Нейромедиатором по струнам души

Это становится привычным: вот так замереть в коридоре ветеринарной клиники, в ожидании, когда у Лиама закончится поток посетителей, чтобы после зайти в кабинет. Становится привычным: встречать его взгляд, в котором что-то мелькает — определить сложно, но там нет отторжения или недовольства. Кажется он даже рад, что я появился снова, пусть на то и не было очевидных причин. Я вернул долг и его вещи, забрал свои. Можно было не приходить, можно было забыть к нему путь, можно было сделать вид, что больше не тянет и ничего вообще не связывает. Но я здесь. А он смотрит, и мне кажется, немного дёргается уголок красивых губ то ли от сдерживаемой улыбки, то ли просто от эмоций. Это становится привычным: смотреть, как отходит от двери, протискиваться между его телом и косяком, втягивая мимолётно концентрированный запах, ощущая, как бегут мурашки и по коже, и внутри. А альфа заходится в экстазе. Привычно не здороваться, тупо молчать с пару минут, смотреть пристально, понимая, что между нами дистанция стала меньше. Неловкость начинает испаряться. Мы знакомы. Мы виделись. Тайн не то, чтобы много. Теперь можно и откровенно поговорить, а не рубленными фразами. Узнать его хочется. И чтобы он горел от желания узнать меня — тоже. Привычно присаживается на край стола, складывая руки на груди. Я же решаю сесть в кресло относительно рядом. Между нами немного больше метра, а кажется, что это пиздец как близко. — Хорошо выглядишь, я так полагаю, и чувствуешь себя тоже прилично. Как прошёл гон? — Интересуется, а я вижу, насколько ему любопытно, голубые глаза буквально ослепляют. Требуют ответов. — А он ещё не прошёл, — хмыкаю, не став сдерживать ухмылку и копирую его позу — складываю руки на груди. — Но в целом всё довольно неплохо, спасибо. Собачья таблетка антисекса симптомы облегчила. — Расскажи, чем именно отличалось твоё состояние в этот раз. Настолько ли длительно в сравнении с прошлым? Что изменилось под воздействием химических элементов? Препарат твоё состояние улучшил? Или, быть может, что-то и вовсе убрал? Смягчил симптомы? Возможно, были неожиданные побочные реакции? Или аллергические? Сколько по времени сохранялось действие? Отличалось моё состояние тем, что обычно я кого-то трахал, а не валялся в постели с собственным хуем во рту. Ну или дрочил так яростно и много, что казалось останусь без члена. Отличалось тем, что я тебя хотел, о тебе, Лиам, думал, к тебе всей сутью стремился. Что именно с картинкой твоего обнажённого тела мне кончалось как никогда сладко и хотелось ещё, ещё и ещё. Вот оно — отличие этого гона от всех предыдущих. Раньше было плевать, кого покрывать, тело требовало — оно же получало желаемое. Теперь покрыть хотелось тебя и под тобой же оказаться. Дьявол! Член наливается. Неумолимо. Хотелось держать себя в руках, но Лиам провоцирует, нажимая на мою нервную систему словами, словно клацает по нужным, правильным кнопкам. Словно знает, как нужно делать, чем меня пронять, словно хочет завести, словно намеренно, словно… Дьявол… Да что же такое-то? Я только зашёл и не успел толком ничего ни сказать, ни сделать, а всё становится сложнее и напряжённее в секунды. Рядом с ним было сложно даже без бушующих гормонов, просто накрывало эмоциями альфы. Теперь рядом с ним не из-за обезумевшего внутри меня зверя, а из-за множества снов и сгенерированных воображением горячих фантазий почти невыносимо. А кожа горит. Горит всё внутри. Во рту вязко, губы хочется в сотый раз облизать. Ненавижу быть зависимым. Ненавижу это ощущение. Хочется спрятать себя, но в то же время быть настоящим, хочется рассказать ему честно всё, хочется-хочется-хочется… его. Я залипаю. Я чувствую его запах. Чувствую его любопытство, чувствую, насколько он взбудоражен. В меня тончайшими нитями энергии проникают отголоски его эмоций. Волк ведёт носом, внюхивается и считывает по микронюансам. Вкусно. Терпко. Тепло. Так тепло… Я не читаю его мысли, а жаль. Не читаю, но прочитать хочется. Никогда не думал, что мне понадобится подобный скилл. Но сейчас в нём есть смысл. Ненавижу это состояние. Ненавижу то, как меня тянет стать ещё ближе. Ненавижу то, как чувствую его телом. Чувствую бля. Чувствую необъяснимо. — Спрашивай, что конкретно тебя интересует, мне куда проще отвечать на прямые вопросы, чем начинать пространный рассказ. Это как прийти в клуб анонимных