Нейромедиатором по струнам души

Вероятно, стоило бы оказаться задетым, ощетиниться и начать взращивать раздражение, ведь как бы ни выёбывался, а собачья таблетка, что дал мне Лиам, помогает. Понятное дело, что гон невозможно полностью подавить, не получится погасить разгорающееся всё больше пламя. Но от препарата волны накатывают неспешно, словно заторможенные, медленно и очень плавно. Приятно накатывают. Симптомы приглушены вполовину. Лихорадит намного меньше, рассудок вдали от Лиама почти кристально чист, один лишь альфа по-прежнему взбудоражен, в непонимании бродит внутри, не в силах справиться с ощущениями и эмоциями, что разрывают желанный покой на неровные части. Возбуждение удивительно сладкое вместо привычной разъёбывающей остроты, которая как на пику нанизывала и с силой тащила вперёд с неутомимой жаждой, сходящего с ума от всплеска гормонов тела. Возбуждение тягучее, каждое нервное окончание вибрирует, растекается импульсами по чувствительным точкам. Я честно, а главное — в одиночестве, пытаюсь уснуть, но вместо успокоения и передышки от томной прожарки бушующих гормонов ко мне в сон прокрадывается — ожидаемо — неожиданный гость с его светлой кожей, расписанной чернилами. Никаких вам чувственных прогибов, округлости бёдер и задницы, нет броской изящности запястий или утончённости черт, что сделала бы его в моих глазах возвышенным и мягким. Он красив по-мужски, его с девушкой язык не повернётся сравнивать, каждый дюйм тела, каждая черта заострённого лица, как и цепкость взгляда — в голос орут о его принадлежности к одному со мной полу. Но, дьявол… кажется, именно это как раз так сильно и цепляет. Настырно, властно держит за горло. Не отмахнуться от него, никак, совсем не выходит. Не отстраниться — тянет лишь ближе, а расстояние становится попросту условным. Не прогнать из подкорки его навязчивый образ — он под веками выгравирован на роговице, он давно поселился в провалах зрачков, внутрь проник и захватил контроль над мыслями. Не сморгнуть наваждение, его голос с различными интонациями звучит на периферии. И альфа мне в этом не помогает, альфе намного хуже моего, он потерял стабильность. И как бы ни было печально, во снах я позволяю себе сдаться. В этих снах власть надо мной в его руках. Там он меня поглощает. По дюймам. Целиком. Проглатывает, не пережёвывая, теми самыми нежными цветочными губами, что, словно маяк в темноте, привлекают. И быть мотыльком — что на него срывается и к мерцающему свету стремится — не страшно. Желанно. Во взбудораженном подсознании, когда не понимаешь толком, где явь, а где печальная реальность — Лиама много. Несколько бесконечно-долгих ночей толком и не сплю — валяюсь в полубреду, увязнув в густоте мыслеобразов и яркости воображаемых картин. Пока в стае ни в чём себе не отказывают и наслаждаются гоном волки, громко воя на луну, трахаясь и разнося коммуну с довольным рыком — провожу время в постели. Один. Тело, приученное, не привыкшее к подобному времяпрепровождению, скованное химической удавкой, не понимает, как реагировать, то окуная в концентрированное возбуждение, то отключая, тупо отрубая от реальности, делая веки свинцовыми и неподъёмными. В моей фатально заполненной им голове лишь он. Лиам улыбающийся. Лиам смеющийся. Лиам с яркими голубыми глазами, с тёмной отчётливой кромкой радужки, с чернильной точкой зрачка, который — пока он на меня так пристально и по-особенному смотрит — начинает расползаться, шириться, растекаться и втягивает в себя словно в безразмерное глубокое нечто, а я как под гипнозом, не в силах отвернуться и прервать этот плотный контакт. Лиам с его длинными пальцами, что утопают в моей отросшей шевелюре. Лиам с горячими комьями дыхания, что срываются с его сводящих меня с ума губ, когда сам сокращает расстояние, не в силах удержаться. Лиам, прошитый таким очевидным желанием, возбуждённый и горячий, жмущийся ближе, распластывающий под собой, вжимающий во взмокшие простыни. Лиам, который не пытается седлать мои бёдра, как я привык. Он, уверенный в своих