Нейромедиатором по струнам души

Знать номер и звонить на него — абсолютно разные вещи. У меня теперь есть контакт со звучным, вызывающим предвкушающую дрожь именем «Лиам» — хотя альфа требовал со старта подписать «апельсинка» — только на этом всё заканчивается. Потому что бесконечно названивать я не спешу, не привыкший к тому, чтобы в принципе на телефон обращать внимание и тем более им пользоваться по прямому назначению. Он и нужен-то мне был, чтобы связаться с начальником, Стивом или Кайлом. На этом короткий список заканчивался. Мой номер знает ещё разве что Лейла, а другие любовницы, что временами мелькали, о нём не спрашивали, ибо было понятно и без лишних слов, что секс — разовая акция. В телефоне никогда не было острой необходимости, если уж откровенно. Наша стая не настолько большая, чтобы приходилось выискивать каждого её члена. Все давно в курсе, кто и где живет и работает. Пройтись до соседнего поворота или до конца выстроенных в ряд домов не так уж и сложно. Первые дни после встречи чувствую себя пиздец взбудоражено. Заряженное состояние, едва ли не лопающейся от энергии лампочки, вынуждает сорваться на внеплановую охоту, чтобы немного сбросить скопившийся внутри переизбыток. Помимо того, что я добросовестно отрабатываю несколько двойных смен подряд, прерываясь всего лишь на пару часов сна и перекусы. Первые дни как в тумане, в голове зацикленным повтором наш поцелуй. Не отвлечься. Не отвернуться от мыслей. Не сбежать от накрывающих фантомных ощущений. Никуда от себя, блять, не деться. И… Дьявол! Я хочу повторить. Хочу коснуться его тела, притянуть ближе, ощутить прохладную — на контрасте с моей — кожу. Хочу его язык, лизать неспешно, обсасывать и улетать к чертям. Хочу к нему. Хочу постоянно, чувствуя почти позабытую, заходящую ко мне слишком редко и несущественно влюбленность. Непривычно вот так думать о ком-то вроде него. Непривычно не осуждать себя же за желания и мысли. Непривычно смиряться с аномальной тягой в сторону человека и плевать, что он рецессивный. Непривычно, очень непривычно, посматривать в сторону телефона, словно Лиам появится рано или поздно. Мы ведь ни о чем не договаривались. Никаких совместных планов. Он записал мой номер, я внёс его в список, а после, одарив пристальным взглядом, без лишних слов, ушёл из кабинета. Мне показалось, что нам обоим снова нужно время. Переварить произошедшее, сделать определённые выводы, посмаковать этот контакт, разобраться с ощущениями. Форсировать события не всегда правильный подход, так я лишь спугну его, а волку человек нужен в долгосрочной перспективе. Лиам нужен и мне. Попробовав вкус цветочных губ, надышавшись терпкостью его запаха, ощущая остро и болезненно касания прохладных рук — теперь хочу ещё. Хочу сильнее, чем прежде. Хочу больше. Хочу зайти ещё дальше, стать смелее, напористее, распробовать его. Не только сладкий рот, но и кожу, мягкость волос, рельеф тела, обвести сразу пальцами, а после — если позволит — губами и языком. Хочу исследовать, знакомиться, вкушать. И никакой спешки, только выверенность, дозированность, плавность. Первые дни — сладчайшая в своей боли агония. Лиама хочется так сильно, что это становится мучительным. Волк, который вкусил человека, теперь требует в разы большую дозу. Волк требует-требует-требует, его хуй успокоишь. Волк тоскует и рычит, но не давит, прекрасно чувствуя, что мы с ним сейчас транслируем одни и те же чувства и желания. Первые дни я молчу. Ещё неделю следом. Чувствуя, как разгорается внутри пламя, как начинает душить обида, что я просто чёртов эксперимент, а интерес его сугубо научного окраса. Не иначе. Если бы это было не так, он бы объявился, наверное? Если бы его тянуло после того поцелуя, что был восхитительно вкусным, полным страсти и чувственности, он бы позвонил? Написал? Дал знать о себе, напомнил, пригласил? Что угодно. Со случайными любовниками у Лиама, что очевидно, проблем не возникало. Он умудрялся их находить и виноват тут tinder или ещё какие-то сети для поиска пары на вечер или пару недель, чёрт его знает. Но таскать к себе доступных девок или потрахивать обезьян на столе было нормально. Позвонить мне? Зачем?.. Это злит и задевает. Его любви к животным и информации оказывает недостаточно, чтобы потянуться навстречу, пусть в том моменте я и чувствовал, что накрывает взаимно. Возбуждение его было осязаемым. От него пахло ещё более терпко, забивалось в ноздри, он, сам того не осознавая, меня метил. Чтобы настолько откровенно молчать. И я понимаю, что мог бы и сам в который раз спровоцировать контакт. Появиться привычно на месте его работы, или поскрестись тоскующей псиной в дверь, без слов умоляя впустить и с порога в губы его цветочные влипая, чтобы сорвать необходимый мне глоток воздуха и наконец-то задышать в полную силу. Керосином политы внутренности, от них запах резкий, спичку вымаливающий. Чтобы загорелось синим пламенем и выжгло всё к дьяволу в ёбаный пепел. Я чувствую себя слабым. Не хочется никому ничего доказывать. Больше нет. Всё игнорируемое. Всё мало интересующее. А мечты становятся простыми до нелепости — увидеть или хотя бы услышать Лиама. И это похоже на усугубившуюся зависимость. Ею же ощущается. Я прощаю себе это. Не должен. Но иного выбора просто не вижу. Я не хотел связывать своё сердце ни с кем. Просто топить вперёд, просто двигаться пусть и без цели, но всегда чётко глядя перед собой. У меня была твёрдая убеждённость в том, что я сильный боец, соперник для многих, ещё в куда большем конкурент. Мне нравились эти завистливо-раздражённые взгляды. Мне нравилось, что выделяюсь на фоне остальных. Что меня — именно меня — выбирают из череды других. Мне доставляло трахать ту, которую мечтает покрыть сынок вожака. Альфа, что в будущем по праву рождения обязан встать выше, а я подчиниться. И так вероятнее всего и случится. Но сейчас. Сейчас я могу его блядски нагло дразнить, потому что во мне пылает огонь, который сжигает здравый смысл, и я не в силах сдержать эту жажду показать то, насколько превосхожу его даже в мелочах. Лейла — red flag. Тот самый рубеж, который переступать просто не стоило. У нас небольшая стая, в сравнении с той же Нью-Йоркской и вовсе крошечная, моих одногодок едва ли наберется с сотню. Из них женского пола сильно меньше. Коммуне повезло с тем, как много хороших бет и альф тут водится, но нехваток самок — проблема. Которую можно с рецессивными решить, а можно просто выбрать себе человека. Однако волчицы с сильным родом, волчицы, которых покрыть едва ли не честь, тут на пальцах одной руки пересчитаны. И Лейла, влюблённая в меня по уши Лейла, одна из таких. Одна из тех, кто предназначена сильнейшему, и её родители смотрят сквозь пальцы на наши с ней игры, лишь потому что я, пусть и отличаюсь, но кровь во мне способна здесь практически каждого к земле пригнуть. Лейла по всем канонам должна была пойти за кем-то из великой троицы Морин. Они ждали её выбора, грезили им, кажется, повёрнутые на стервозной малышке в равной степени. И ведь давно ходят сплетни о том, что Сильвиан дал им добро покрыть её втроём и втроём же присвоить. Давно ходят сплетни, что впервые за историю нашей стаи у руля после вожака будет стоять не один