сверхсуществ и начать: привет, я Кайден, и я оборотень. Мне двадцать шесть, я родился в канадском лесу в начале января, у меня есть младший брат и мать, папаша от нас свалил. Так бывает. Время оваций и фальшивой поддержки, — фыркаю, склонив голову набок, ухмылка с губ не сползает. А губы уже пересохли. Хочется быть привычно раскованным, быть настоящим, быть собой. Хочется быть искренним. Хочется выпустить изнутри эту честную, язвительную часть себя, которая подъёбывает, но не знает фальши. Я могу недоговаривать, но никогда не буду врать. — Двадцать шесть? Ты выглядишь старше. — Время сомнительных комплиментов? — Приподнимаю бровь, не сдержав смешок. — Всё просто. Чем дольше мы находимся в теле зверя, тем быстрее стареем. Жизненный цикл взрослой дикой особи не больше сорока, за редким исключением около пятидесяти лет. Оборотень, который выберет свой путь зверя, проживает ненамного дольше нашего брата меньшего — волка. Поэтому месяц, когда я не мог вернуться в тело человека, прибавил мне сверху того, что есть, пару лет. — Значит, чем дольше ты в звериной форме, тем больше сокращаешь свою человеческую жизнь? — Да, — пожимаю плечами. — И многие из вас выбирают «путь зверя»? — показывает кавычки пальцами, а я на них залипаю, без труда находя тот маленький шрам, к которому прилипаю глазами. А Лиам это замечает, смотрит на свою руку, смотрит на меня. — В приюте, где я вырос, на кухне был небольшой лифт, чтобы поднимать еду, а не таскать кастрюли по этажам. И этот лифт закрывала заедающая металлическая дверца. У которой должен был быть резиновый ограничитель, — показывает руками форму, и где тот должен был быть расположен. — Но здание было старым, многое успело поизноситься и сломаться. Там было неплохо, но не сказать, что пахло роскошью. Резинку не купили, просто выкинули прежнюю, когда она оказалась испорчена. Меня попросили помочь. А я не ожидал, что зафиксированная дверца может резко сорваться, а я не успею руку убрать. На соседнем пальце тоже есть шрам, просто он пришёлся на складку и потому незаметен и не прощупывается. — Он был не обязан рассказывать, но, вероятно, решил, что в ответ на его откровенность стану откровенным и я. — Те, кто чтят традиции особенно рьяно, уходят вглубь лесов и отдают себя Великой Матери с потрохами. Нас, живущих лишь зверем, не так уж и мало. Назвать точное число не смогу, но в процентах… около тридцати? Вероятно, даже около сорока. Вожди, альфы, что стоят во главе стаи, должны стабильно проводить время в теле волка, чтобы раз за разом показывать свою силу. Мы охотимся, мы встречаем полнолуния, мы наслаждаемся гоном и своей звериной сутью. — Получается, ты проводил всё это время волком? — Не всё, — большую его часть я жрал добытое и дрочил. На тебя. Много. — Но охотиться мы привыкли определённым образом. Это проще, быстрее и необходимо нам на уровне базового инстинкта хищника. — Можно? — Спрашивает, показав инфракрасный прибор для измерения температуры. Который лежал за ним на столе, а он, снова прогнувшись пиздец соблазнительно, взял его, и теперь не могу избавиться от мысли, что хотел бы его на ебучую деревянную столешницу опрокинуть. Где-то среди болезненно-возбуждающих фантазий мы сделали это несколько раз. Дьявол… Вместо ответа склоняю голову набок, прогибаю шею, открывая доступ. Знаю, что его можно прикладывать ко лбу, да хоть к заднице, но в прошлый раз, он сделал это определённым образом. И я хочу повторить… — У тебя сто девять с половиной градуса, всё ещё не твоя норма, но ввиду того, что гон подходит к концу, лихорадка спадает? — Именно так, Лиам, — перекатываю его имя на языке как сливочное лакомство. Тягучее. Мягкое. Сладкое. — Хотя разницу температур я не слишком сильно ощущаю. Разве что, когда тело начинает остывать, как было, когда ты меня нашёл без сознания на улице. Особенность оборотней в том, что мы можем удерживать себя на рубеже восьмидесяти шести градусов какое-то время, прежде чем вымерзнем насмерть. Человеком это произойдёт быстрее, волку поможет шерсть, которая способна дольше сохранять тепло. И когда температура опускается — ощущаю ярче, чем когда она становится выше. На самом деле, сто семь целых и шесть десятых или сто тринадцать градусов — всё равно. Главное не восемьдесят шесть, — хмыкаю, видя внимательность его взгляда и заинтересованность. И, блять, самое время почувствовать себя звездой. Самое