действиях, он, прущий напролом, он голодный и требующий. Во снах Лиама так много, что, выныривая из них, расфокусировано ищу его в комнате глазами и лишь потом понимаю: то, что внутри моего судорожно пытающегося справиться с гоном разума, и то, что в реальности — противоположные по наполнению вещи. И это оказывается разочаровывающим. Но вместе с тем приносящим облегчение. Значит я ещё не растерял себя окончательно. Я боюсь его пробовать. Вот так, лёжа ночью, глядя в окно, не задёрнутое занавеской, рассматривая диск неполной луны, признаюсь себе в том, что боюсь его пробовать. Панически. Те два эпизода, когда его губы были в предельной близости, сидят внутри отравленными, но вместе с тем прекрасными стрелами. Я много раз возвращался в те томительные минуты, вспоминал каждое слетевшее слово, каждый взгляд, каждую микрореакцию. И постоянно врезался в чёртову правду: я боюсь, я в ужасе от того, что стоит лишь мне его попробовать — навсегда откажусь от чего-то другого. Поцеловать Лиама, как попробовать домашние пироги, где много вкусной начинки из сочной оленины с любимыми специями. Вкусить обжигающе горячими, хрустящими и сочащимися соком, чувствуя, как затапливает рецепторы, что бьются в экстазе, мычать от удовольствия и закатывать глаза от кайфа. А после пойти в ближайший магазин уценок и взять замороженную коробку по акции. Две по цене одной, с курицей и сыром. Полусъедобное дерьмо, которое кажется вполне вменяемым, пока не попробуешь оленину со специями. После оленины всё становится не то, не так и не тем. Возвращаться к чёртовой курице больше нет никакого желания. Она превращается в недотягивающий заменитель. Омерзительный и вызывающий лишь отторжение и тошноту. Поцелуй с Лиамом не еда, а будь он ей, стало бы проще. Возможно, тогда я бы попробовал, понял, что это вкусно, но на любителя, и стоит употреблять сильно дозированно и по праздникам. Этакий деликатес, но на постоянной основе подобным увлекаться лишнее. Возможно, тогда голод не нарастал бы, сплетаясь с волчьими ощущениями и эмоциями. Не вело так от близости, не стоял бы фантомно в носу запах, который не вытравить. Не возбуждало бы малейшее касание до ломоты в яйцах. И ведь давно познал прелести хорошей ебли. Трахался много и долго, но тело реагировало не на мимолетную ласку, не на сорвавшееся с губ дыхание напротив, а на активную стимуляцию. Когда член сжимали умелые горячие пальцы, или по нему скользил влажный юркий язык, чтобы после позволить погрузиться в сочно-текущую вагину и растрахать её, позднее повязав. Всё было знакомо и без особых изысков. Утолённый голод тела и ничего кроме. Никаких лишних эмоций. А тут всё концентрируется в голове. Я Лиама даже толком не касался, только видел много раз, как плавно двигаются его бёдра. Только случайно попробовал солоноватые терпкие капли. Только погладил длинные пальцы, тот маленький шрамик, и этот фрагмент не выбросить из памяти. Только ощутил его близость, когда глаза в глаза, когда в шаге от падения, когда дрожь скользит внутри по каждому органу. И если уж откровенно, моя хвалённая в прошлом выдержка в сексе с ним явно полетит в пизду, так до основного блюда и не добравшись. Потому что чем дальше я уплываю разгорячённым и отчаянным в густую — словно патока — фантазию, тем более явно понимаю, что скорее всего кончу просто от ласк. Просто касаясь его тела, чувствуя под языком дрожь. Я обкончаюсь от эмоций, от накала, от неудержимой жажды, от кайфа, которым накроет от самого факта, что это и вправду происходит. Вправду с ним. Не приснилось. Не привиделось. Не почудилось. Реальность — не сон. Поцеловать его в эту самую секунду очень хочется. До безумия. Вылизать розовые губы, пробовать их как нежнейший сливочный десерт, сосать поочерёдно, стонать в приоткрывшийся влажный от слюны рот, трахать языком, скользя по щекам, скользя по гладкой эмали и дуреть от его вкуса и взаимности. Поцеловать его хочется так блядски сильно, что у меня от нарисовавшейся картинки стоит до боли. Член ноет и подёргивается, вязко течёт с головки. Гон