сильный альфа, а сразу триада. Давно об этом идёт молва, после предсказания старого шамана, который в своём изменённом состоянии не ошибался ещё ни единого раза. Но, что сделал я? Впустил её в свой дом, когда пришла после начавшейся течки, не к ним — ко мне. Впустил её в свою постель, не отослал — а мог бы — позволил оседлать свои бёдра, позволил лизать свою кожу, позволил её же царапать, позволил на член опуститься и объезжать долгие недели, когда моё тело отозвалось в ответ гоном. Гудела вся стая. Морин рвались надрать мне зад и были в этом абсолютно правы, а у меня чувство собственной важности и ебейшей значимости зашкаливало. Волчица источала мои феромоны, она в них с головой искупалась, наши запахи в этот период так плотно сплелись, что ещё с месяц после мы были неразличимы, а ко мне в дверь постучались проблемы. Я их сам навлёк. И можно сколько угодно сокрушаться на тему несправедливости, но я не белый и пушистый кролик, что прячет свои следы в свежем снегу, обрастая белоснежной шерстью и сливаясь с окружающим пространством в попытке выжить. Я не благороден. Благородный бы самку с отличной родословной — как и обязаны все в стае — уступил бы будущему вожаку, показав этим свою преданность, верность интересам вида и далее по очень огромному списку. Я не человек чести. Человек чести закрыл бы перед ней дверь, сказал, что это лишнее, а нас слишком мало, чтобы пренебрегать какими-никакими правилами. Что следует поступить иначе. Оттолкнуть её, ведь не испытываю практически ничего, кроме симпатии и желания утереть Морин ёбаный нос. Я не влюблён в Лей, она прекрасный друг и поддержка, она близкая и понятная, но я не любил её так, как она того заслуживает. И теперь уже точно не сумею это исправить. Я та ещё сволочь. Но я ни о чём не жалел. Смысл? Жизнь сложна в своей простоте. Базовые инстинкты толкают нас друг с другом бороться. Сила внутри бурлит и уничтожает логику. Волк задирает других. Волк же получает пизды, либо выходит победителем. Это наша природа. Если ты понимаешь, что сильнее практически всех, нет-нет да тянет показать это снова, снова и снова. Я блядская звезда коммуны. Меня презирают и ненавидят, мне же завидуют и смотрят вслед, меня же хотят и сломать, и приручить, и заставить склонить голову, а ещё и в прямом, и в переносном смысле выебать. Ко мне приходили в постель сами. Я не привык добиваться хотя бы немного чьего-то внимания. А Лиам ломает ёбаную систему и от непривычного ощущения отверженности меня выгибает ещё хуже, чем от аконита в крови и серебра, скользящего по коже. Сладкий, какой же ты сладкий… В воспоминаниях Лиам настолько вкусный, фантомно оседающий на языке и в лёгких, что если бы я мог отмотать время обратно, то вместо того, чтобы уйти, чувствуя накатывающий гон, вжал бы его в сраный стол и сожрал. Это глупо, это нихуя не взросло, и я чаще впадаю рядом с ним в ступор, но… Сейчас я бы поступил иначе. Я бы вжимал его в тёмное дерево, шептал ему, какая он сука, что сводит с ума, и брал. Брал несдержанно, сквозь сопротивление, превращаясь в животное, я бы метил, я бы натягивал, я бы слизывал слезы, что стекали бы из уголков глаз, я бы сгрызал с его губ терпкое: «больно», я бы всасывал его язык и трахал. Трахал, как самую эгоистичную, самую дерзкую, самую бесчувственную и невзаимную дрянь. Сладкий, если бы я мог, я бы отпустил волка, и он бы тебя вылизал. Он бы тебя прижал и повязал зверем. Он бы… Писк мобильного вырывает из вязкости мыслей. Образы в голове горячие, запретные, запредельно неправильные, но будоражат до дрожи, как и контакт, что высвечивается на экране, а следом тот гаснет. Я же не сразу понимаю, что это пришедшее сообщение — не вызов. «Я всё ещё в ожидании качественного dick piс. Просто напоминаю». Ошалело смотрю на время, понимаю, что после работы, душа, позднего ужина и пары бутылок пива не заметил, что перевалило за полночь. В комнате темно, пусть глаза давно и привыкли, но синеватое свечение от экрана больно выжигает глазницы, заставляя прищуриться, видя собственные спутавшиеся ресницы. Лиам написал. Лиам. Написал. Сам. И не спросил, как у меня дела, или чем я занимаюсь, не сплю ли, в конце концов. Он напомнил, что ждёт фотку моего члена. Ахуеваю ли я от подобного? На чёртову сотню процентов. Дьявол! Тело реагирует. Молниеносно. В его руках так много власти, и она сейчас настолько красноречиво продемонстрирована, что я потеряно смотрю на то, как наливается возбуждением тело, как ускоряется циркуляция магии в крови, а волк оживает. Это такой пиздец, что я начинаю биться затылком об подушку. Не больно. Не помогает. Мысли вытрясти таким образом не получится, это просто бессмысленный акт самоистязания, потому что я бесился днями, забрасывал себя работой, провёл как в дурмане полнолуние, в кои-то веки чувствуя, что волк со мной на одной волне и тоже ждёт, рваться к Лиаму не стремится. Я загружал себя, заставлял забывать, какие мелькают мимо числа. Но стоило лишь ему написать, как ниже пояса всё по стойке смирно. Мысли вязкие и пульсирующие. Внутри жар нарастает, внутренности оплавляются. Я растекаюсь ёбаной жижей по кровати, психованно откидывая покрывало, и бездумно в потолок уставляюсь. Ахуеть новости. И что с этим теперь делать? «Кайден? Будет жаль, если твой телефон украли, или ты его потерял, это значит, что твой член я очень нескоро увижу». Серьёзно? Возмутиться бы, но я лишь прикрываю глаза, прочитав ещё одно сообщение. Чувствуя, как губы расчерчивает ухмылка. Вот же сука, а. Ну сука же. Сука натуральная, чистокровная, абсолютная. Ни дать, ни взять. Для него «сука» комплиментом будет. Натура такая потому что, кого бы он не нагибал и не растирал по кровати. Сука как есть. Сука… что подо мной стонать рано или поздно будет. И альфа внутри с довольным рычанием соглашается. Волк накручивает меня до самой макушки всем разом, эмоции сливаются воедино. «Серьезно? Ты написал только ради того, чтобы увидеть мой член?» Можно было бы проигнорировать хотя бы до утра. Раз на то пошло, он молчал сильно дольше пары часов, что сам проварился бы в ожидании. А, может, ему и вовсе стало бы слишком быстро всё равно. Не ответило животное? И ладно. Невелика потеря. Забудем. «Разумеется. Мой член ты уже видел много раз. Это нечестно. Показывай». «Ты мой тоже». «Я похож на того, кто будет восхищаться нерабочим состоянием детородного органа?» «Ты похож на того, кого член восхитить в принципе не то, чтобы способен», — честно отвечаю, потому что он и вправду на первый, да и на второй взгляд на бисексуала не похож даже с натяжкой. Не скажу, что я слишком часто и много пересекался с геями или теми, кто играет за обе команды, но все, кто попадался мне за двадцать шесть лет, хотя бы в мелочах, но проёбывались, и становилось понятно, что они другие. Срабатывал ли это пресловутый радар или что-то другое, чёрт его знает. Но мимика, взгляд, плавность, порой и вовсе демонстративная вычурность бросались в глаза. У Лиама такого нет. Он не одевается как дива, не пользуется декоративной косметикой, не сидит с пилочкой в розовых пушистых носках и не носится со своим телом, как с писаной торбой, хныча от мелкого воспалённого прыща или выступившей в паху щетины. Он