаю его с детства, почти нереально понять. Он говорит загадками, советует и не осуждает, смотрит чересчур проницательно и помогает. Помогает так много и часто, что я навсегда останусь у него в неоплатном долгу. Только отмахивается же. И не запрещает наглеть и продолжать. Стив ближе брата. Ближе того, кто одной со мной крови. Ближе того, кого выносила и подарила мать. А ведь Кайл младше и должен стремиться, если не подражать, то хотя бы быть ближе. Однако… он скорее заноза в моей заднице и мелкое раздражающее дерьмо, которое прогнётся и гибко втиснется куда, блять, угодно, только бы его жопе там было сыто и тепло. Кайл не гордится тем, что у него сильный старший брат-альфа. Он сторонится нас с матерью, которую вроде как любит, но мы же семейка Блэков, а Блэки — изгои, просто потому что нас бросил отец. Мать — рецессивная, а я — чёртов мутант. Кайл злит. И, по правде говоря, лучше бы у меня и вовсе не было брата, чем вот такой — проблема и головная боль. Потому что время от времени чувствую себя неполноценным, ведь ни его, ни матушку не могу близкими и любимыми назвать. Я могу назвать их лишь вынужденными. И если вдруг станет так, как описывает Стив худшим из вариантов, то уходя, оставляя их в стае, я не буду страдать. А вот без друга определённо затоскую. Кайл и мать что-то своё, вроде как родное. Но тут срабатывает пресловутое: родные не всегда близкие, близкие не обязательно родные. И кровь пусть и не вода, но играет меньшую роль в сравнении с тем, кого выбирает и душа, и сердце. Возвращаться домой приходится ради душа. Идти после охоты к Лиаму, чувствуя собственный запах чересчур сильно, кажется свинством. Что меня ждёт, когда переступлю порог его квартиры, сказать сложно, и пусть мне пиздец ревниво вспоминать о том, что у него — в отличие от меня — есть опыт в определённой сфере, сейчас это будет лишь на руку. Волнительно. Тело взбудоражено не меньше мозга, который судорожно подыскивает мне надлежащий визуал, расписывая перспективы. И должно бы отталкивать или пугать, а у меня предвкушение кровь разбавляет, делая ещё более жидкой и ускоряющейся в венах. Лихорадит. Поражаюсь собственной реакции. Поражаюсь собственным же ощущениям, глядя на своё тело в зеркале и, пожалуй, впервые задумываюсь о том, действительно ли меня можно до безумия сильно хотеть. Рассматриваю мышцы, которые всегда казались просто естественным рисунком тренированного тела. Рельеф, что отлично прослеживается. Без особых усилий напрягаю пресс, кручусь, становясь боком к зеркалу. Он сказал, что у меня очень красивое тело? Действительно? Но у того же Стива мышцы куда лучше проработаны и выглядят впечатляюще, он живёт со сраным железом в руках, а когда он не с ним — то носится в форме волка или трахается, или занимается ещё и дома тяжёлой физической работой, и в итоге выглядит как машина для убийств. Я же скорее хорошо подтянут, из-за того, что метаболизм отличный, жир отказывается копиться и тело выглядит просушено, пусть мне и не пришлось прилагать много усилий. Разок-другой в неделю потаскать старые гантели или покачать пресс — не считается. Я много бегаю. Мне не занимать гибкости. Но сказать, что во мне есть какая-то там колдовская красота?.. А для Лиама хочется выделяться. Хочется быть на фоне других особенным. Чтобы привлекала моя горячая кожа, чтобы её хотелось трогать и вылизывать. Чтобы тянулся дышать мной, прижимал ближе и дурел от контакта так же сильно. Для Лиама хочется стать блистательным, лучшим, красоваться. Но стоя вот так напротив зеркала, вместо гордости начинаю чувствовать себя слишком обычным и вообще недотягивающим по многим параметрам. Для краткосрочного романа — сойдёт, для долгосрочного и цепляющего до самого нутра? Недостаточно. Что я могу ему дать? У меня ничего нет. Вообще ничего. Живя в стае, в провинции Канады, ставя приоритетом лишь лес и коммуну, отучиваешься ценить земные блага. Есть пара джинс и качественная куртка с ботинками? Ахуенно. Есть пара футболок, целые трусы и носки? Шикарно. Что-то большее? Для чего? Если