может и приглушён, но я всё ещё ни с кем не трахался, яйца ломит, они словно увеличились в размере и набухли. Член просится, тяжело налившись, головка пульсирует, потемнев от прилившей крови. Поцеловать бы его… Дьявол. Как же нужно сейчас. Как же тянет невыносимо. Оказавшийся на свободе член тяжело приподнимается от каждой горячей, сладкой, вкусной, красочной и желанной до нереального сильно картинки, гордо покачивается. А это ещё один сомнительный плюс моего тела, ибо Великая Мать меня в этом плане с излишком наградила. Волчицы, которых я покрывал и вязал, никогда не жаловались, но их натруженные вагины всегда выглядели покрасневшими и порой едва ли не истерзанными, с трудом сокращаясь. Мне достался увесистый хуй, что в глотку ни одной девушке не вошёл, тупо упираясь в горло и не протискиваясь из-за толщины ствола. К сожалению. Поцеловать бы. Испить бы томность стонов с красивых губ, посмотреть в его глаза, видя, как они подёрнуты дымкой желания. А после хрипеть словно придушено, когда опустится на колени и начнёт сосать мне… Дьявол. В голове снова мутнеет, а реальность раскачивается, расчерченная алыми линиями, пульсирует магической сеткой. Уши закладывает до самого мозга, а в горле затором встаёт ком. Не протолкнуть. Поцеловать бы его… Только в доступе лишь собственные руки. И рот. Сосать себе я научился ещё подростком. Когда понял, что влечёт к собственному полу, однако ничей член я никогда в рот не возьму. Ломало страшно, навязчивые мысли, порочные желания, требовательные, грязные, наводняли голову. Тёмные, такие горячие, запретные картинки сводили с ума, и я решился. Себе ведь не считается? Себе же это не кому-то левому. Это совершенно другое. Особенно если учесть, что трахаться в тот первый гон так сильно хотелось, что меня выгибало, но не было варианта кого-то найти. Ибо был мал, подходящих мне по возрасту волчиц не водилось рядом, Лейле тогда было сильно меньше. Она младше меня на несколько лет. Мне было пятнадцать. Пара месяцев до шестнадцати, и в ту ночь я заперся в комнате, гладил свой член, дрочил, обеими руками обхватив ствол, прокусив до крови губы, мычал и глаза закатывал, но было мало. Слишком мало. А головка блестела глянцево, головка влажная от слюны и смазки выглядела просто пиздец маняще. Я как сейчас помню первый несмелый мазок языком по мокрой ладони, как собственную терпкость вкуса пробовал. А после ещё раз облизал, ещё и ещё, обсасывал пальцы и понял, что лишь от этого почти кончил, осталось лишь пару раз по стволу провести, и сперма окропила моё тело. А я цеплял капли пальцами и пробовал-пробовал-пробовал. Заводило запретностью. Запредельностью. Ощущением, насколько это извращённое, грязное удовольствие. Моя порочная тайна. Мой мерзкий, но вместе с тем — возбуждающий секрет. Я помню, как не опадала эрекция, как проваривало в лихорадке, как дрожали руки, как склонился к своему члену, как сгибались позвонки едва ли не до хруста. Как губы коснулись головки несмело, а после — с жадностью обхватили. Я сосал как одержимый. Сосал и кончал на собственный язык, кажется, трижды. Не в силах остановиться, с мокрым от спермы лицом, продолжал одержимо лизать свой член, скользя обеими руками по стволу. Вбирал так глубоко, как только позволяла гибкость моего тела, благодарил Великую Мать, что одарила размерами, позволяющими это делать, и сгорал сразу же от стыда. Я сосал как сумасшедший, из глаз непрерывно капали слезы, тянуло вязко из носа, слюна и сперма стекали по стволу. Губы пощипывало, уголки надорвались и воспалились. Я сосал тогда, как безумец. Сосал и дрочил всю первую ночь, а потом меня рвало, тошнило, мутило, кромсало от боли, от ненависти к собственным мыслям и желаниям. Свой первым гон я могу ознаменовать моментом острого, болезненного самопознания, открытий и запоминающегося опыта. В последующем я нечасто, но повторял это. Секс с живым человеком мне понравился, казалось, что лекарство найдено. Но я всё равно стабильно находил себя с собственным членом между плотно сжатых губ и закатывал глаза