мужик. Молодой, крепкий, подтянутый, спортивный мужик. С острым взглядом, сильными руками, оплетёнными венами предплечьями, без пресловутой тонкой талии или накаченной округлой задницы, чтобы вилять ей и просить натянуть на хер. Он мужик, назвать его женоподобным язык не повернётся. В нём есть лишь одна-единственная деталь, что достаточно спорная — длина волос. Но это настолько органично в его образе, что я мгновенно еблишко прикрываю. В конце концов, у нас в коммуне отказывающихся стричься довольно много, никого вообще не удивит ни длинная толстая коса, ни конский хвост или петля на затылке. Куда реже среди оборотней увидишь кого-то лысого. Ибо с нашей предрасположенностью к оволосению, это большая редкость, исключение. «Член, Кайден, я хочу увидеть твой член. Покажи». Упрямый и настойчивый. Нравится. Но так просто взять и, как послушный песик, вручить ему фотку своего стояка? Нет. Не-а. Я слишком хотел его инициативы и вот так, получая, планирую насладиться этим контактом как можно дольше. Максимально оттягивая момент, когда он желаемое получит. «А как же толика загадки? Как же интрига? Тайна, которую захочется разгадать и увидеть после воочию? Не хочешь этого? Нет?» — зато хочется мне, чтобы его глаза распахнулись и дьявольским огоньком загорелись при виде моего внушительного члена. Чтобы потом натягивал губы на головку и пытался вобрать поглубже, но не выходило, и он одержимо вылизывал и ствол, и яйца, и набухающий узел. Чтобы отполировал каждую бугрящуюся вену, сорвано дышал, и лицо его было мокрым от слюны и смазки. «Это просто dick pic, ещё скажи, что никогда и никому не бросал подобное». А я и не бросал, для меня вообще ново вот так общаться, у меня на телефоне есть лишь один-единственный мессенджер, чтобы не тратить почём зря бабки, если вдруг нужно что-то у Стива или Кайла спросить. Не более. Все, с кем я могу поговорить на тему секса и им же заняться, всегда были в доступе и без благ цивилизации. «Да ладно, что, серьёзно? Ни разу? Буду твоим первым. Потеря девственности посредством обмена интимными фотками в сети. Звучит отлично». Ты во многом первый. Ты в подобном и вовсе единственный. Выбранный волком, желанный, убивший сомнения, уничтоживший страх, что может меня погубить слишком быстро. Я так сильно его хочу, что разум замолкает. Мне бы насторожиться и стать внимательнее, ведь один неверный шаг может привести меня к правосудию внутри стаи. Терпеть подобное не станут. Спускать тоже. Это позор. Это грязь, от которой не отмыться. Отмываться у меня не появится даже шанса. Стоит лишь открыться тайне, как я потеряю всё. И без того прослыл изгоем, усугублю всё, пересеку черту, достигнув точки невозврата. Он не понимает, какого рода перемены притащил в мою жизнь. Пусть и винить его глупо, это всего лишь ряд обстоятельств. Мне бы быть благодарным, ведь он меня спас. Но наказать за полученный над моей сутью контроль всё равно хочется. «Прекрати ломаться, Кайден, покажи свой член, ну же. Меня раздирает любопытство». «И что я получу взамен?» — торг неуместен, я выгляжу как засмущавшийся школьник, которому недостаёт уверенности в себе, а еще атакует стеснение. Когда хочется, но пересечь грань жутко. И пусть в реальности всё обстоит иначе, а рука давно поглаживает стояк сквозь тонкую ткань свободных шорт, в которых без белья сплю, взять и сфоткать свой хуй всё ещё кажется слишком просто. Чрезмерно. Хочется дразнить. Хочется момент оттягивать. Как крайнюю плоть кончиками пальцев, дразня местечко под уздечкой, уложив потяжелевший член на живот. «А что ты хочешь?» «А что ты можешь мне дать?» — заводит. Представлять, что сейчас он также сгорает от желания, помимо любопытства. Заводит — ласкать себя, не пытаясь стремительно подойти к оргазму, а понемногу распаляя и плавая на волне возбуждения. Заводит, заводит — дьявол! — заводит невыносимо. «Дать? Обычно я беру, Кайден. Ты же сам видел». Видел. А лучше бы не смотрел. Особенно в том кабинете, когда он имел условно равного себе как доступную бабскую дырку. Это было странно. Очень странно. А ещё бесило. «Тебе так нравится моё имя, что ты постоянно его повторяешь, Лиам?» — понимаю, что соскакиваю с темы, но… Блядство. Как бы далеко не заходили мои фантазии во время гона, не могу сказать, что бьюсь в экстазе при мысли, что он растрахает мою задницу. Я никогда не пробовал себя касаться даже пальцами. Я никогда не представлял себя снизу. Сосать — да. Сосать оказалось едва ли не естественно. Позволить себя трахать? Боюсь, что нет. Пусть и понимаю, что, если он попросит хорошо и очень убедительно, не смогу отказать… Ему — нет. «Хочется назвать тебя Каем из сказки датского писателя о снежной королеве. Красивый, с голубыми светящимися изнутри глазами, колдовской внешностью. Таких, как ты, принято остерегаться, потому что после сложно забыть». Вау. Это звучит очень… приятно? Вкусно? Задевает за живое? Расплавляет успевшую нарасти броню в разлуке? Я в его глазах красив, и это, чёрт бы его побрал, вызывает улыбку, а ещё заставляет сжать член у основания, чувствуя, что стал плотнее и более набухшим узел. Теперь кончить хочется просто пиздец. С ним кончить. В нём. «С узлом или без?». «О, парочка комплиментов, и ты уже готов показать мне себя и прекратить ломаться? Надо же. Это оказалось по итогу проще, чем я думал. С узлом, Кайден, если можно, пожалуйста». Я не умею делать фото. Я их никогда толком и не делал. Какой в этом смысл, если теряешь телефон едва ли не чаще, чем им в принципе пользуешься? Развешивать на стенах в почти обезличенной комнате? Для чего? Чтобы собой же любоваться? У меня для этого есть зеркало и даже не одно. Меня зачастую фотографировал как раз кто-то другой. У Стива есть целая подборка, Лейла вообще порой сходила с ума, успев накопить сотни снимков моего тела, лица и звериной формы. Любовницы частенько упрашивали попозировать хотя бы немного, ну вот капельку, оставить что-то на память. Но чтобы сам? Нет. Не доводилось, да и не хотелось. Я не умею их делать и поэтому вожусь с десяток минут. Во время которых он терпеливо ждет и не подгоняет, а меня это будоражит просто пиздец. Потому что одно дело, когда переписываешься и понимаешь, что к этому моменту рано или поздно подойдёшь. А другое… когда знаешь наверняка, что он сейчас смотрит на телефон, то ли представляя, что конкретно увидит, то ли предвкушая, возможно, тоже лаская свой член. Дьявол… Ствол подёргивается, смазка глянцево сочится из уретры. Мне приходится себя сдерживать, чтобы не реагировать так ярко, потому что как только подбираю ракурс, настраивается на хуёвой камере фокус, и я нажимаю на кнопку, член дёргается от остроты ощущений, и снимок выходит смазанным. Дьявол… Получается. Получается, блять, у меня получается. В ушах шумит кровь, возбуждение зашкаливает, и нет ничего проще просто по-быстрому дойти до конца, чтобы расслабиться, и не сводило с ума это нестерпимое желание. Но нет… Терплю и что-то в этом есть. Что-то особенное. Томиться как на медленном огне, пока он где-то там по ту сторону. «Похоже на фотошоп. Ты так долго и старательно искал в сети подходящий член?» — вот сука. Хотя если не знать, куда именно смотреть, узел можно проигнорировать, подумав, что это просто уплотнение