волку не нужны шмотки, не нужны они и тем, кто меня окружает, здесь ценят силу, ловкость и место в иерархии. А не укладку или то, насколько модный покрой у ткани, что обтягивает задницу. Волчица придёт на ощущение силы альфы, волчица с удовольствием примет мой член и позволит протолкнуть в неё узел. Для неё будет важнее то, что я способен почти каждого победить, а ещё у меня большой хуй. Точка. Насколько прекрасны мои губы, разрез глаз, цвет волос или мобильник, её трогает крайне мало. Главное, чтобы ебать во всех смыслах умел. И в постели. И в столкновении один на один. Но Лиам… Лиам — другое. Он живёт среди людей и желает прокатиться по миру, исследовать его. Носит свои серебряные кольца, тонкие цепочки, наручные часы и браслеты. Ухаживает за кожей и волосами, имеет намного больше вещей, чем есть у меня. Лиам, возможно, ждёт, что я приглашу его куда-то, чтобы выпить не пива во влажных от конденсата банках, которое я привык брать по скидке за количество штук в переноске. Оно неплохое, но не лучшее. Лучшее — дорогое. А денег у меня нет, они мне были никогда и не нужны. А теперь встаёт вопрос ребром, и я чувствую себя ущербно. Я не смогу что-то купить ему. Подарить путёвку в красивое место. Сделать сюрприз на день рождения. Помочь, если вдруг так случится, что ему действительно понадобится крупная сумма. Я не смогу, блять, просто ни-че-го. Потому что я — обычный оборотень бомжеватого вида. Без цели в жизни. Живущий одним днём и изображающий моментами дерзкого и злого, но всё же похуиста. Этакий борец против всех, но по итогу хуй укладывающий на каждого. Я хреновый сын, и менять это не планирую. Я хреновый брат, и тут ровно то же отсутствие стремления что-то изменить. Я неплохой друг, как мне кажется, но Стив это скорее всего оспорил бы, а Лейла была бы с ним солидарна. Я посредственный работник, потому что без должной мотивации вкалывать никогда не стремился. Я немного проблемный член стаи и раздражаю слишком многих. А еще я ёбаный ненормально сильный мутант. Потому что, имея нечистую кровь, сильнее многих чистокровных, и это не есть норма. Это их бесит и злит, а я не в курсе причин. Я наслаждаюсь этим. Иначе меня бы давно за пиздливость и выебоны — а ещё нежелание молча прогнуться и склонить голову — убили. Но я жив. Я жив. Я, сука, жив. Что заставляет полубезумно скалиться в зеркало, сверкая налившимися лунным светом глазами. Вдыхая кажущийся раскалённым воздух. Видя собственного альфу в отражении, что он делает крайне редко, вот так проявляясь, словно указывая, что мы всё ещё две составные части одного существа, которые не слились воедино. Он смотрит на меня, сверкая потусторонними голубыми глазами. Я смотрю на него. И этот диалог без слов подбадривает. В нём горит молчаливый призыв не тормозить, прекратить ебать себе мозг и просто идти к Лиаму. Нам обоим это нужно. Попробовать и убедиться в том, что это стоит любых рисков. Волк хочет дойти до конца. Волку насрать, каким способом. Никогда не нюхал майку — нюхаю, чувствуя аромат мыла и леса. После душа от моего тела ничем не разит, есть лишь природная терпкость и мускус. Что-то древесное и привычное. Я так пах всегда, не заморачиваясь по поводу дорогого парфюма или выёбистой туалетной воды. Ибо острый нюх с ума сводит. Нос просто сворачивает, когда кто-то обольётся с ног до головы. Среди людей зачастую именно по этой причине довольно сложно находиться, ибо в погоне за «шлейфом», что в их понимании должны оставлять духи, они перебарщивают и травят окружающих. Сами-то не особо чувствуют, а нам пиздец. Немного проще дело обстоит с маслами, они не настолько навязчивы, более мягкие и не приторные. Лейла как-то притащила мне на пробу небольшой арабский флакон, в итоге я на этом масле и остановился, неизменно пользуясь уже который год. Приятное сочетание сладковатой ванили, белого мускуса, лимона, мандарина и герани показались мне тогда очень удачными. Холодный запах, чуть промораживающий, каплю резкий, но яркий, словно в полной мере отражал мой характер. Лей