от кайфа. И в какой-то момент перестало быть стыдно, что, когда сосёт кто-то другой мне немного менее остро. Вероятно, потому что доставлять себе удовольствие я знал — как и более того умел. И вот он я, в свои двадцать шесть, после собачьей таблетки, измученный гоном, с ярчайшими желаниями, более чем красноречивыми и говорящими, смотрю на собственный член и, не сомневаясь, склоняюсь снова. Сосать себе в пятнадцать и спустя одиннадцать лет — разные вещи. Тогда меня в моменте открытия, что вот так тоже можно, разъёбывало просто пиздец. Сейчас же удовольствие острое, накрывающее, втягивающее, концентрированное и без ненужных сожалений. Я представляю, что это не мои губы растягиваются вокруг багровой головки. Что это не мой язык ласкает уздечку, не мой… ныряет в дырочку уретры, растрахивая её и вычерпывая солоноватую вязкую смазку предэякулята. А под закрытыми веками яркими вспышками нереальные картинки. Нереально возбуждающие. Я представляю не свой член. А ровный, светлый, чуть изогнутый вверх, гордо смотрящий и словно заострённый. Аккуратный, блестящий от смазки, окружённый минимальной щетиной и с небольшой мошонкой. Его выпуклые зеленоватые вены, что хорошо просматривались. Тонкую кожицу крайней плоти, что в идеальном скольжении казалась пиздец, насколько вкусной, её хотелось всосать в рот, слегка сжать зубами, просунуть язык под неё и полизать головку по кругу. Я представляю, как он цепляется дрожащей рукой за мои волосы, стискивает непослушными пальцами, тянет к себе ближе за затылок, двигает плавно бёдрами и стонет как никогда громко и отчаянно. Я представляю, как не справляется с собой, вгоняет мне член в глотку, а я давлюсь им, и слюна по губам стекает, пока меня сокращает всем телом, как срабатывает рефлекс, и спазмирует горло, но он так близок к оргазму, что это лишь подгоняет ближе к краю. Представляю, как в последний момент выскальзывает изо рта и разбрызгивает сперму по всему моему лицу, размазывает по губам, заставляет начисто его вылизать. А потом притягивает к себе, целует мокро и глубоко, целует и язык мой губами ловит, целует и шепчет: «моя голодная псина», а у меня вместо протеста вдоль загривка дрожь скользит. Потому что да. Для него я готов ею стать. Уже сейчас волк довольно урчит в согласии, волк моей фантазии вторит, волк тоскует, и вся его суть к Лиаму тянется невыносимо. Я представляю многое, но ровно в каждом порнографическом фрагменте, что рождается благодаря разбушевавшемуся воображению, он. Стонущий, напирающий, распластанный подо мной и получающий удовольствие. Позволяющий взять себя. Накрывающий собой, сжирающий меня по кускам, оставляющий яркие следы на коже. Полосующий мои лопатки, с силой впивающийся ногтями, разрезающий ими до крови. Метящий засосами, вылизывающий мою шею, обсасывающий соски. Я отпускаю себя, признаюсь откровенно себе же, что сопротивление уже порядком утомило. Да, это случилось. Да, я въебался в мужчину. Да, за это меня могут прикончить. Да, между нами не было вообще ничего, вероятно, в реальности никогда и не будет, но казнить себя за собственные желания и проснувшуюся жажду не хочу. Я могу это делать, но не стану. Жизнь и без того слишком сложная в своей простоте. Всё кажется предопределённым. Казалось. В итоге одно-единственное событие переворачивает с ног на голову весь устоявшийся быт. Не должно было быть никаких открытий. Никаких глобальных перемен. А в итоге я отравлен, и это отравление смертоноснее и страшнее, чем обжигающим и плавящим изнутри вены серебром. Это острое желание порубило меня на куски. Мы никуда не зашли вообще. Я удержался и не позволил себе испить его вкуса. Но меня уже уничтожает, и я с ужасом — и чёртовым предвкушением — представляю, что будет, если всё же начатое закончу. Я бы хотел, чтобы это чувство как сросшийся перелом само себя изжило. Но Лиам как глубокая аконитовая язва, как засушенный цветок, что оказался глубоко в грудине, вонзён прямо в сердце, прошивая и меня и альфу насквозь. И теперь от этого прекрасного убийственного, токсичного