время искупаться в этом неподдельном любопытстве и участливости. Я и купаюсь. Альфа же бьётся в восторге и от кайфа урчит. — Значит, таблетка на температуру никак не повлияла. Хорошо, что касательно других симптомов? — Каких именно? — Я не стану тебе помогать, душка, я не буду. Спроси прямо то, что так и вертится в твоей голове. Гон — острый период невыносимого возбуждения. Гон — время, когда секса так много, что кажется от него начнёт выворачивать наизнанку, а член сотрётся до мяса. Гон — всплеск гормонов, которые душат и не отпускают длительное время. Спроси. Ну же… — Спроси конкретнее, я не кусаюсь. — Пока что. Ухмылка не исчезает. Исчезать и не планирует. А у него приподнимается бровь, мелькает тень улыбки, дерзкой, сладкой, вкусной, насквозь сучьей улыбки… Это хорошо. Это очень хорошо и очень красиво. Мне нравится. — Ладно, это как-то отразилось на коитусе? — Коитусе? — С трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Я прекрасно знаю, что это такое, но звучит как пиздец. — Сексе, — улыбается снисходительно. — Качество? Длительность половых актов? Концентрация ощущений? Снижение чувствительности или частоты подходов? Менее бурная реакция самки? У вас ведь всё на каком-то особом уровне должно было происходить. И, вероятно, волк чувствует волчицу не только лишь телом, а значит таблетка могла эту связь приглушить? Насколько я знаю, обычно сразу у самок начинается течка, которая провоцирует гон самцов, а значит всё взаимосвязано, и твоя самка должна была почувствовать влияние химических веществ на тебя. — Самка… Вместо самки был мой рот, моя же рука и много бурной, неутомимо генерирующей множество горячих сцен фантазии. — У меня нет самки, — у меня есть сильнейшее влечение, и мой альфа выбрал, и в выборе своём остаётся верным себе, а это значит, что для меня в принципе перечёркнута возможность покрыть кого-то ещё. Он просто воспротивится и не позволит. Лиам осекается после моего ответа. Смотрит с недоверием, а меня это пиздец забавляет. Он думал, что эти две недели — чуть больше двух недель — я тонул в неудержимой ебле? Разочаровывающе? Или радует? — Ранее это было возможно? Пережить в одиночестве гон. — Уточняет. — Нет, начиная со своего второго гона — в шестнадцать — я всегда проводил его с кем-то. Это не то состояние, когда ты можешь себя контролировать в полную силу и тем более сдерживать. Во многом волк решает за человека. Этот как раз тот самый случай, когда ты не сможешь указать ему прекратить хотеть. Его ведёт вперёд инстинкт, Великая Мать предусмотрела это для стабильного сильного потомства. — Но в этот раз ты смог провести его один. Значит, желание было менее сильным? — Скорее более контролируемым, — а ещё мой волк выбрал. Альфа хотел тебя, Лиам. Он хотел только тебя. И я вместе с ним. Разве могла хотя бы о ком-то идти речь в таком случае? Абсолютно точно — нет. Это не поддаётся обсуждению. — Что ты чувствовал в самом начале пубертата? — Я дрочил раз пять в день, — хмыкает, покачивая головой, смотрит, а я вижу эту яркую искру в его глазах. Чувствую, как чуть обостряется, становится гуще и меняется его запах. А меня, сука, ведёт… Как же меня ведёт. Дьявол. — Просыпался с мокрой от спермы рукой в трусах, с трудом себя контролируя и понимая, что мастурбирую даже во сне. А даже если моя рука была не в трусах, то они всё равно были мокрыми, потому что я неосознанно тёрся членом об матрас, засыпая на животе. Сумасшедшее время, гормоны вдарили так сильно, что у меня был помутнённым рассудок, если я не кончал несколько раз в сутки, порой и несколько раз подряд. И мне бы сказать ему, что тому виной его рецессивность. Он не на всю сотню процентов человек, и поэтому такой период был сравним с очень преуменьшенным, но воздействием волчьего гона. Мне бы успокоить его, что это норма. Что так и должно быть, ведь его волк, каким бы далеким он не был, всё же иногда обязан прорываться и затапливать инстинктами. Мне бы сказать, но я молчу. Потому что не уверен, что стоит открывать ему эту тайну. Подобное может изменить для него попросту всё. Весь привычный уклад рухнет в секунду. Представление о прошлом, настоящем и будущем. Знание, что в роду — или же один из родителей — были моего вида. Что считая себя человеком, он как таковым человеком никогда не был. И окажись я на его месте, сомневаюсь, что был бы рад подобному открытию. — А теперь