оценила. Стив коротко хмыкнул, что если мне и подойдёт какой-то из искусственных запахов, то этот. Продолжать поиски я не стал. Главное ведь, что Blanc меня не раздражал, я довольно быстро к нему привык и просто перестал ощущать на своей коже идеально сливаясь. Однако сейчас мне неожиданно сильно хочется намазать не только за ушами и по запястьям — ещё и чуть-чуть между ключиц, зачем-то вокруг пупка, на сгибах локтей и вдоль бедренных костей. Внезапно вкусным для Лиама стать хочется. Одурманивающим и соблазнительным. Показывая, что даже оборотни могут быть ничем не хуже выглаженных человеческих мужиков, что натирают морды кремами и ходят в салон на маникюр. Уже перед выходом из дома придирчиво рассматриваю свою растрепанную шевелюру, нервно зачесав отросшие волосы к затылку, раздражаясь от постоянно выбивающейся из общей копны пряди, что настырно пытается залезть мне в глаз. Вьется сволочь и бесит. И я бы ее отрезал, но снова буду выглядеть как будто мне пару клоков отгрызли. А хочется, чтобы красиво… Чтобы Лиаму нравилось. Чтобы оценил. Дьявол… Я как сопливая школьница перед свиданием. И смешно, и блядски — перед собой же — стыдно. Неудобно и очень неловко. А ещё у меня снова обросли щеки, стоило побегать волком, как проступила сильнее щетина. И её бы сбрить или хотя бы подровнять, а не… По итогу уже стоя в куртке и готовый выходить — возвращаюсь обратно в ванну. Накидываю на плечи полотенце, прикрывая грудь, и начинаю ровнять это безобразие. И пару волосинок из носа выдираю. И ногти подстригаю поровнее, чем обычно. Хотя куда чаще я их просто откусываю. И на собственный пах теперь смотрю, который скрыт джинсами. Не то, чтобы там всё очень страшно, но… Дерьмо. Это похоже на сумасшествие. Только я заканчиваю с чем-то одним, как начинаю придираться к чему-то ещё и вожусь как придурок в ванной бесконечное количество минут, попросту проёбывая время. Мог бы уже давным-давно из дома выйти. В итоге… стою в душе. Снова. С ножницами в руке. Впервые! Чтобы состричь волосы в паху. Они не пиздец длинные, но довольно густые и тёмные. Сбривать точно не вариант, всё равно проступят пиздец быстро. Но… Надо ведь чтобы аккуратно, да? Чтобы красиво, но естественно. Хотя сосать они ему не мешали, но, например, его лобок был практически лысым, видно что он за этим следит, пусть и не добивается абсолютной бархатистой гладкости. Да и подмышками не сказать, что дохрена наросло. И выглядит вроде не отвратительно. Как и на груди. Или дорожка, что тянется от пупка. А задница?.. Дьявол! Я совершенно о ней не подумал. Я, правда, никогда об этом не думал. Мне было тупо всё равно. И если бы, например, я раздел Лиама, а у него оказалась волосатой дырка и всё остальное, меня бы не стриггерило. Это ведь естественно, да и никогда не отталкивало. У нас даже волчицы, как и рецессивные, редко слишком заморачиваются с этим. Практически каждая вторая любовница, что оказывалась со мной в постели, просто ровняла длину волос ножницами и выглядела аккуратно, но без абсолютной гладкости. Подмышками тоже не каждая трогала «шерсть». Но это мы. В стае все к подобному давно привыкли и не обращают внимания. Есть, конечно, чрезмерно следящие за собой типа Лейлы, вот ей нужно чтобы всегда, как под линеечку, она сама этим всем заморачивается и пристально за «красотой» следит, и как бы имеет право. Пусть среди нас естественные процессы ровно настолько же обыденно воспринимаются. Мы оборотни. Мы покрываемся целиком шерстью, ебёмся с узлом и отдаёмся инстинктам, брезговать волосами на человеческом теле, при этом бегая на четырех мохнатых лапах, нелогично. Только вот Лиам рос и живёт среди людей, а они порой чересчур зациклены на подобном, чего стоят полки с декоративной и уходовой косметикой в магазинах. Время идёт. А мне ещё нужно успеть в аптеку. А я тут занимаюсь каким-то полуадекватным дерьмом и вообще теперь в сомнениях, стоит ли мне раздеваться, быть может, его как раз оттолкнёт вид лишнего оволосения и прочие нюансы. Вчера в кабинете нас сорвало с петель, было не до