у основания, что перетекает в напряжённые яйца. «Тогда придётся дождаться момента, когда ты либо убедишься в его реальности, либо разочаруешься, что это всё был обман, а на самом деле у меня ниже пояса самый типичный хер, каких множество». «Либо сейчас ты снимешь его на видео. Покажешь со всех сторон и наконец-то кончишь. Ты ведь давно заведён, да, Кайден?». «А ты?» — если он скажет, что всё это время скучающе смотрит сериалы, я ахуею от жизни. «Сними видео, покажи себя». Не тот ответ, на который рассчитываю, но внутри всё давно стянуло и от напряжения вибрирует, ждать и вправду уже больно и тупо не хочется. Снимать же на видео ещё сложнее, чем делать красивое фото. Рука подрагивает, сочится смазка, я сдерживаю себя от бурной реакции, но хрип вместе с утробным рычанием вырывается. Всего на долю секунды удлиняются ногти, узел раздувается, а я кончаю, дёрнув навстречу телефону бёдрами, словно в него врезаюсь. А дальше не думать. Просто не давать своим действиям оценку. Просто верить в то, что он не подосланная сволочь, что использует после против меня полученное знание. Это видео способно раскрыть тайну моего вида, за подобное учёные передрались бы нахуй и передушили бы друг друга с конкурентами. Подобное нельзя показывать, запрещено строго-настрого, и плевать, что лица моего не видно. Видна попытка трансформации, набухающий узел, которого просто не может быть у обычного человека, и рык абсолютно звериный. Это пиздец. Это риск настолько огромный, что у меня по затылку скользит холодок. Я не хочу в Лиаме разочароваться. Не хочу быть просто интересом исследователя. Не хочу попасться в ловушку, а я уверен, что такие случаи были. Не в нашей стае. Но в куче других. Не зря ведь запрет висит на подобное. Трахать людей, если положение безвыходно? Да. Давать прямые доказательства в их распоряжение? Нет. Точка. Никаких компромиссов. И как бы не завело происходящее, я и вправду могу пиздец как крупно проебаться. Непоправимо. Этот поступок способен стать роковым. Не думать… Не думать. Дьявол! Просто отправить, он ведь ждёт. Не думать. Не думать. Не думать. От беспокойства подрываясь и мгновенно сожалея, когда всё же видео загружается, пусть и хреново ловит сеть. А после влить в себя бутылку пива залпом. Ледяное, пощипывающее в носу, промораживающее пищевод, не остужающее раскалённое тело. То ли от предвкушения его реакции, то ли от страха совершённой всё же ошибки. «Это красиво. Очень». «Спасибо». *** Никакого поиска предлогов. Больше нет. До утра уснуть не удаётся. Меня располовинивает нахуй. С одной стороны, жутко стрёмно, и я жалею о том, что сделал. Это рискованно, необдуманно и стопроцентно совершенно лишнее. Плевать на его рецессивность, я знаю не один и даже не два — к сожалению — случая, как они собирались в свои крысиные исследовательские кучки, чтобы обрабатывать информацию, которую после жаждали обнародовать. Оборотни не безошибочны. Наличие волчьего, кошачьего, какого угодно животного гена внутри не даёт тебе по умолчанию пару лишних извилин, которые будут нон-стопом работать на одну единственную острую и безумно важную тему — сохранение в тайне целого вида. Безопасность. Конфиденциальность. Своего рода анонимность. Оборотни стараются, но всегда есть шанс, что долбоёб типа нашей вездесущей троицы Морин нажрётся и сорвётся с катушек, в итоге выставив тайну на всеобщее обозрение, и после от людей приходится избавляться, и всей стаей подчищать хвосты. Во имя спокойствия и будущего как такового. История помнит попытки гонений. Однажды вот так проебались ведьмы. Стоило лишь одной из них сильно обидеться и пойти мстить за любимого, как началась настоящая охота, и в итоге их ряды поредели, а произошедшее оказалось невозможно выкосить из человеческой истории. Многие не верят по сей день в существование магии, мистики, как не назови — смысл один. Но даже они, со скепсисом хмыкнув, расскажут своим потомкам о том, как когда-то на костре сжигали. Ещё и пошутят в традициях чёрного юмора о том, что не пизди мол, лапочка, иначе скажу, что ты колдуешь, и тебя на костёр поведут. Или попытка подъебать из разряда, о боже, я так их выбесил, что они взъярились до такой степени, что решили устроить на меня целую охоту на ведьм! Ну давайте, я такой плохой или плохая, похуй в целом, сожгите меня! На костёр! И как бы смешно. Могло бы быть. Не будь это печальной правдой, от которой когда-то давно пострадали несущие магию внутри. История помнит и одного из самых древних вампиров. Господин Дракула был уважаем. Но он проебался. И как итог: о кровососущих тварях, летучих мышах, чесноке, осиновых кольях и всём остальном заговорили. Существуют мифы и рассказы и о ликантропии. Повышенное оволосение, психические расстройства, люди, выросшие в условиях диких зверей, этакие современные маугли. Волки с разумными глазами, медведи, что отказались нападать на человека в критической ситуации, поведя себя как разумное существо, которым не является по факту. В ту же степь приписывали и русалок, которые помогали выжить морякам, поднимали тех со дна, сопровождали, отгоняя желающих людской крови акул. Сверхъестественные существа выходили из тени ни раз. Но ровно каждый был ознаменован кровопролитием и снижением популяции. В итоге все утвердились во мнении, что тайну видов нужно в срочном порядке сохранить. Были придуманы, продуманы до мелочей строгие своды правил, за несоблюдение которых свои же наказывали и наказывали крайне жёстко, в назидание остальным. Нам невыгодно, чтобы люди знали. Нам это грозит вымиранием и истреблением. Нам в разы проще ютиться, практически изолироваться в густых лесах, бок о бок с дикими животными, чувствуя с ними в разы больше родства, чем с человеческим родом. И вот он я, проебавшийся по полной. Пусть это просто член. Пусть качество хуже некуда, но у нас точно не тот уровень доверия с Лиамом, чтобы я вручал в его руки настолько откровенный компромат. Дьявол… Дьявол, потому что помимо сожаления о собственном поступке, ощущаю неутихающее возбуждение при мыслях о том, что, глядя на моё видео и фото, он мог отчаянно хотеть ощутить тяжесть члена в руке, терпкость его на языке, наполненность внутри. Он мог отчаянно меня хотеть в этом моменте, фантазируя и лаская собственное тело. Он мог загореться, начать полыхать не менее взаимно и ярко. И я блядски сильно хочу в этом убедиться. Поэтому даже не пробую себя остановить, когда захожу взять пару банок пива и сушёной оленины с орешками, чтобы отправиться по ставшему привычным маршруту — на рабочее место к Лиаму. Дом — запретная зона. Дом как последний рубеж. Увидев горизонтальную поверхность, я тупо не выдержу, сорвусь и ускорю процесс, в котором не хочется спешить. Его хочется сразу узнать, сблизиться, почувствовать интерес, а уже после пробовать долго, много, последовательно. Это новый опыт. Это что-то очень особенное. Это долгосрочная перспектива, поэтому я жутко боюсь совершить хотя бы один поспешный шаг, постоянно давая нам время переварить случившееся. И в идеале стоило бы так поступить и сейчас. Просто продышаться недельку, разложить по полкам мысли, подождать, что будет дальше. Убедиться, что он не чёртова крыса, которая развела меня на информацию, что