умножь это раз в пятьдесят, — предлагаю. — И тогда ты поймёшь, что собой представляет гон. Насколько это сильное желание и требовательность тела. — Но не в этот раз, значит, таблетка оказалась полезной, и если её состав доработать, то можно будет купировать состояние, если выпить заранее. — Зачем? — Спрашиваю вполне искренне. — Гон — прекрасное время. Выматывающее, но прекрасное. Никто не откажется от того, чтобы раз в году насладиться секс-марафоном, отдавая себя охоте и ебле, вычёркивая всё остальное из списка первой необходимости. — Если это настолько прекрасно, почему ты согласился её выпить? И почему ты оставался всё это время один? — Спрашивает вполне резонно. — Так вышло, — развожу руки в стороны, а после снова складываю на груди. — Хорошо, с тем, что повысился самоконтроль, мы прояснили. Что касается ощущений? Это было так же остро? Менее? Удовольствие настолько же концентрированное? Была ли разница по времени, которое требовалось для достижения оргазма? Количество спермы? Ее консистенция? — Великая Мать… У меня и без того в штанах далеко от спокойствия, но уже второй разговор подряд мы говорим на тему, что равнодушной не оставляет. И я понимаю, почему ему интересно. Это больше научный подход, нежели что-то другое. Но нельзя же вот так, в лоб. Настолько прямо и без изысков. — Может, ещё спросишь про вкус? — Вырывается, а у меня слюна стекает в глотку вязко. В животе ворочаются воронки возбуждения, тянет самый низ. Тянет в паху просто пиздец. Яйца наливаются, а член твердеет как от длительной прелюдии. — А ты пробовал? — Отбивает, приподняв бровь. О, да, сладкий, я пробовал. Много пробовал. Не просто пробовал, я нализался спермы как сучий кот, а не волк. Далеко не хищник, а оголодавшее, сходящее с ума от жажды животное. Только я не могу сказать это прямо. Я не хочу. Вздёргивая бровь, с красноречивой ухмылкой. Додумай сам. Додумай сам всё, что угодно, всё равно в твоих мыслях будет менее грязно, чем в моих. Всё равно будет менее горячо, чем происходило в реальности. — И ты не ответил, — напоминает. — Довольно странно рассуждать на тему того, насколько хорошо мне кончалось, — смотрю на него сквозь ресницы. — Это было не менее остро, — а в чём-то и более, ведь в мыслях я был в тебе любыми из способов, ты был во мне. Ты был со мной. И меня накрывало, Лиам. Без шансов. Но я не скажу этого. — По времени? Я не засекал. Когда от ощущений улетаешь, время теряет смысл. Возможно, необходимо было столько же, возможно, меньше, возможно, больше. В следующую мастурбацию возьму секундомер. — Облизываюсь, губы горячие и пульсирующие. В горле вибрирует сдерживаемый утробный рык. Волк возбуждён ни разу не меньше. — Количество? Консистенция? Не заметил ничего необычного. Частота? Тоже не отвечу, сравнивать особо не с чем, обычно детали во время гона запоминаются плохо, всё сливается в единый поток, это скорее общее ощущение от периода, чем от каждого секса и сцепки. — Сцепки? — Спрашивает удивлённо. — Во время гона вы занимаетесь сексом в теле зверя? — Бывает по-разному, — ты удивишься, Лиам. Я способен тебя удивить или же испугать вот так со старта. — У волка узел, как у псины, — чуть ехидно тяну. — Насчёт волка я не сомневался ни разу. Это более чем логично и очевидно, но… — У меня — тоже, — вокруг этого ходить можно долго. Но лучше сразу понять чужое отношение к подобной фишке в моём теле. Между нами ничего не было, и, вероятно, теперь никогда и не будет, но озвучить нюансы правильно и честно. — Неожиданно, — хмыкает, а глаза сверкают лишь ярче. Заинтригован?.. — Чем ещё ты отличаешься от обычных людей? — Этим? — Пальцы удлиняются, вырастают длинные острые когти, руки до запястий обрастают шерстью. Светлой, серебрящейся. И я знаю, что сейчас мои радужки подсвечены изнутри лунным светом, что светлые голубые глаза, становятся как чертовы лампочки, удлиняются клыки, заостряются черты. А я вытягиваю руку в его сторону, распрямляю и сгибаю пальцы, расставляю их шире, впиваюсь в ладонь, что окрашивается алым, но проколы стягиваются обратно почти мгновенно. — Волки менее чувствительны к боли? — Сложно сказать. Из-за повышенной регенерации не успеваешь в полной мере ощутить прокол или порез. Если ты об этом. С травмами ты видел, что не всё так просто. Порой кажется, что как раз наоборот, волк более чувствителен по всем параметрам. Вынослив, бесспорно. Но боль не любит