визуальной составляющей, ощущения затопили, тормоза отказали. А в постели, где можно будет придирчиво и последовательно изучить друг друга, всё начнёт восприниматься совершенно иначе. Другой уровень интимности, который требует максимальной раскованности и уверенности в себе, чтобы открыться и позволять рассматривать себя в различных позах. Дьявол… Ещё недавно меня купало в возбуждении и предвкушении, теперь затапливает волнение и неуверенность. Вещи натягиваю, в зеркало смотрю со скепсисом и психованно вываливаюсь на улицу, когда уже становится темно, понимая, что ничего, кроме крольчатины в лесу, не ел, а следовало бы перекусить. Но на это нет времени, ибо нужно для начала добраться до Сквамиша. А там и до дома Лиама. После аптеки, которую ещё предстоит найти по пути. И это оказывается непросто. Кто бы подумал, городишко-то вроде маленький. Но в виду того, что я не таскался по подобным местам, ибо не было никакого смысла, а всё необходимое было или у Стива, или у матери, теперь трачу лишнее время, чтобы аптеку найти. А ещё купить необходимое, уставившись в глаза пожилой женщины, которая кажется видит меня насквозь. И если на просьбу дать презервативы большого размера она одобрительно хмыкает, то при выборе смазки начинается затык. Ибо мне нужна хорошая анальная, а это почти прямым текстом признаться в том, куда и по какой причине я собрался пойти и… войти собственно. Дьявол… Смазка оказывается в кармане универсальная. Не доебёшься. С ней и сосать, ибо безвкусная, но съедобная, и дрочить, ибо прекрасное скольжение и вагинально, и анально, хоть, сука, в ухо можно. А пальцы паскудно дрожат. Альфа молчит. Замер. Притих сволочь и вместо поддержки лишь предвкушает. А меня разматывает до ужаса. То в жар бросая и лихорадя, то обсыпая ледяными мурашками от малейшего потока прохладного воздуха. К моменту, когда я оказываюсь у необходимой двери, успеваю ахуеть от жизни, пожалеть, что проявил инициативность и вообще купил то, что купил. А ещё накрутить себя до самого потолка. Потому что Лиам, конечно, сказал, что не против увидеться, более того — будет ждать. Только он не говорил ни когда, ни где, ни по какой причине. А я на всех парах через сутки мчусь к нему, чтобы задорно поебаться. Желательно много и долго. С огоньком. Дебил. Я в дерьме. Нет, серьёзно. Я в дерьме. Дьявол… Я в дерьме по самые влюблённые уши и так адски туплю, что не успеваю нажать на звонок по-идиотски замерев, пытаясь продышаться и собраться с мыслями, в итоге всё равно оказываюсь застигнутым врасплох. Сомневаюсь, что он видел меня в окно или на самом деле нетерпеливо ждал. Сомневаюсь, что почувствовал, засигналила интуиция, или потянулся глубоко живущий внутри волк, потому что тоже выбрал. Но он стоит напротив, рассматривает меня, пока я ни жив, ни мёртв, всё что могу — моргать, а после втаскивает в квартиру. — Думал, что успею купить вино к мясу, но к чёрту. Надеюсь, тебя не слишком расстроит, что хорошие стейки с кровью ты запьёшь баночным пивом. — Вообще похуй, — заторможено отвечаю. — Это хорошо, если подумать о том, насколько ты непритязателен в пище, но плохо, если воспринять буквально. Потому что «по хуй», Кайден, больно, особенно если хуй возбуждён, — выдыхает, сверкнув голубыми глазами, а я как дебил сражён наповал. Он только что просто вогнал мне между бровей спрессованный серебряный порошок, выплавленную чёртову пулю, потому что я тупею, когда он так близко, в особенности, подойдя и замирая в считанных дюймах. — Надеюсь, ты так же голоден, как я. — Безумно. — А ещё, что купил презервативы по размеру, потому что, боюсь, у меня ничего для твоего члена не найдётся, — практичный подход и никакого стеснения. — Еда, а после — секс? Или секс, а после — еда? — А ты готов? — В глазах начинает пульсировать реальность и плыть, подёрнутое — словно плёнкой — магией зрение, обостряет восприятие, заставляя мои глаза становиться ярче. — Привет, лунный мальчик, — шепчет с улыбкой. — Так остро реагируешь, что кажется стейки мы сможем съесть и потом, правда, они