после против меня же и моего вида использует. Ему хочется верить. Прогрессирующая влюблённость, усиленная выбором волка и его безапелляционным доверием к своему человеку, не оставляет ни единого шанса на сопротивление. Лиам назвал меня колдовски красивым. При этом словно не замечает сам, что намного более, чем я, внешне хорош. Четыре стеклянные тары с каплями конденсата в удобной переноске и пачка с мясом в кармане куртки. Где-то в заднем кармане джинс телефон, который беру крайне редко, но на случай, если вдруг так вышло и Лиама не окажется в клинике, мне хочется его найти. Пятница. Вечер. Волнение нарастает, в паху тяжело, тянет низ живота, в нём воронки предвкушения закручиваются, а кровь разгоняется по телу с каждой секундой быстрее, быстрее и быстрее. Будоражит. Заводит. Я безумно хочу его увидеть, ощущая как никогда сильно, насколько успел по нему соскучиться, втайне надеясь, что без меня было тоскливо и ему. Пусть это и глупо. Мы по факту абсолютно чужие. Он меня видел всего-то несколько раз. Хотя если учесть его любовь к случайным связям, ему не нужно слишком близкое знакомство, чтобы лечь в постель. Но я-то сексом не желаю ограничиваться. Я вообще не уверен, что к полноценному сексу на всю сотню процентов готов. У меня нет для этого надлежащего опыта, и я очень смутно представляю, что вообще делать с мужским телом. Прежде это было табуированной темой. Видео в сети я не искал. Информацию — тоже. Не пробовал исследовать этот вопрос, честно говоря, попросту запрещал себе, боясь, что чем сильнее погружусь и стану сведущим, тем больше всё усугубится, а это лишнее. Было лишним. До Лиама. Теперь же я отчасти жалею, что не знаю, как правильно действовать, а значит — шанс ошибиться крайне высок. Замирать возле окна — выработанная привычка, как у прирученной псины, что садится на своё место на коврике в ожидании хозяина. И забавляет. И бесит. Не злит, на злость не остаётся ресурса — всё направлено на попытку совладать с ненормальным волнением, что заполняет до краёв изнутри. Я чувствую себя оголённым и уязвимым. Такого никогда не было с женским полом, а тут внезапно накатывает эта гремучая смесь из страха и радости, и у меня, кажется, всё тело уже вибрирует, под кожей тепло растекается. Я чувствую себя слабым, покорённым, приручённым. И теряю контроль над чувствами, сердце подчиняться тупо отказывается, делая выбор вслед за волком. Разум в попытке сопротивления раз за разом проигрывает, и это немного, но расстраивает. Однако влюблённость, дьявольски соблазнительная влюблённость в его светлые удивительные глаза и цветочные губы, стирает негативные ощущения собой. Замыливает фокус. Смазывает впечатления. Делает меня расфокусированным, пропускающим мимо детали. Цепкость теряется. Природная настороженность вырубается. Я всегда был, в первую очередь, хищником, полагающимся на инстинкты и чуйку, только теперь они вырубаются, уступая место базовым желаниям тела, которое бездумно тянется в чужие руки, с острой жаждой максимальной близости. Это неправильно и пугает. Но в то же время я не способен отказать себе. А волк, вместо того чтобы привычно отслеживать перемены вокруг, чувствительным месивом поскуливает в состоянии ещё более плачевном, чем я. Видеть его, вышедшим из кабинета — подскочившее к глотке сердце, учащённый до ахуя пульс и зашумевшая в ушах кровь. Глаза наливаются, я вижу эту мерцающую полупрозрачную сетку, что пульсирует, застилая реальность. Чёткость увеличивается, альфа от восторга воет и щенком наворачивает круги. Я способен сейчас на бурности своей реакции прилюдно спалиться. Однако видя кривоватую улыбку, взаимно сверкнувший взгляд и эмоции, живые яркие эмоции в свою сторону, не могу больше ни о чём думать. Он отправляет последнего клиента как-то слишком быстро. Словно спешит. Словно не терпится. Словно тоже нужно. И когда захожу в кабинет, смотрит на меня бесконечно долгую минуту, пока я не поднимаю бутылки с пивом на уровне своего лица, без слов предлагая вместе выпить. — К чёрту, Кайден, к чёрту пиво. — Выдыхает, сокращая расстояние. А я в ступоре, когда в два шага оказывается рядом, влипая в мой рот с остервенением. Жёсткий, острый, полосующий голодом. Жадно вжирается в мои губы, и это не идёт ни в какое сравнение с прошлым разом. Тогда и вправду было просто знакомство. Теперь его истинная суть прорывается. Тащит на себя, усаживается на стол, небрежно забирая переноску с бутылками, отставляя куда-то на стол в сторону. Цепляет мою куртку обеими руками, стаскивает, а я на периферии слышу, как сталкиваются металлические пряжки с полом. Горячо. Губы пульсируют от укуса, которым награждает, и снова глубоко проникает внутрь моего рта языком, пока не перехватываю инициативу, вплетая пальцы в его распущенные волосы, на грани сознания отмечая, какие они, сука, неуместно мягкие. Целовать его стоя пиздец неудобно. Целовать, когда он сидит на столешнице, не намного лучше, потому что приходится задирать его голову, тянуть за шелковистые пряди, впиваясь пальцами в кожу на затылке. Слышать, как хрипит, как скользит жадными руками по моему телу, как трогает-трогает-трогает и грудь, и косые мышцы живота, и по давно среагировавшему члену рукой проводит. — Ты и вправду большой мальчик, — хрипло, ломко, утробно звучит. Гладит сквозь слои ткани, тянет ещё ближе, задыхается, стоит лишь облизать широким мазком его шею, пройтись им по острому кадыку и чуть оцарапать клыками. — Может, у меня в штанах спрятан банан, — вялая попытка пошутить и сорванный отчаянный хрип, когда слишком умело, сука, слишком, он расстёгивает пуговицу и дёргает за молнию, в секунды оголяя затвердевшую плоть, проходится прохладными пальцами по стволу, ласкает головку, размазывая выступившую каплю. — Не банан, — шепчет и снова тянется целовать, а у меня под веками искрит. Реальность взрывается. Вспышками в голове грохочет удовольствие. И мне кажется, я с ума схожу, это не может быть реальным, это просто полубредовый сон, желания из-под контроля вырвавшиеся. Сон. Это просто горячий желанный сон. Это очередная фантазия измученного противоречиями разума. Его пальцы пытают, потому что назвать уверенные действия лаской — огромное преуменьшение. Я ни черта не понимаю, меня ведёт как пьяного, в висках пульсирует, а волк просто невменяемым месивом вибрирует внутри на особой волне и подталкивает исследовать человека в ответ. Его пальцы скользят, гладят яйца, в руке взвешивая, касается начинающего набухать узла, массирует его, вырывая у меня гортанный стон, потому что это самое, сука, чувствительное место у волка, самое особенное, от ласк уплотняющегося узла можно кончить намного быстрее, чем от стимуляции головки. — Ты такой тяжёлый и большой, Кайден, — лижет мои губы и тянет низко, пиздец соблазнительно. — Такой большой и горячий. Детка… — тянет сладко, тянет едва ли не приторно, и с кем-то другим я бы фыркнул и напомнил, что, на минуточку, волк, а не желейный мишка. Но с Лиамом это кажется слишком естественным. — Знаешь, что я делал, глядя на видео твоего члена? — Это же просто dick pic, — припоминаю его же слова с ухмылкой, перед глазами от возбуждения уже всё плывет. Его тело под моими руками словно нагревается всё больше, когда