никто, как мне кажется. И тут дело не в том, как много в тебе от животной сути, — смотрю на то, как исчезают когти. Облизываю клыки. Прикрываю глаза, чтобы, когда в следующий раз их открываю — смотреть уже без этой мерцающей сетки, которая расчерчивала реальность. Ток магии под кожей успокаивается, спокойно циркулируя в крови, без особых всплесков. — Оборотнями рождаются или становятся? Если укусить человека, есть ли шанс, что он превратится? — Захотел на луну повыть? — Спрашиваю с ухмылкой. Ох, знал бы ты, милый, о том, что ты и без того при ряде обстоятельств сможешь это сделать, пиздец удивился бы. Но… — Оборотнем нужно родиться. Иметь доминантный ген оборотня внутри, чтобы быть способным трансформироваться в зверя. — Если существует доминантный ген оборотня, значит, в твоём теле ген человека рецессивный? — Какой правильный вопрос, я и забыл, что он не просто хрен с улицы, он медик, и плевать, что лечит животных. — А бывает наоборот? Когда ген оборотня становится рецессивным, а ген человека оказывается доминантным? Как с карими глазами, они почти в ста процентах случаев выиграют в генетической лотерее. — Ты же знаешь, что мир полон мутаций. Если есть что-то одно, то должно быть и противоположное. Природа баланса. А ещё люди, и не только люди, совершают ошибки, что приводит к смешению крови, её разбавлению, ослаблению или усилению. Вот вампирами не рождаются, они в принципе не способны плодиться. — Вампиры? — Округляет глаза. — Боже, мир сошёл с ума, — начинает смеяться, а я понимаю, что это просто шок. И не мне его судить, подобное способно шокировать. И простому человеку раскрывать знания о видах было бы непозволительно. Но он рецессивный, и это решает в данном случае всё. — Да, те самые, что пьют кровь, — поигрываю бровями. — Не бойся, они не живут в мелких городах типа Сквамиша. — И вы, как и показывают в фильмах, враждуете не на жизнь, а на смерть? Ваш укус их отравляет и далее по списку? — Нет, не враждуем. Зачем? У нас разные плоскости, где мы существуем. Они любят большие города, роскошь, цивилизацию. Живут среди своей еды, вливаются как родные в общество. Им города — нам леса, поля, пустыни. Относительное разделение. И оборотни не ядовиты. Мой укус не сделает ни вампиру, ни тебе ничего. — Совсем? — Это разочарование что ли? Хотелось бы посмеяться, но решаю прикусить губу и сдержаться. — Совсем, — киваю. — Даже если я укушу тебя в облике зверя, это будет просто укус, который будет ровно так же заживать. Ничего сверх необычного. — Лукавлю. Волк не кусает без умысла. Волк метит или убивает. И в первом случае метка несёт для него особый смысл. — Вы чувствительны к серебру. Есть что-то ещё? — Хочешь меня убить? — Спрашиваю, всё ещё с ухмылкой. Это весело и очень забавно. Но сказать ему, даже желая этого, я не могу. — Нет, просто интересно. — Ты и без того знаешь намного больше, чем стоило бы. Как и видел то, что мы стараемся скрывать. — А вы работаете с людьми? — Перескакивает с темы. — Работаем, иногда приходится. И, нет, люди не замечают наших отличий. — А вы встречаетесь с людьми? Как понять, что перед тобой оборотень? — Это рискованно, но случается время от времени. И как я уже сказал — узел у основания члена не оставляет шансов скрыть свою волчью суть. Помимо него ничего особенного нет, что слишком отличало бы. — Запах? Возможно, вкус? — Ты же знаешь, как и чем я пахну, — и это звучит пиздец интимно. Настолько, что меня тащит невыносимо. Дьявол… — Хочешь попробовать меня? — Опасно-опасно-опасно. Очень. — Думаешь, у меня слюна как у собаки на вкус? — Хочется с усмешкой — выходит немного, но чуть более низко и капельку хрипло. Особенно, когда его взгляд прилипает к моим губам. А я не могу не облизнуться. Не могу. Смотрит задумчиво. С разгорающимся в зрачках интересом гипнотизирует. Пока не выпрямляюсь рядом с ним. Чётко напротив. Я выше. На целых полфута. Теперь это очень заметно, ведь он опирается на стол, что делает его ниже. И мне приходится опереться на столешницу тоже, расставляя руки по обе стороны от бёдер Лиама. И вот так, нос к носу, замереть. Запирая его в ловушку своего тела. Втягивая ставший ярче, горячее воздух, не скрывая, что смакую его запах. Смотрю в глубокие голубые глаза, что стали настолько близко. Не спешу. И он не спешит. Рассматривает мои губы, скулы, всё лицо исследует, будто впервые, а ведь не раз уже мы оказывались