уже будут медиум прожарки, ибо пока будем разогревать, они дойдут. — Похуй. — Больно, — звучит полустоном, наэлектризовывая у меня волоски по всему телу, приподнимается на мыски и тянется к моим губам. — И на это похуй тоже, — не могу больше ждать. Не хочу. Не буду. Его губы слишком желанное, слишком необходимое, слишком вкусное сливочное лакомство. Которое хочется сразу деликатно и очень осторожно облизать несколько раз, а после мягко надкусить и закатить глаза от кайфа. Влажно, глубоко, неспешно, но заводит до дрожи, особенно чувствуя, как жмётся ближе и выдыхает в мой рот с хрипом. Его язык сладкий, словно он и правда недавно что-то съел из десерта. Его язык податливый, он не пытается забрать контроль, он даёт мне шанс заласкать его, начиная с поцелуя, а мне хочется привычным движением под бёдра подхватить, но я себя останавливаю. Он ведь не девушка, и это может оскорбить. Меня бы оскорбило, попробуй кто-то вот так поднять как бабу, показывая, что я слабее. Меня бы это унизило. И я не уверен: допустимо ли подобное с ним, поэтому не рискую. — Знал бы ты, как остервенело я дрочил вчера вечером, пересматривая видео с твоим членом, — шепчет тихо-тихо. Лижет мои губы, рокочет гортанно, когда вплетаю пальцы в его волосы, заставляя склонить в сторону голову и облизываю ароматную кожу от подбородка, вдоль прогиба шеи, проводя заострёнными клыками, а следом губами скользя и языком зализывая. — Почему не показал мне? — Спрашиваю, чувствуя как хрипну, как ведёт словно пьяного, как наливается возбуждением всё тело. — Потому что хотелось кончить, но не хотелось отвлекаться от взгляда на него, — проводит по ткани моих джинс. По скованному в них члену, цепляет пуговицу, расстёгивает ширинку. — Тебе нужно в душ? — Нет, — пять очков Кайдену за то, что он, сука, не всегда тупое животное и додумался себя — придурка — вымыть. — Пойдём в постель, — берёт мою руку и, как щенка на ниточке, тянет в комнату. А я бы сейчас за ним пошёл даже в полыхающий инфернально ад. Я бы за ним пошёл, сука, просто куда угодно. Внутри гормонально-феромоновый всплеск такой силы, что меня как волной сносит. Адекватных мыслей нет. Исчезли все до единой. О каких там рисках или чём-то ещё может идти речь, когда стоит так, что хочется содрать с себя ткань, разрывая вещь на лоскуты, потому что больно. Больно немыслимо и необходимо оказаться у него внутри. Сладчайшая агония. Волк не скулит, волк кажется там сдох от счастья, лежит и сумрачными, непривычными, чужими словно глазами наблюдает. И лишь ощущения, что транслирует, дают мне понимание о том, насколько ему хорошо в этот момент. Насколько много в нём одобрения. Сладчайшая агония. Лиам сдирает с себя футболку. Одновременно с тем с меня стягивает в нетерпении вещи, а я как дебил улыбаюсь и за ним наблюдаю. Позволяя попросту всё. И в карманы залезть, выудив резинки и смазку. И за пояс джинс к кровати подтащить, когда он садится совершенно голый и бесстыдно возбуждённый на её край, и спускает мои джинсы, кажется вырывая на бёдрах часть волос в процессе, но мне всё равно. По хуй. Не больно. Хую хорошо, когда ощущаю на головке его хриплое дыхание и вижу, как голодно он облизывается, задевая её кончиком языка, а после натягивается на мой член губами. Медленно. Чувственно. Неспешно. Лаская языком по кругу, дразня и уздечку, следом ввинчивая самый кончик в уретру, заставляя, не выдержав шквала ощущений, застонать, задрожав всем телом. Дьявол. Его рот создан для того, чтобы возносить, чтобы возрождать, оживлять то, что, казалось бы, давно погибло. Это волшебство какого-то иного уровня. Он не рецессивный, он, сука, колдун, который сейчас получает меня в свои сети, очаровывая окончательно, привязывая, привораживая, чёрт побери. Его взгляд, вот так, снизу, темнеющий, голодный, возбуждённый — невероятно-острая специя, но вместе с тем не сжигающая рецепторы, ласкающая их. Его пальцы умелые, чуткие, дразнящие, порхающие по стволу почти невесомо. По смазке, что выдавливает и улучшает скольжение. А меня ломает от