приникаю ими под пуловер и провожу по бокам, по спине, по пояснице и выделяющимся двум небольшим ямкам, когда к себе ближе подтаскиваю за бёдра, трахая его рот языком, в такт скользящим по моему члену пальцам. — Однако ты первый при виде кого я захотел его ощутить как можно быстрее, потрогать и попробовать. Позволишь? — Спрашивает, а у меня клокочет в глотке от проглатываемых стонов, мокрые от слюны губы горят, словно их натёрли наждачкой. Щетина вокруг его рта неумолима. Но даже в этом есть что-то особенно острое. — Хочешь ощутить, каков на вкус мой член? — Это даже звучит как пиздец. Я от его пальцев готов спустить в кратчайшие сроки. Увидеть, как опустится на колени и отсосёт… Одни лишь мысли подталкивают к грани. Я не смел даже мечтать о подобном. И вот он плавно, текуче, уверенно оказывается передо мной, смотрит снизу вверх, убивает глубиной взгляда и делает пробный мазок. И не по головке, не по стволу, не по ладони. Он впивается губами в узел. Обхватывает его, посасывает, лижет, начиная подниматься от основания выше, скользя рукой по всей длине, а у меня реальность раскачивается. Идёт волнами. Вибрирует. Ощущения настолько сильные, что кажется, я сейчас просто рухну. — Встань у стола, детка, — подталкивает к столу, спускает джинсы ниже, оставляя их где-то чуть ниже коленей, гладит по бедрам. — У тебя очень красивое тело, — проводит вдоль бедренной кости языком. Смотрит без капли стеснения снизу. Обжигает взглядом, клеймит, сука, метит. Целует головку, вбирает в рот, а я от вида его натянувшихся губ чувствую себя в моменте заболевшим. Лихорадит. Убивает. Дьявол! Он не ласкает — травмирует. И представлять его рот на своём теле было уже чем-то невероятно острым, желанным, и накрывало невероятным кайфом. Чувствовать же его в реальности — помноженное на сотню удовольствие, что концентрируется как горящий шар в паху, закручиваясь и разгораясь в животе, пульсируя в висках и награждая пальцы дрожью. Я не могу себя контролировать. Когти удлиняются, я самым кончиком по натянувшейся коже его губ провожу, кромку очерчиваю, видя, как темнеют его глаза ещё больше. Как их затапливает желанием, как разгорается этот знакомый животный огонь. Как живущий глубоко у него внутри волк откликается самой своей сутью. Я вижу, как заостряются в ответ его черты на зов моего альфы. Я знаю, что он чувствует сейчас нечто необъяснимо особенное. Это тот вид удовольствия, что возможен лишь с кем-то своим. Когда не только тело участвует, когда сама суть тянется навстречу ласке и заходится в экстазе. И он не выглядит удивлённым, он выглядит растекающимся от наслаждения. Стонет гортанно, дышит сорвано и лижет мне узел, надрачивая член обеими руками. Вбирает в рот, быстро работая головой, а у меня из грудины рык вырывается. Безумно хочется двигаться навстречу ему бёдрами, но, блять, я боюсь ему размером навредить. Мычит так сладко и ускоряется, а я пытаюсь его за волосы оттянуть, сжимая те в кулак у затылка, пытаюсь отстранить, ведь у оборотня спермы больше выделяется, она жидкая, текучая, выстреливающая мощной струёй, но не позволяет. Я вижу, как по его губам стекает белёсыми струйками моё семя. Дьявол… И это самое ахуенное, что мне удавалось в своей блядской жизни увидеть. Самое развратное, горячее, запоминающееся. Я вижу, как по его подбородку она стекает, как он глотает и лижет, как додрачивает себе на язык до капли, как продолжает дальше сосать, массировать пальцами узел, пока у меня слабеют чёртовы ноги от ощущений. Я вижу, какие мокрые от спермы и слюны его пальцы. Какие тёмные и возбуждённые глаза, и понимаю, что впервые кончил с мужчиной, и мне это намного больше понравилось, чем старательные ласки каждой приходящей в мою постель любовницы. Это вообще другой уровень ощущений. Это что-то запредельное. Это выше всяких ожиданий. Я даже близко не догадывался, что удовольствие окажется таким. Я не рассчитывал и теперь оглушённый, поверженный и окончательно им убитый, стою и смотрю на мокрое бледное лицо, на то, как облизывает свои губы с демонстративной ухмылкой, и понимаю, что дороги назад больше нет. Я все отходные пути себе в этот самый момент уничтожил, опускаясь на колени и припадая в поцелуе, даже близко не собираясь брезговать собственной спермой на его лице. Целовать его вкусно. Очень вкусно и очень правильно. Дьявол. Целовать его, как бежать под полной луной, чувствуя налившееся магией тело. Целовать его осторожно, чтобы не поранить вновь удлинившимися клыками и чувствовать, как он обводит их языком без тени страха — полный пиздец. Рисковый. Бесстрашный. Страстный. Отзывчивый. Со своими бесконечными бабами в постели был резковатым, требовательным, порывистым. Со мной он ощущается нежнейшим. Возбуждённым. Запах его настолько концентрированным становится, что он буквально купает в нём, топит с головой, я не волк сейчас, нихуя не альфа — беспомощный щенок на силу желания его тела отзывающийся. — Вставай, — прошу, мазнув по его губам снова. Знаю, что сейчас ярко сверкают мои глаза. Когти снова вырасти успели, ими же я по влажным губами напротив провожу, а он всасывает мой палец в рот без тени сомнений. И ведь должен был бы испугаться. Любой человек на его месте хотя бы немного шарахался от новизны, от того, с чем сталкивается впервые, а он погружён в ощущения, ему всё равно, что когти — частичная трансформация прорывающегося зверя. Ему всё равно, что глаза мои мерцают. Ему всё равно, как клокочут рычащие стоны у меня в глотке, а язык немного более шершавый, чем у людей. Ему всё равно, он несдержанно стонет, когда помогаю подняться, расстёгивая его джинсы, спуская их, и целую напряжённые мышцы на животе. Стонет и впивается пальцами в мои волосы, сжимает до боли в корнях, выгибается и подаётся бёдрами навстречу, стоит лишь лизнуть по головке языком. И сосать себе — одно. Сосать ему оказывается совершенно другое. Его член меньше и по длине, и в диаметре, потому ласкать Лиама сильно проще, чем делать это себе. Его член иной на вкус, ощущается бархатистым, шелковисто укладываясь на язык. Мне не привыкать — выполнять настолько простые действия, прятать зубы, втягивать щеки, пропускать глубже. Расслабляю горло, когда толкается, когда притягивает за затылок, натягивая мою глотку на свой член. Расслабляю без каких-либо проблем, а внутри дрожь скользит, мы с волком на одной волне сверхудовольствия плаваем. Нам вкусно-вкусно-вкусно. Нам правильно. Ласкать Лиама, как касаться сверкающих звёзд, как гладить яркую, любимую всем нашим существом луну. Ласкать его, как превозносить Великую Мать. Чувствовать солоноватый вкус, видеть его удовольствие, впитывать. Чувствовать, как меня окружают его феромоны, что прорываются. Как сама суть запрятанного в глубине волка вибрирует и отзывается. Чувствовать. Чувствовать, дьявол, чувствовать в моменте так сильно. И не бывает оно без взаимности. Не бывает, когда предопределены лишь для одного оттенки. Не бывает просто из интереса такая поглощённость. Я отсасываю ему, и мне это нравится. Я вылизываю его член, и от кайфа глаза закрываются. Под веками цветными волнами курсирует энергия. В теле циркулирует магия, во мне так много силы в этот момент, что кажется она вот-вот начнёт