цветка начинает, оплавляясь, страдать и покрываться ожогами пульсирующая кровью и болью плоть. Я бы хотел, чтобы это было предотвратимо. Чтобы я был предупреждён. Чтобы в итоге это не принесло мне погибели, но что-то подсказывает — что-то сидящее глубоко внутри — что так, как прежде, уже ничего не будет. Рубеж пересечён. Черту я переступил. Всё же не смог удержаться. Быть может, с ним и не было иного варианта? Быть может, если бы не моя почти смерть, то мы бы столкнулись после? При иных обстоятельствах? С иной степенью погружения? Быть может, если бы я дозировано Лиама получал, а не той ударной месячной дозой, изолированный в его квартире, пропитанной концентрированным запахом, то метаморфозы были бы более мягкие? Быть может, тогда я бы сумел успеть закрыться и не пропустить внутрь? Или, наоборот, каждым этапом насладился бы в полную силу? А так меня словно вышвырнуло из устоявшегося привычного быта. Вышвырнуло из тёплого, сухого леса, тихого и уютного — прямиком под ливень, что стоит непроглядной стеной. Вышвырнуло на дорогу, в центр гущи, туда, где непрерывное движение, и шаг в любую из сторон грозит смертью. Вышвырнуло из спокойствия, почти летаргии в ненормальную, непривычную, подвергающую риску активность. Ничего нового не предусматривалось. Хотелось просто выжить. И кажется Великая Мать, решив исполнить мою просьбу, откликнувшись на мольбу, сама не поняла, что сотворила. Я должен был род продолжить, Блэк в пятом поколении, Кайден от Кайдена, альфа с сильной кровью, неправильно-правильный, но хранящаяся во мне сила обязана была быть передана. Так принято. Теперь же при мысли о том, чтобы волчицу покрыть и ждать рождения своего сына или дочери, строить для нас дом и становиться отцом — у меня такой силы отторжение внутри возникает, словно я изменяю тому, кто знать не знает о зародившихся чувствах. Волчья ненормальная, глупая верность. Альфе всё равно, что мы не вместе. Ему похуй, что ничего не решено. Ему насрать, буквально насрать — он сделал выбор. Выбор волк делает — чаще всего, если не считать уникальных случаев — один-единственный раз. И мнения своего волк не изменит. Гон проходит как никогда спокойно. Даже стабильно. Это время было мне нужно, чтобы более-менее разобраться в себе, встретиться лицом к лицу с чувством, что просочилось вглубь и осело, сплело мою сущность воедино, объединило обратно с волком, установив между нами хрупкий, но мир, и гармонию. Я много охочусь. В одиночестве. Загоняя животных помельче, притаскивая матери кроликов, которых она вымачивает, вялит или варит в огромной кастрюле, делая рагу. Я много размышляю о том, что было бы, признайся я ей, что помимо голубых глаз, иного цвета шерсти, ещё и с неправильной для нашего вида червоточиной? Порицаемый, без логичных для этого причин, стал бы презираем, а, вероятно, и вовсе убит за то, что контролировать невозможно. Мы ведь не отвечаем за вложенную внутрь особую программу. Мы не можем быть виноваты в сделанном Великой Матерью-природой за нас выборе. Сопротивляться можно долгие годы, и, может быть, кому-то удаётся всё-таки вытащить счастливый билет, и тень, что всегда стоит рядом со светом внутри, никогда так и не даёт о себе знать. Сидит как заноза, но не воспаляется и не мешает. Мне так сильно не повезло. Моя тень проявилась слишком неожиданно, а после и вовсе закрыла собой всё. Стремительно поглощая свет, в который я верил. Верил зря. Я много охочусь. Много думаю. Смиряюсь. Принимая как факт, что против альфы пойти не сумею, этим лишь себя раздроблю на две составные части, в итоге окончательно сойдя с ума. Это не просто влюблённость, каких у человека за жизнь или банально за период взросления и молодости, могут быть десятки. Волк в этом сильно отличается от людей, он выбирает разово. А после либо доживает свой век в одиночестве, либо просто позволяет кому-то быть рядом. Я много охочусь. На собственные мыслеобразы, пытаясь выцепить ярчайшие из картин, и оставаясь наедине с самим собой, прекращаю сдерживаться и так яростно, словно мне снова