в запредельной близости. Его сложенные руки упираются мне в грудь, выдерживая дистанцию. — Пахнешь ты точно не как собака, Кайден, — и моё имя, произнесённое его губами, звучит безумно красиво. И правильно. Волк рычит в нетерпении, мечется и приказывает в этот раз не медлить. Он хочет попробовать своего человека. Он устал идти на компромисс и терпеть, ждать, изнемогать от жажды и неутолимого желания. Альфе нужно-нужно-нужно. Нужно и мне. Но я не хочу давить. И принуждать, заставлять, провоцировать — тоже. Всё слишком хрупко. — Вряд ли будешь таким и на вкус, — кажется, пробовать меня ему не шибко хочется. По крайней мере, набрасываться на меня он не спешит. — Хочешь удостовериться? — Спрашиваю тише, всё также близко, в его глаза глядя и утопая в контакте настолько ощутимом, что по позвонкам скользит мягко, но колко, миллиардами иголочек, дрожь. Словно от сотни уколов, сокращается всё внутри, сама моя суть вибрирует в ожидании. Я не привык вот так тормозить у самой грани. Не привык. Но спугнуть его страшно. Оттолкнуть тоже. — Нет? — Приподнимаю бровь, пытаюсь что-то в глазах его выискать, не находя там ничего. Он нечитаемый. Либо я в моменте отупевший и целиком одурманенный им. — Моё дело предложить… — Начинаю медленно отстраняться, пока не чувствую чуть прохладную руку, что проходится по шее, стремительно оказываясь на затылке, и тянет к себе. А дыхание смешивается. Дыханием он опаляет мои губы, всё ещё медля пару секунд, замирая, глядя глаза в глаза, склоняя голову набок и касаясь моего рта. Всё же касаясь. Удар током? Кажется, так всегда говорят, когда от первого контакта отскакивает искра, что способна сжечь всё вокруг. Нет. Не удар. Меня пронзает насквозь, и я рад, что от затопившего его восторга волк не прорывается, не заставляет моё тело частично трансформироваться, а когти не впиваются в столешницу. Меня пронзает словно молнией, вспышками под веками, что опускаются побеждёно, а ведь это лишь его тёплые губы. Даже не язык. Гладкие и нежные. И вправду как упругие цветочные лепестки. Чёртова сакура… И дыхание его, такое громкое, совсем рядом, частящий пульс, что оглушает меня, лёгкая дрожь пальцев, что стискивают мой затылок, зарывшись в отросшие волосы. Вкусные. Я не выдерживаю, прохожусь языком по ним, слыша, как выдыхает в мой рот, приоткрывается навстречу, позволяет его попробовать. Наконец-то попробовать. И это намного, в сотни ёбаных раз прекраснее, чем я себе представлял. Плевать, что когда его вторая рука ныряет мне под водолазку, обжигает серебряными кольцами, забыв о том, что оно способно меня ранить. Проводит ладонью по телу, исследует, а я каждое его касание, что сопровождается болью, чувствую пиздец остро. Моя кожа оплавляется с тихим шипением, что доносится до меня лишь благодаря чувствительному слуху. Но ощущение, что с шипением оплавляются и чёртовы внутренности, потому что он в ответ толкается языком мне навстречу. Дьявол… Крышу срывает напрочь. Я понимаю, что это перевернёт всё с ног на голову. Что не смогу уже от него отказаться. Что становлюсь с первой же капли его слюны зависимым от кофейно-ментолового, чуть сладковатого от природы и слегка горчащего вкуса. Теперь он будет преследовать и сделает одержимым. Не волка — меня. И это блядски пугает, но в то же время выбивает из головы все до единой мысли. Мне больно. Мне так хорошо, что в предвкушении ломки, которая начнётся без него, изнываю, а альфа хрипит на грани сознания, словно его пристрелило выплавленным серебром. Концентрат удовольствия невыносимый. Лиам углубляет ещё больше наш поцелуй, мой рот исследует, я позволяю перехватить инициативу и слизать с моего языка неозвученное. Лиам словно что-то вычерпывает, будто выцеживает. То ли вкус распробовать хочет до мелочей, то ли в моменте так же придушило — не вдохнуть, не выдохнуть, горит за грудиной, лёгкие в тисках, всё — кроме движения губ — просто бессмысленно. Ведёт длинными пальцами к ключицам, сильным касанием, ни разу не трепетным, не девичьим… по шее, обхватывая обеими руками, с силой тянет на себя за затылок. Вжимает до боли, губы в губы втискивает, цепляет зубами, до крови тонкую кожицу распарывая, и следом каплю слизывая. Водолазка задрана до самого горла, оголяя моё тело, а он отрывается от меня, смотрит пристально, облизывается и пытается отдышаться. Смотрит и смотрит, глаза потемневшие, тонкая полоска