выплёскиваться. И я никогда не понимал, о чём твердят выбравшие свою пару волки, но сейчас меня так накрывает, что я ощущаю этот пресловутый оргазм, состоящий из эмоций и внутренних ощущений. Когда сплетается магия с чувствами, когда сама суть кончает и заходится от восторга. Это уже не про член. Это про что-то глубокое и очень особенное. Я отсасываю ему, пока не начинает кончать так красиво, что я впитываю его образ жадно до одури. Вылизывая его чёртовой псиной, целуя подрагивающий напряжённый живот, обводя губами вздувшиеся в паху вены. Чувствуя, как гладит по волосам, как пропускает на затылке пряди сквозь пальцы. Момент нежности почти неуместной. Мы друг другу никто, но разделённое удовольствие сильно сближает. Те крохи неловкости, что ранее присутствовали, исчезают бесследно. И с кем-то другим я бы пошутил, резко сменив тему и предложив налакаться пива и повторить. Но с ним страшно всё испортить и опустить произошедшее до уровня чего-то обыденного. Отлипать от его тела кажется преступлением, мне безумно мало тех крох кайфа, что мы разделили, но это не его квартира — рабочее место. Да и для продолжения нужно хотя бы отдалённо понимать, как действовать правильно, а у меня нет надлежащего опыта. Здесь одного лишь желания мало. — Для того, кто впервые скинул свои интимные фото ещё ночью, ты на удивление умело ласкаешь, — глаза в глаза, чтобы смотреть вот так близко и пристально, мне приходится снова закрыть его собой как в замок, расставляя руки по обе стороны обнажённых бёдер, упираясь ими в стол. — Для того, кто отказывался что-либо давать, говоря, что лишь берёт, ты слишком наслаждался моим членом у себя во рту. Мы оба умеем удивлять, — усмехаюсь, задевая его губы своими. Не удержавшись, коротко облизываю их. Отстраниться страшно, мне кажется, что стоит лишь увеличить между нашими телами дистанцию, как эта магия тягучей, обжигающей, осязаемой страсти исчезнет. А я бы этого не хотел. Очень. Не хочет, вероятно, и он, подаваясь навстречу, снова целуя первым, снова проникая глубоко в мой рот, снова ведя в этой схватке, цепляясь за мои волосы руками, стискивая до боли в корнях и вжимая в себя сильнее. Горячо. Очень горячо и очень желанно. Оргазм ничего не изменил, я всё также сильно хочу его, это на совершенно ином уровне ощущается. Я безумно его хочу, купаться в близости, одурманенный, опьянённый эмоциями и удовольствием быть рядом так долго, как только позволит. Это настолько непривычное состояние, настолько размазанное, что, если бы он сейчас подъебал меня на тему того, что волчара поплыл, я бы лишь улыбнулся, не став отрицать, потому что блядская правда. Поплыл. Поплыл просто пиздец. — Если я позову тебя к себе выпить пиво — мы просто будем трахаться всю ночь. После того как выясним, кто всё же будет снизу, потому что у меня опыта в пассивной роли не сказать, что много. — У меня опыта с мужчиной нет вообще. Никакого, — отвечаю честно, а альфа утробно урчит от слов о продолжительном сексе, радуясь, что Лиам допускает подобный вариант развития событий. — То есть твой рот был лишен девственности вместе с глоткой, при этом ты не задевал меня зубами, не делал нелепых лишних движений и ещё очень много ошибок, которые показывают неопытность любовника в данном виде ласк. Ты уж прости, что сомневаюсь, но откуда талант в таком случае? — Пусть это останется маленькой тайной, — хмыкаю с улыбкой. — Или откровенным, демонстративным пиздежом. А после окажется, что ты отлично кончаешь от анала и знаешь все хитрости поз для наилучшей стимуляции, и это тоже будет вложено в тебя с молоком матери, а никак не после множественных подходов с разными партнёрами? Кайден-Кайден, можешь честно признаться, я не святая невинность, ты и без того видел, как часто у меня появляется кто-то новый в постели, и в этом нет ничего зазорного, когда не ищешь себе серьёзных и длительных отношений, ограничиваясь знакомствами на пару ночей, максимум недель, что редкость. Неприятно. Барьер, что возникает после его слов, как наспех выстроенная стена вырастает. Он возводит её намеренно, не намекая — говоря прямым текстом: мы потрахаемся, обязательно, возможно, несколько прекрасных раз, но дальше ебли это не зайдёт, потому что не нужно. Точка. А я больше хочу. Дольше. Глубже. Не в тело его, не только в него, в сердце, в душу, в жизнь, в будни, раскрасить яркими красками, заполнить, пометить и не отпустить. — Я правда никогда не спал с мужчиной. Даже не целовал. — Стираю улыбку, смотрю в его глаза близко, прямо, в упор. — Это своего рода табу в стае. Патриархальное, не толерантное, чтящее традиционность семьи общество не допускает подобного и очень строго карает. Признаться в инаковости своих вкусов — подписать себе мгновенно приговор. Повязанный волк перестаёт быть альфой, опускаясь до уровня используемой всеми, кто пожелает, шлюхи. В некоторых стаях гомосексуалистов кастрируют всем в назидание, заставляя ходить нагими и показывать свое уродство. Их гнобят, над ними издеваются, жизнь для таких оборотней заканчивается сразу же. Это не просто табу, это кошмар наяву, осознать, что тебя тянет не только к красивой сексуальной волчице, но закрадываются желания, когда видишь равного себе, сильного волка. Поэтому нет, Лиам, я не пробовал никого до тебя. — Почему тогда попробовал меня? — Спрашивает и в его вопросе слишком много логики. — Потому что устоять не смог, некоторые вещи необъяснимы. А может… это судьба? Кто знает. — Значит, я у тебя первый во всех смыслах. Но… Это правда было чересчур умело, то, что ты вытворял своим языком, — хрипит в мои губы, а я закрываю их, запечатываю поцелуем, не чувствуя от него сопротивления, лишь ответное, не менее острое желание. И он говорит мне о том, что я что-то там вытворяю языком, когда вот так откровенно в ответ целует, лижет мой рот, сплетается в тесном контакте, прижимает к себе ближе, а меня прошивает током, стоит лишь ощутить, как прижимается член к члену, и начинает поглаживать. Неспешно. Нежнейше. Смакующе. Приятно до ахуя. — Это какая-то волчья фишка? — Спрашивает, стоит лишь дать ему отдышаться между громкими влажными поцелуями. — Ты меня буквально душишь собой как угарным газом, ничего не соображаю, тело не поддаётся контролю. — Нет, — шепчу в ответ, — никаких фишек, просто хочу тебя, — прикусываю за подбородок, чуть оцарапывая клыками. — И никакого таланта нет, когда тайные, грязные, порочные желания брали надо мной верх, а рисковать было слишком страшно, я просто всегда мог склониться чуть ниже и себе же отсосать. Благо, размер позволяет, — выдыхаю, слыша бесстыже громкий стон и видя как темнеют его глаза, в которые проваливаюсь как в бездну. — Я так много пересмотрел порно, я так много дрочил, глядя на тех, кто так себя ублажает, заливая спермой лицо и теперь ты говоришь мне, что весь твой опыт заключается в том, что ты ласкал себя? Я хочу это увидеть. — Проводит обеими руками по нашим стоякам, я чувствую, как крепнет его член в хватке, трётся о мой. — Ты просто сошедшее со страниц бульварного романа соблазнительное нечто. Такое чувство, что я попал в параллельный мир, где расхаживают сексуальные оборотни, ехидные суки вампиры, искушающие демоны, а я просто слабый человек, который