пятнадцать, дрочу. На него. На нас с ним. Много. Долго. До изнеможения. Пока не засыпаю в разворошенной кровати, вставая засветло и снова глядя в потолок. Совершенно бездумно. Стив наблюдает за моими потугами справиться с собственным телом и разумом недолго. Для него это ровно также — как и для меня — быстро становится утомительным. Кайлу всегда было плевать на состояние других, он чрезмерно на себе зациклен, в попытках достичь необходимого — по его мнению — уровня, свято веря, что тогда он вдруг начнет выделяться на фоне более чем двух сотен бет в стае. Ему это важно. Намного больше, чем метания старшего брата или безвольной матери, что оказывается всерьёз расстроена, что в этом году, пока у каждого волка был февральско-мартовский гон — не пришла течка, и её вообще не покрыли. А мне бы проявить сочувствие, ибо таких волчиц априори списывают, и доживать им свой век в одиночестве. Но сочувствие к ней не просыпается. Скорее приходит облегчение, что череда странных, а в чём-то и вовсе омерзительных ситуаций, будет закончена. Как и её провальные попытки устроить личную жизнь вместо того, чтобы обратить внимание на выросших сыновей. Стив наблюдает, а после интересуется, как так вышло, что я перетерпел гон. Один. Не пошёл ни к Лейле, ни к кому-то ещё, ведь обычно оборотень на стенку лезет в эти две-три недели, мозги выключаются, гормоны затапливают к хренам, думать о чём-то — кроме еды и ебли — не получается. Ты охотишься. Жрёшь то, что словил. Снова трахаешься. Никакого разнообразия. Разнообразия во время гона у волка нет. Одни лишь инстинкты и голод, невыносимый голод, сокрушительный. Некоторые умудряются толком не спать вообще. Волчицам чуть сложнее, ну или проще, тут смотря с какой стороны на это посмотреть. Ей не приходится загонять на охоте жертву, она просто красиво бегает поблизости моральной поддержкой, готовая восхищаться и в любой из моментов подставиться, источая сладкий аромат текущей из неё смазки. Стив наблюдает. Но Стив лишь наблюдать не умеет — и когда получает ответ на ранее заданный вопрос — начинает истерически ржать. — Собачья таблетка? Серьёзно? — сверкает золотистыми искрами в тёмном взгляде, рассматривает меня, как диковинку. — И как? Теперь не брезгуешь? Или после того, как у собачника своего пожил месяц и пожрал сухого корма, вдруг проникся? И чем хоть тебя кормила твоя любовь новоиспечённая? Purina? Blue Buffalo? Beneful? Pedigree? Pro Plan? Royal Canin? — А ты, я смотрю, знаток. Какой у тебя любимый? — Придурок, блять. Стоит стебётся, пусть я и понимаю, что это защитная реакция, и ему слегка дико от перемен в моём поведении. Всегда стабильный и отчасти похуистичный, ебущий всех сильно и много, как чёрным юмором и сарказмом, так и в прямом смысле этого слова, нагибая наших девочек, не гнушаясь этого делать, не строя из себя святую невинность. И тут вдруг… я в гон — а это событие разовое в году — запираюсь один и изолируюсь. Теперь ещё и признаюсь, что мне частично помогла волшебная собачья, чёрт бы его побрал, таблетка. Комично? Уссаться можно, насколько. Только не мне. Ему. — Свежая лосятина и оленина, о чём ты в курсе. На крайний случай баран или кролик. — Сухой или влажный? — Спрашиваю язвительно, а он всё ещё посмеивается и довольно скалится удлинёнными клыками. — Натрахался? Волчат ждать до осени или снова «не в этот раз, Эм-с»? — Прекрасно знаю, как мгновенно вырубить его режим чрезмерного веселья. — Средней прожарки. На костре желательно, но не критично, если на сковородке. Какие волчата, Кай? У нас в прошлую её течку не вышло. Между ними, в обычные циклы, тоже. Подозреваю, что пока мой волк её не примет, ничего нам не светит. А природа, что ты и сам знаешь, не ошибается. — Поэтому у меня не будет волчат. Никогда. Великая Мать так решила. Наградив и внешним отличием, и особенными вкусами. — Ещё скажи, что это она тебя подтолкнула к обочине или его заставила ехать по той самой дороге, чтобы взглядом упереться в полудохлого волка, — не скрывая скепсиса, произносит. Открывает бутылку пива, стащив