радужки вокруг пропасти, а не зрачка. Втягивает как в воронку. Смертельно опасное возбуждение во мне клубится, гон не прошёл окончательно, тело реагирует соответствующе. Его хочется вжать в стол, втрахать с оттяжкой, и трахать так долго, пока не начнет скулить едва живой: «хватит, пожалуйста, больше не выдержу». Я никогда не спал ни с кем своего пола, никого не касался с определённым подтекстом, но сейчас мне похуй на сотню сраных процентов. Хочу. Оглушительно сильно. И не просто выебать. Присвоить. Вгрызться в бледную кожу шеи, в чувствительное место на загривке, вбиваясь в него одновременно и членом, и клыками. Насадить, чёрт побери, всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Дьявол… Дьявол его создал, отправил по мою звериную душу, решив истребить, иначе никак не объяснить то, насколько стремительно накрывает. Вырубается мыслительный процесс. Одни лишь инстинкты. И я же, блять, сопротивлялся. Худо-бедно получалось. Теперь не смогу и несколько дней против звенящей тоски и требовательности сердца выстоять. Пропал как щенок, въебался на скорости. Очевидно, что насмерть размазало. А ведь иначе, похоже, и быть не могло. Не с ним. И глаза же эти его колдовские. Не в рецессивности дело. Я много видел оттенков голубого, в коммуне таких предостаточно. Но ничьи так не травмировали, не выскребали себе место в моей душе. Не порабощали. Перебирает мне волосы на затылке, дышит в паре дюймов напротив. Я ни одного участка его тела не касался, всё также опираясь на столешницу руками, чтобы уравнять нас в росте. Всё также нависаю, всё также руки его чувствуя на коже, и то, как на серебро она реагирует. Не чувствует он, пока не опускает глаза на моё тело, сводит вместе брови и внезапно меняется в лице. — Блять, я забыл, — шипяще выдыхает и стремительно убирает руки, а мне бы возмутиться, но протест сглатываю. Смотрит на следы-ожоги от серебра, на то, как они начинают медленно исчезать. — Почему промолчал? — Рот занят был, — проглатываю с усилием слюну, чтобы не захрипеть, картинно фыркаю с полуискренней улыбкой. Меня не радует, что контакт прерван. Поцеловать его снова хочется. Очень сильно. Произошедшего оказалось мало. Мало до безумия. И нужно теперь до одури. Я впервые целовал мужчину. И это пиздец. Полнейший. Восторг. Чистейший. Я не ожидал, что будет настолько вкусно. Что эмоции захлестнут, накроют с головой, поглотят. Что удовольствие разольётся так насыщенно и ярко по телу. И дело в том, что это выбранный волком человек, в моей набирающей обороты влюблённости, или в том, что я в принципе оказывается куда более повёрнут на своём поле, чем на девушках? Чёрт его знает. Но открытие не пугает. Почему-то нет. Пусть и страшно, что теперь риски в разы возрастают. А я не хочу, чтобы меня прикончили. — И как я на вкус? Похоже на псину? — Вот так, глядя в его глаза, будучи настолько близко, спрашивать подобное — идиотизм, но… — А я псин не целовал, — было бы странно, будь это иначе. — Ты вкусный, — добавляет тише, а у меня есть выбор: склониться и повторить или отстраниться и прерванный разговор продолжить. — У тебя уже конец смены? Может, пройдёмся? Посидим где-нибудь? Ограничиваться твоей квартирой и клиникой не обязательно. — Кто виноват в том, что ты приходишь либо ко мне на работу относительно целый, либо не совсем в форме отсиживаешься на лестнице? — Выдыхает и прокашливается, возвращая мягкость голосу. Встряхивается, а мне жаль, что момент оказывается потерян. Атмосфера рассеивается. Напряжение, что успело загустеть в воздухе, растворяется. Жаль лишь, что напряжение у меня в паху неизменно, а стоило бы успокоиться. — А я, даже если бы вдруг и захотел узнать: в порядке ли ты, ну, или поболтать… То всё равно не знаю: ни где ты живешь, ни твой номер, и есть ли он у тебя вообще. — Я часто оставляю его дома, велик риск экстренного превращения, а это: разорванные в клочья вещи, улетевшая хер поймёшь куда трубка, которую слишком редко удаётся найти, утерянные ключи, деньги и прочее не слишком радостное дерьмо, на самом деле. Поэтому я очень редко таскаю мобильный с собой, да и ближайшая до коммуны вышка в нескольких километрах, поэтому ловит там сильно с перебоями. — Ты сейчас пытаешься придумать варианты отмаз, чтобы не давать мне свой номер? — Спрашивает, а я себя придурком отчасти чувствую. Мог просто выебнуться — продиктовать, поддеть, что мой вкус