кайфа. Мышцы деревянные. Я словно чёртов Пиноккио, деревянная кукла, что мечтает ожить. Я будто в руках опытного безжалостного кукловода, который телом моим руководит. Притягивает к себе, целует низ живота, ведёт к пупку губами. Тянет за руку на постель, заставляя лечь на спину и начинает творить беспредел. Его язык везде. Он лижет и лижет. Лиам делает то, что хотелось мне — исследует. Вся шея его слюной размечена, оцарапаны ключицы, он стоны роняет мне в кожу, кусает соски до боли и трётся задницей о член, трётся, прогибая поясницу, позволяя себя гладить, подставляясь под руки, поднимаясь и припадая к моим губам. Его язык везде. Мне кажется, я весь уже отмечен его слюной, каждая мышца, каждый рельеф. Он ласкает живот несдержанно, прижимает к нему мой член и лижет весь ствол короткими частыми мазками, словно ударами тока или крыльями обезумевшей крохотной птицы. Массирует уплотняющийся узел, вбирает в рот мошонку, перекатывая яйца, обсасывая и с мычанием выпуская, чтобы начать лизать член снова, снова и снова. Его язык везде. Лиам раздвигает мне бедра в стороны, я даже не успеваю сообразить, что вообще происходит, как его губы припадают под яйцами, надавливая на чувствительное место, а меня словно очередным ударом тока от ощущений едва ли не подбрасывает. Я никогда, видит Великая Мать, никогда кроме душа там себя не касался и то мимолетно. А он перебирает пальцами, давит и проводит от мошонки до поджавшейся дырки. Ново и остро. Ново и страшно. Ново и странно, но внутри нет протеста, только непонимание: чего ожидать в следующий миг. — Не зажимайся, детка, — слышу, как роняет в кожу, просто поглаживает, вбирая головку в рот, обсасывая её и стараясь взять как можно глубже. А я чувствую, как член упирается в его горло. — Какой же ты большой, — мурлыкающие интонации, он не рецессивный, он соблазнительный инкуб. Колдун слишком маловесно. Он что-то совершенно неизученное, потустороннее, мощнейшее и убийственное. Невообразимая сила, которой наделён. И глаза. Его глаза восхитительно прекрасны, когда темнеют от желания. От его глаз я не способен оторваться, продолжая удерживать контакт и пристально смотреть. Смотреть до рези, смотреть, не моргая. — Я растягивал себя игрушкой, но боюсь она прилично уступает тебе в размере. Поэтому придётся немного потерпеть нам обоим. А мне кончить, чтобы мышцы были чуть более расслаблены. — Иди ко мне, — глажу его по ягодицам, красноречиво облизываюсь и тяну выше, понимая, что в подобном полный ноль, но очень хочу его попробовать во всех смыслах. И раз уж он согласен меня внутрь своего тела впустить, то самое малое, что я могу для него сделать, это прекратить лежать и получать удовольствие, позволяя изучать себя, но ничего толком не давая взамен. — Уверен? — Отзеркаливает облизываясь, но подаётся, усаживаясь мне на грудь, мазнув членом по губам, по языку, который высовываю. — Хочешь вылизать меня, детка? — Спрашивает, и вид его, нависающего вот так надо мной — совершенно неописуемая картинка, которую я хочу навсегда запомнить. — Боже, да… — целую его поджавшуюся мошонку, когда подъезжает к моему подбородку. Глажу по внутренней стороне раскрывшиеся бёдра. Чуть приподнимаю Лиама, собираю в ладони его яйца, приподнимая их выше и накрывая губами чуть отёчные, припухшие края дырки. Необычные ощущения. Мне казалось всегда, что будет брезгливо. Но по итогу, волк одобрительно рычит и требует толкнуться языком внутрь. Требует ощутить шелковистость горячих стенок. Требует вылизать его начисто. Это странно, почти дико. Всасывать кожу, лизать, лизать, лизать без чёртовых остановок, чувствовать, как двигает бёдрами, как раскачивается и стонет, как надрачивает себе, потерянный от ощущений. Его кожа почти не имеет вкуса, только природная терпкость, лёгкий привкус используемого им мыла и смазки. Он и правда себя промывал и растягивал. И меня от этого ведёт лишь сильнее, от того, что Лиам ждал и готовился, Лиам хотел. Меня хотел. Хочет. Дьявол… В паху тянет, член подёргивается, тяжело лежа на животе. Мне начинает