его из моего холодильника, отпивает пару глотков, упав в кресло, и смотрит на меня в ожидании, как будто я обязан ему рассказать свежие новости. А новостей нет. Совсем. Я в информационном вакууме, помимо гона не происходило ничего. Морин притихли, срываясь в лес на охоту и стопроцентно на год вперед натрахиваясь, пока позволяют себя покрывать волчицы. В ближайшее время они будут как никогда спокойные и стабильные; вкупе с воздействием на них собственного отца после двойного проёба, трио долбоёбов должно отъебаться. Но с ними предугадывать и прогнозировать глупо. Ибо безмозглые, а у безмозглых всегда всё через задницу. Хотя… я вот вроде не грешу слабоумием, а через жопу в последнее время и у меня. Увы. — Что делать будешь, придумал? Может, к шаманам сходишь? Сейчас самое удачное время для прогноза на год. — Чтобы они увидели, что альфа сделал выбор? Или сразу, кого конкретно он выбрал? Если ты вдруг забыл, то у нас глубоко консервативное, живущее старыми законами общество, которое просто не примет подобного выбора. Даже от сильного альфы. Особенно от него. В итоге я просто подпишу себе смертный приговор, или — ещё хуже — меня там на месте и уебут. — Курук? Чем? Посохом? По крайней мере, ты и вправду узнаешь: собачник — твоя судьба или временное явление. Если это просто заскок волка, и ты неожиданно запал, то побалуешься и отпустит. А если нет… — То мне пиздец, — за него заканчиваю. — Сильвиан советовал уходить, потому что, даже при его правлении, мира я не могу достичь с многими, не получается. А при смене вожака станет ещё хуже. — Только если ты не станешь им. — Это невозможно, — фыркаю, бросив на него острый взгляд. — Ни разу за всю историю оборотней, начиная с первого, не было вождя альфы с голубыми глазами. Ни единого раза, Стив. Главным и самым сильным, показывающим лицо своей стаи, должен быть альфа, у которого чистая линия, чистая кровь, идеальный экземпляр собственной стаи. Точка. — Ты же знаешь, что в каждой коммуне свои законы. Самые жестокие в Арктике. Они же вбили себе в голову, что раз шерсть у них белая, то и поступки, и помыслы должны быть бескомпромиссно правильные. Ни шагу в сторону. Одни из стай, едва ли не единственные, кто не делит ложе с рецессивными, у себя же их внутри общины не держит, отправляя жить к людям. Они изолированы, выносливы, и пугают, если честно. Сильно пугают. А мы чёрные. В их глазах мы грешная порода и порочная. Однако там ты был бы больше своим, чем мы все. У тебя шерсть светлая. — Трехцветная, что имеет разницу и кричит опять же о том, что во мне нет чистоты крови. А они только чистокровных к себе принимают, и то, за редким исключением. — Разминаю шею, хрустнув позвонками и широко зеваю. — Какой смысл в этом разговоре? К шаману я не пойду. — Ссышь, когда страшно? Или правды боишься? Неужели сжимается очко, что твой Лиа-а-ам может оказаться просто пустышкой и сквозняком? Был и сплыл, а ты тут себе напридумывал, что судьбу и любовь всей своей жизни обнаружил. Вот так внезапно. Почти сдох и оп — волшебный хуй нарисовался. Я в такое не верю, Кай. Ни в роковые встречи, дружище, ни в предназначение одного человека другому. Волк выбирает, чуя силу и родство зверя, волка цепляет что-то непонятное нам всем, необъяснимое, просто выщёлкивает на раз и всё, — щелкает картинно пальцами, снова отпивает пива, облизывается и на меня смотрит. — Какой смысл — сходить с ума от догадок, если можно просто пойти и всё узнать, а? — Ненужный риск, и без того затишье почти пугающее. Морин не высовываются только лишь потому, что им хвосты прижали их же проёбами. Сильвиан может сыновей и любит, но не сумеет перед всей стаей, а то и не только нашей защитить. А уроды переступили черту. — Черту переступаешь и ты, если думать о законах, — резонно. — Я пока что не сделал вообще ничего. Между нами пока что ничего не было. — Это всё начинается здесь, — стучит по своему виску. — Потом проникает сюда, — касается пальцем середины груди. — Заканчивается уже очевидным. — Указывает на ширинку. — Иногда третий и второй