не способен ничего им противопоставить, потому поглощён этой невозможной аурой и схожу с ума. — Надеюсь, что ехидная сука-вампир тебе не попадется в Сквамише, я бы не хотел видеть рядом с тобой кровососущую тварь. — С рычанием срывается в его влажные от слюны губы. — Я бы не хотел видеть рядом с тобой вообще никого. — Лишнее признание, но альфа буквально прорывается в этих нескольких словах. Он человека попробовал, теперь станет в разы более ревнив и требователен. Мы друг друга удовольствием пометили. Иначе больше никак. Раздельно непозволительно. Впускать третьего ни за что. Никогда. Альфа рычит, готовый разорвать несуществующего соперника в мясо. Разметать вокруг ошмётки плоти. Не подпустить. Никого. Кончать от ничем незамутнённой, самой, казалось бы, обычной дрочки, не менее сладко. Мы много целуемся, мои губы горят, в голове мутно, в глазах всё пульсирует магическими тонкими ниточками энергии, а Лиам стонет, что у меня не радужки — концентрированный лунный свет и это выглядит поразительно. Мы много целуемся, я нечаянно оцарапываю его стол когтями, рычу в прогнувшуюся шею, лижу её широкими мазками и утопаю лицом в распущенных мягких волосах. Мы много целуемся, ещё больше друг об друга трёмся, куда улетели мои шмотки, чёрт его знает. Когда я успел скинуть ботинки и джинсы, висевшие на щиколотках, тоже. Теперь мои ноги широко расставлены, яйца тяжело висят, а он их касается время от времени, гладит набухший узел, спрашивает, как мне больше нравится, и сводит с ума. Мы много, мы бесконечно лижемся, поцелуями это уже не назвать. И мне жаль, что нет понимания, как правильно подготовить его тело, нет знаний и нет смазки, раз уж на то пошло, потому что размеры у меня пугающие, принять в себя не каждый рискнёт, а без подготовки не каждый и сможет. Подходить к сексу нужно обдуманно, чтобы это было актом удовольствия, а не насилие и бесконечная боль. Я бы хотел оказаться сейчас в постели, заласкать и вылизать его всего. Переворачивать с живота на спину, доводить раз за разом до оргазма, слизывать до капли сочащееся наслаждение и не отрываться ни на секунду. Я бы хотел очень многое. Но остаётся лишь двигать бедрами, скользя в хватке его рук, тереться о такой же твердый член и целовать всё, до чего дотягиваюсь. Мне всё равно, что он мужчина. Раньше разъёбывало бы и заставляло сгорать от стыда. Сейчас это превращается в жгучую специю, особенную, неповторимую, вкусную, чёрт побери. Сожаление, сомнения, страх исчезают. Надо бы включить голову, надо бы не забывать об осторожности, надо бы соображать куда более трезво, но я блядски опьянён им и не хочу ничего с этим делать. Кончать в его руке, чувствуя, как выплёскивается на длинные пальцы сперма, как он продолжает ласкать с влажными, оглушающе громкими звуками. Слышать, как стонет в мои губы и срывается следом — безумие. Абсолютное безумие. Неповторимое. Необходимое мне теперь. Он подсаживает с первой же дозы на себя. Подсаживает так мощно, что теперь одна лишь смерть оторвёт, ничто иное точно не сумеет. Волк размазан. Волк даже не месиво, волк — сраный паштет. И всё, на что способен — поскуливать, закатывая глаза, облизывать довольную морду и мечтать повторить. Волк вообще не помощник, ему бы держать уши востро, обезопашивать нас, но кроме мыслей о паре у него внутри пространное ничто. И это должно бы пугать, но хорошо настолько, что мы сливаемся в ощущении эйфории и просто позволяем себе эту блажь. Оба. Идиоты, каких поискать. Влюблённые к чертям. Дьявол! Влюблённые по уши. Поглощённые, приручённые, слабые перед этим человеком. Однако уйти из клиники придётся. Ибо на пороге появляется растрёпанная кудрявая девушка, которую я как-то видел в здании. Простучав с пару минут в дверь, чрезмерно настойчиво и получив желаемое. А когда за спиной Лиама меня замечает — резко затыкается, смотрит на нас обоих слишком остро и с осуждением, а после молча уходит, коротко бросив, что рабочие часы подошли к концу. А мне бы понять: это ревность или просто неодобрение, только я поплывшим мозгом шевелить не могу. — Не обращай внимания, Нэнси часто выёбывается на других, при этом являясь отличным специалистом. Поэтому ей прощают всё, — хмыкает, глядя в зеркало и поправляя волосы. Мы совсем недавно оделись, я сижу в кресле и смотрю на него неотрывно, смотреть больше никуда и не хочется. В руке початая бутылка с пивом, что слишком идеально стекает по пищеводу. Сейчас бы ещё хорошо и сытно пожрать, и оказаться с ним в постели. Звучит как нечто идеальное. Звучит как ёбаная мечта. Но у меня нет лишних денег, оплатить нам ужин не смогу, трахнуть его — тоже. Поэтому мы ограничиваемся походом в парк. Погода тому благоволит. А ещё довольно немноголюдно, хотя это одно из самых посещаемых мест, ибо в Сквамише в целом ходить особо и некуда. Он маленький. Старый. И очень недоразвитый. Как чей-то блядский выкидыш. Здесь время будто замерло. Прогрессивность Канады, которой так кичится стоящая сверху власть, до провинции не добирается, даже не долетает каких-никаких отголосков. И то, что поблизости Ванкувер, который считается красивейшим городом не только штата, но и далеко за пределами, ситуацию не спасает. Пиво заканчивается быстро. Разговоры отдают уютом, рядом с ним оказывается очень комфортно, а слушать его безумно приятно. Рассказывает о работе, о забавных случаях с псинами и котами, о том, как хозяева отличаются друг от друга, наводя на мысли о том, насколько он внимателен к деталям, цепок и ничего не упускает. Спрашивает меня о незначительных мелочах типа ощущений. Каково это быть оборотнем, что я чувствую на физическом и ментальном уровне. А когда превращаюсь в зверя — стоит ли своего рода блок, отодвигается ли мое сознание и еще множество тонкостей, которые ему знать вроде как ни к чему, но горящий любопытством и неподдельным интересом взгляд, развязывает мне язык. Не говорю ему об аконите или слабостях своего вида, достаточно того, что ему известно о серебре. Но честно рассказываю, что чувствую, когда луна полная, на что похожа охота в теле волка и сосуществование с альфой внутри. Я позволяю себя узнать. Впервые кому-то это позволяю. Впервые вот так открывая себя нараспашку, проявляя доверие, сближаясь, желая получить взаимность. Я позволяю ему то, что никогда и никому не удавалось ранее. И даже его прямое предупреждение о том, что он и вправду не ищет чего-то серьёзного, меня нихуя не останавливают. Дьявол… Это лишь включает инстинкт охотника, что теперь любым способом добьётся желанной жертвы. Её внимания и любви. Любви его хочется. Его всего. Я позволяю себе быть чутка романтичным объёбанным волком, что провожает до двери, рядом с ней же целует томительно долго. Заводясь и с трудом отрываясь, сверкая в темноте лестничной площадки глазами, слизывая капли собственной слюны с его губ и выдыхая, что я буду ждать нашей следующей встречи. Утробно урча, как чёртов щенок, от ласки длинных пальцев, которые скользят по моей шее к затылку, прикрываю глаза и подаюсь навстречу руке прирученным питомцем, слыша, что и он будет её ждать. И я решаю не скрывать довольной улыбки, которая растягивает мои зализанные до красноты губы. Решаю, что ему стоит увидеть, насколько я поглощён им.