так ему понравился, что он теперь ищет возможности повторить, получить ещё одну дозу, что подсел вот так, с первой капли, на псину, и не один лишь волк способен хозяина выбрать, но и человек в его случае. И я готов для него им — хозяином — стать, если попросит. Хорошо попросит. Желательно на коленях, вылизав не только член, но и узел с яйцами. Только ничего из пронёсшихся на сверхновой мыслях я не озвучиваю. — Не помню наизусть, боюсь ошибиться, продиктуешь свой? — Достаю телефон, снимаю блокировку с экрана, понимая, что торчу тут уже несколько немыслимых часов и успел получить не одно сообщение от Стива, но трубка на беззвучном была, и логично, что нихуя я не услышал. — Конечно, как ещё я смогу посреди ночи попросить у тебя dick pic? С учётом, что ты появляешься на моём пороге только, когда существует реальный предлог, боюсь, до очередного чрезвычайного происшествия я ничего от тебя не услышу. — А ты бы хотел? — Ты интригуешь, узнавать что-то новое мне всегда нравилось. А животных я люблю, — но я не животное, и это внутри болезненным нервом подёргивает. Внезапно слишком сильно. — Тайны сверхсуществ, какой-то совсем незнакомый мне другой мир будят живущее внутри крайне любопытное нечто, которое тянется всё это до мелочей исследовать. Не ради того, чтобы нести в массы, просто для себя. И будь у нас много времени, я бы засыпал тебя вопросами, стараясь конспектировать ответы. Вдруг смог бы понять какие-то происшествия в своей жизни. Странности, с которыми сталкивался, ситуации. Поэтому да, Кайден, мне было бы интересно продолжить общение. — И только? Но я не спрошу об этом прямо. Ответа более чем достаточно. В Лиаме говорит жажда знаний, он с исследовательским интересом меня целовал, вкус старался распробовать, делал определённые выводы. Знает уже мою слабость. Знает многие тонкости. Вероятно, по этой же причине окажется в моей постели, просто чтобы рассмотреть и член иной формы с узлом, и сравнить ощущения, в попытке понять различия с людьми. И это, с одной стороны, вселяет надежду на определённого рода продолжение. С другой же… Ему интересен не я, а мой вид. И это разные вещи, к сожалению. И ощущения, которые прокрадываются внутрь удушающим смогом… неприятные. У них привкус просто омерзительный. Я себя обезличенным начинаю чувствовать. Словно пришёл собачник в питомник, где я торчу в клетке — уникальная, красивая, особенная псина, а он смотрит, не особо пытаясь разбираться в плюсах породы, чистоте родословной и прочих бонусах, а бездумно тыкает в сторону первой попавшейся клетки. Пока ему не говорят, что есть лучше, круче, породистее, а он кивает и даже не смотрит в мою сторону. Собачнику просто нужен пёс. И какой он, вообще похуй. Главное, как факт. Хотел псину заиметь — получил. Остальное — пустое. Я себя не чувствую индивидуальностью больше. Просто оборотень, о которых он не знал, а узнав, теперь желает исследовать, едва ли не опыты ставя. И искренности в его реакции может быть не более, чем просто попытка понять ощущения: а как оно, когда с полуживотным лижешься? Не блеванул и ладно, значит реально. Поехали дальше. А хуй покажешь? О, прикольно. А дашь потрогать? А как кончаешь, можно посмотреть? Ахуенно, но не ново. А где узел? Вот это? А можно потрогать? Ого, какой плотный. А почувствовать позволишь? Ну, ничего сверхинтересного, почти обыденность. Спасибо, что был полезен. Я удовлетворил своё любопытство, а теперь отвали. И тогда он пойдёт дальше таскать бесконечное количество случайных пассий в постель, а мы с волком на всю голову ёбнемся. Мы уже это сделали. Частично. Но что-то мне подсказывает, что стоит лишь его целиком опробовать и пиздец с головой накроет окончательно. Но самое обидное в этом то, что даже в роли эксперимента, я согласен быть рядом. Потому что не смогу отказаться. Мне это нужно. Очень нужно. И не потому, что непривычно, необычно и ново. Плевать на отсутствие опыта с мужским полом. Я с чувствами не пробовал. Не пробовал, когда волк уже выбрал, а ты лишь проникаешься, и это постепенно накрывающее безумие — сладчайшее ощущение. Страшное до ахуя. Пугает просто пиздец. Но… Дьявол. Как же кайфово. И потерять это не хочется. И если целовать его так опьяняет, то что будет, если я получу больше?.. И почему нет сомнений, что это случится? Хотя бы один раз. Хотя бы он. И волк тихо вторит внутри, на грани сознания. Сбежать не позволю.