казаться, что вот так вылизывая его, я и сам спокойно могу кончить, раньше считал, что будет противно, но по итогу меня так ведёт, так накрывает возбуждением, так вставляет, и поджимаются пальцы на ногах от кайфа, а мышцы сводит до судорог, что хочется лизать его обезумевшей псиной и скулить. Я лижу, всё лицо в слюне, в голове симфония собственного хриплого дыхания, влажности звуков и его потрясающих откровенных стонов. Я лижу, успевая целовать яйца, гладя его бёдра, разводя ягодицы ещё шире в стороны и трахая языком, вставляя его, ввинчивая, вылизывая Лиама изнутри, пока он дрожит вот так, дрожит и кажется всё ближе к оргазму. Лижу, пока не соскальзывает с моего рта и не начинает кончать мне на лицо: на нос, язык и губы. Мажет по щекам мокрым членом, а я впитываю эту картинку, вот так лёжа под ним. Впитываю, гладя его роскошное тело, видя, как сокращаются мышцы пресса, напряжённые и проступающие, как вздулись в паху вены, которые хочется ровно так же вылизать. Гладя его бёдра. Гладя лопатки и спину, притягивая ближе к себе, когда всё ещё в посторгазменной неге ищет мои губы, и начинает целовать-сжирать меня. Его не смущает собственная сперма, более того, он её пальцами собирает и в рот мне проталкивает, вычерпывая и сглатывая вместе со мной. Слизывает с носа, сорвано дышит и трётся. Чувствуя мой член, и трётся, трётся, трётся об него лишь сильнее. — Давай для начала я сам попробую, хорошо? — Просит, а я не сразу понимаю, о чём он, пока не выдавливает как можно больше геля на пальцы и не начинает проталкивать в себя. — Как же давно меня никто не трахал, я уже успел от этого отвыкнуть. — Почему? — Почему не давал? — Переспрашивает с лёгкой улыбкой. — Потому что не хотел, — так беззаботно звучит с его стороны, а у меня внутри вспышки цветные, ослепительно яркие. С другими не хотел — захотел со мной и это блядски важно и ценно. А альфа рычит одобрительно и жадно облизывается. Волку нравится, что нас выделили. Мы особенные. Нам он готов позволить оказаться внутри. Лиам растягивает себя, после натягивает аккуратно презерватив и обильно смазывает мой член. Весь ствол, а головку особенно сильно. На самую вершину выдавливая больше всего. Чтобы после приподняться и начать медленно насаживаться. Туго. Больно. Полный пиздец. Меня словно вгоняют в жарко-пульсирующие, сжимающиеся тиски. Он впускает в себя по дюйму, а мне хочется скулить и дернуться навстречу, чтобы пронзить его тело и начать несдержанно трахать. В глазах мерцает чёртова сетка, мир подёрнут алыми искрами, что циркулируют особыми потоками магии. С губ срывается рычание, я чувствую, как удлиняются клыки, как они прошивают мои губы, как стекает по ним кровь. — Какой же ты сексуальный, Кайден, — хрипло отзывается, а я осознаю, что уже головка у него внутри. Не дышу практически, грудину сковывает, а он опирается обеими руками на мои плечи, вжимает собой, опирается и дальше медленно впускает внутрь. — Потерпи, детка, я знаю, как сильно хочется глубже, знаю, что сжимаю до боли. Но скоро будет хорошо, очень хорошо, — шепчет и прикрывает глаза. А я всё, что могу — гладить его спину, гладить его бёдра, грудь и шею, касаться удлинившимися когтями. Чуть оцарапывать, встречая полоснувший возбуждённый взгляд. Острый и требовательный. Разумеется, он не в силах принять меня целиком сразу же, поэтому впуская около половины, медленно снимается с члена почти до самого конца и насаживается снова. Неспешно, аккуратно, предельно неторопливо и очень осторожно он начинает растрахивать свою тугую дырку, а у меня всё сводит к хренам от ощущений. Я дрожу и потею, по вискам скатываются капли, губы давно искусаны, во рту стоит привкус крови. От него так сильно фонит слишком многим, что я не в силах всё выцедить, привыкший ориентироваться на запах и считывать эмоции — чувствую себя отупевшим. Меня топит в похоти. Топит в страсти и сильнейшем желании. Топит в чём-то тёмном, тягучем, очень порочном. Разумеется, я не в силах долго выдержать. Пока он скользит по члену, плавно опускаясь и вбирая