вариант меняются местами. И сразу ты трахаешь — потом западаешь. Но в любом из случаев, каждый проступок, грех, решение, что угодно, начинается в голове. Ты уже согрешил, потому что твой альфа его выбрал и захотел. А значит, остальное — просто дело времени. Неизбежность. Ты можешь ему сопротивляться, ты можешь даже на компромисс какой-то пойти, на уговоры и прочее. Можешь искать пути отступления, но это бесполезно. — Откуда тебе знать? Твой волк не выбирал никого вообще. За двадцать семь лет ни единого раза. А у вас с Эм вроде стабильность, а вроде и нет ничего. Не получается. — Думал о том, чтобы уйти? — Нет. Надо бы, но нет. Я люблю наш лес. — Ты больше нигде и не был, может мой волк никого и не выбирал, но ты других лесов не знаешь. Возможно, есть тот, который станет тебе настоящим домом. Заберёшь своего рыцаря, увезёшь подальше к более новым стаям, обоснуетесь и заживёте. Здесь будущего у тебя нет. Варианта, что волк найдёт внезапно замену, не существует, если это всё не баловство, а именно выбор. — А хотелось бы, — хмыкаю невесело. — А хотелось бы, — задумчиво тянет, гипнотизируя почти опустевшую бутылку. — Пойдём к шаману, я тоже хочу поговорить, вдруг что-то новое скажет. В прошлый цикл он советовал подождать и вообще ничего не предпринимать, отдаться течению времени, сказал, что Великая Мать уже выбрала мне пару, осталось лишь пройти отмеренный путь навстречу ей. Классическая сумбурщина, как хочешь, так и понимай, а следовать обязан. — Мне он вообще ничего не сказал. Может, если бы не Лиам, я бы не дожил до гона, а ты знаешь, что о смерти они ничего не говорят вообще. Так что это случайность, а не предопределённое кем-то или чем-то событие. — Наверное. — Наверное, — ровно с таким же сомнением в голосе повторяю за ним. Вообще, по-хорошему, сходить следует. Просто чтобы уничтожить последние сомнения. Или, наоборот, их породить. Но в моей ситуации лучше иметь как можно больше информации, чем не иметь вообще. В конце концов, если шаман будет выглядеть слишком красноречиво, я успею убраться подальше. Мне нечего брать с собой, сбережений нет, ценностей — тоже, брат не рванёт следом в пустоту, мать звать не стану. Как и Стива. Поэтому попробовать раствориться, свалить куда глаза глядят и надеяться, что Великая Мать мне благоволит — единственный вариант в критической ситуации. Сваливать сейчас не хотелось бы. Слишком много неопределённости во всём. Да и о каком планировании может идти речь, когда мы с Лиамом разговаривали-то всего пару раз? Тот месяц, когда я был волком, для него не берётся в расчёт. Для меня же… Это другое, просто другое. Тем более альфа выбрал, и я выбрал, скрипя душой, что не означает, что меня автоматически выберут в ответ. Ему это всё может быть просто не нужно. И тогда рефлексия, ломка, тоска, попытки найти правильные решения, продумывать стратегию и прочее — не имеет смысла. Тебе нужно не к шаману, а к Лиаму идти. Напоминает о себе альфа, и я с ним в кои-то веки, без пререканий, согласен. Этот вариант мне сильно ближе, чем остальные. В городе появиться следует, поблагодарить за лекарство, узнать на всякий случай название на будущее, кто знает, где мы оба будем через год, и выдастся ли возможность снова попросить препарат. С Лиамом встретиться надо бы. Как минимум, чтобы посмотреть, как много изменилось. Что будут его глаза транслировать. Сожаление, что тогда ничего так и не случилось? Или облегчение, что усугубления ситуации не произошло, и он не думал о встрече, она была ему без нужды? Возможно, в его постели побывали ещё пара-тройка женщин, а, может, и парочка мужчин. Возможно, он уже вычеркнул меня как недоразумение, а я буду навязываться. Возможно многое, но увидеть его хочется. Безумно. Если закрыть глаза и сделать вид, что всё это время я невыносимо сильно по нему скучал, много думал и внутри успело вызреть что-то слишком неубиваемое, я тупо дошёл до кондиции. Тосковал не один лишь волк. Не только ему было хреново вдали. Я с ним разделил эту ношу. Целиком. Тоскуя и скучая по Лиаму. Очень.