всё глубже, начиная снова возбуждаться и твердеть, я стоически пытаюсь не кончить с позором. Это мой первый секс с мужчиной. Первые, самые запоминающиеся и яркие ощущения шелковисто-гладких мышц, что обволакивающим жаром ласкают мой член, плевать на тонкую латексную резинку, она не ощущается, эта мембрана не способна притупить волчью чувствительность, и это ахуительно. Можно сколько угодно говорить, что это не должно отличаться от того, что было с девушкой. Но правда оказывается иной. Это не рот. Это не вагина. Это мужская задница, и это, сука, лучшее, что мне приходилось за чуть более десяти лет активной половой жизни ощутить. Крышесносно. Дьявол! Я, блять, не волк, я чёртова птица, что готова раскинуть свои блядские крылья и выпорхнуть в небо, потому что описать весь спектр умопомрачительных ощущений просто не получится. Я чувствую его. Чувствую, как он стискивает, как ещё немного и насадится полностью, чувствую, как наливается узел, и мечтаю его повязать, уже сейчас зная, что это будет просто запредельное по силе удовольствие. — Хочешь кончить, детка? — Спрашивает, ведёт бедрами. — Ты такой большой, ты так хорошо ощущаешься внутри, боже. Чувствуешь, как я тебя сжимаю? — Спрашивает и садится на меня с громким стоном, а я понимаю, что в него не вошёл лишь узел. Но все мои десять с половиной дюймов он всё же вбирает внутрь. — Это так хорошо, Кайден, это очень хорошо, — нависает надо мной, тянется и целует, а я на пробу, погладив его вдоль спины, сжав поджарую задницу сам двигаюсь, чуть глубже войдя и выйдя до половины, проглатывая его громкий стон. — Да… ещё, трахай меня, — просит и хрипит, стоит лишь мне медленно войти снова. Снова. Снова и снова. И двигаться самому, входить в него плавно и осторожно, в чётком ритме, не прекращая целовать и дышать вот так, нос к носу… — Не уверен, что презерватив сможет сдержать всю мою сперму, Лиам, — выдыхаю, облизываю его подбородок, когда подставляется. — Спермы будет очень много, и она более жидкая. Я абсолютно здоров, волки не болеют венерическими заболеваниями, как и теми, что связаны с иммунной системой. Не переживай об этом, — успокаиваю, тяну на себя его за бёдра сильнее, не пытаясь натянуть на узел, это будет пока что лишнее. Но желая вытрахать из нас обоих оргазм, видя, как сильно он возбуждён. Настолько, что просовывает между нами руку, и с трудом отвечая на поцелуи, дрочит, постанывая. Дрочит и хрипит, словно придушило, дрочит-дрочит-дрочит, а я горд, что кончаю всего на мгновение раньше него. Горд, что выдержал, выстоял, словно в неравном бою, но смог не облажаться. Это было безумно. Абсолютно безумно. На подобное подсаживаешься мгновенно и употреблять что-то другое больше просто не хочется. Волк и без того его выбрал, не пробуя, не ощущая вот так всей длиной изнутри, не будучи обласканный ни его губами, ни руками. Волк выбрал и сейчас лишь утвердился в своем выборе. Альфа от одобрения и ничем незамутненного счастья просто смотрит и наслаждается контактом. Тем какой мягкий, какой затраханный, какой податливый Лиам в моих руках. Как растекается по моему телу, а сердце его лупит мне в грудину. И я надеюсь, что мы повторим. Я надеюсь, что в череде его случайных связей сумел выделиться и заслужить место задержаться рядом. Я надеюсь, что он после нашего секса в мою сторону не выгорит. Слишком реальной ощущается его взаимность. Слишком откровенен он со мной. Слишком наслаждающийся. Слишком. И хочется назвать его своим, гладить взмокшую спину, слизывать соль пота с кожи, прижимать и гладить, укачивая в объятиях. Но я боюсь поспешить и спугнуть. Боюсь показать ему, что уже в его жизнь проникнул. Что это уже становится серьёзнее, именно так, как не нужно ему. Боюсь поспешить, потому просто молчу, прикрыв глаза и вдыхая его запах. Всё ещё находясь внутри. Всё ещё ощущая его каждым дюймом. Великая Мать, кажется это сравнимо с кайфом моего зверя под полной луной. Кажется, я готов даже тебе в своей преданности изменить. Кажется, это не просто надолго. Навсегда, чёрт побери.