Нейромедиатором по струнам души

Не уверен, что когда-либо был в более разобранном состоянии, чем сейчас. Нестабильность альфы — становится моей нестабильностью. Спонтанные обращения, как когда-то, ещё в подростковом возрасте, утомляют. Многократные попытки сбежать от проблем в лес ситуацию не улучшают. Как бы далеко я не забирался в самые дикие зоны, злясь на альфу, что упорно молчит, внутри полный пиздец. И лишь одно радует — срываться в Сквамиш волк даже не пытается. Нервы сдают, виски постоянно выламывает, как ни остужаю кипящую голову в холодной речной воде. Облюбованный мной ещё в детстве водопад больше не привлекает своей красотой. Меня, похоже, теперь ничто не способно привлечь. Как ничто и не отвлекает от навязчивых мыслей. И ещё более навязчивых образов. Состояние отвратительное. Волк тоскует, в полной мере осознав совершённую ошибку. В то время как я борюсь с печальной истиной, что проиграл, так толком бороться и не начав. С чувствами. Что вопреки протесту и логике начинают проявляться внутри, как свежие фотоснимки. Меня тянет к Лиаму. Так сильно к нему тянет, что ровно каждый день, всю сраную неделю, я срываюсь подальше от людей и наворачиваю круги в попытке разобраться с тем, как действовать дальше. Не успевает солнце встать — иду на работу, где заёбываю себя физическими нагрузками до седьмого пота, чтобы сразу же после — отмокать дома в душе и уходить в лес. Я потерян. В дисгармонии и с альфой, и с самим собой. Моя сущность впервые настолько серьёзно расходится на две составные части. Я раздроблен. Единства с волком не выходит достичь, разве что в моменты молчаливой охоты. Стив даже не пытается вмешиваться, пусть и постоянно наблюдает. Брату, как и всегда, похуй, мать глубоко в себе. Лейла не лезет в душу. Великая троица долбоёбов Морин не отсвечивает. После моего повторного разговора с вожаком, где я резко и прямо сказал, что меня это всё заебало, и если прежде я предупреждал о том, что вот-вот будет последняя капля, и моей выдержке придет пиздец — сейчас тупо ставлю перед фактом: если они повторят подобное ещё хотя бы раз — об этом узнают все в стае. Точка. Не помогут тут хитрости с нанесением сыворотки на собственные конечности. Не поможет уже ничего. Они используют серебро с аконитом ради собственного преимущества и против своего же вида. Непозволительное дерьмо. И Сильвиан понимает. Конечно, он понимает. Поэтому я не удивляюсь тому, что его сыновья теперь проходят мимо, молча сверкая исподлобья глазами, но без демонстративных провокаций, к которым я успел привыкнуть за столько лет. Нет попыток столкновений, нет язвительно брошенных с рычанием фраз, нет откровенных доёбов. Ничего нет. И это — хотя бы это — радует. Я обещал Лиаму, что вернусь за своими вещами, но от одной лишь мысли, что снова окажусь рядом, выгибает и бросает в трусливую дрожь. Он ничего мне не сделал, но я начинаю его бояться, как дьявола, что оплёл мой разум тонкими кровавыми нитями, отравил незнакомым чувством, каким-то образом умудрился завладеть и моей человеческой сутью, приручив играючи непреклонного альфу. Околдовал всё моё существо. И не будь я уверен в его рецессивности, начал бы утверждать, что место его в ряду тёмных сущностей, что питаются то ли эмоциями чужими, то ли низменными желаниями, вычленяя и бросая в лицо с превосходством. Лиам — запретный плод. Сладчайший. Влекущий. Манящий с невероятной силой. Заставляющий от нестерпимой жажды — впиться в него губами, зубами и пальцами — с ума сходить, от первобытной жажды сожрать, присвоить, поглотить целиком. И это страшно. Терять контроль над собой — страшно. Терять контроль над мыслями — страшно. Терять контроль над чувствами — страшно. Страшно и дико. А когда альфа помешан в разы больше и нихуя не помощник — страшно вдвойне. Я ошибся в тот момент, когда допустил мысль, что меня обошло стороной это стихийное чувство. Я ошибся, насмехаясь над слабостью альфы, подъёбывая на тему того, что, когда ты ломаешься под весом его эмоций и позволяешь себя подчинить, перестаёшь принадлежать себе же и становишься месивом, шавкой, прирученной псиной. Он не спорил. Пусть к подобной грубости и не привык. Теперь же я, вместо того чтобы радоваться охоте, сливаться с лесом, дышать с ним в унисон с неудовольствием осознаю, что в жизни… Дьявол… В жизни меняется ёбаный смысл. Нарисованные прежде картинки какого-никакого будущего становятся смазанными и нечёткими, словно вредные волчата потоптались по рисунку на песке. Размели пушистыми хвостами, оставили кучу следов, изменив до неузнаваемости, а после и вовсе уничтожили. У меня такое переосмысление начинается, абсолютная переоценка и смена приоритетов, что из приятного спасителя Лиам вдруг становится кем-то чрезмерно важным, а остальное на его фоне кажется пугающе посредственным, несущественным и незначительным. Я наивно верил, что раз не накрыло — вот так, чтобы до безумия и ломки — ни разу за двадцать шесть лет, то уже и не придушит. Череда незначительных, маловесных влюблённостей, что появлялись с юношества, увлечённость Лейлой, вспыхивающие мимолётные симпатии, похоть и бушующие гормоны — мышиный писк в сравнении с тем, каким концентратом накрывает, стоит лишь мне впустить в себя эмоции альфы, который от вины и тоски сгорает изнутри. Моя звериная суть в огне. Дьявол… Он бьётся в агонии. И зациклен до такой степени, что в моих глазах больше не хищник, не сильнейший — существо без амбиций, стремлений и чёртовой гордости. Всё, что его наполняет, всё, что осталось — лишь набатом хуярящее «Лиам-Лиам-Лиам» и череда картинок, как в цветном калейдоскопе острых осколков стекла — что, ослепляя — переливаются. Раньше у него были только воспоминания о запахе, проницательном, умном взгляде красивых голубых глаз. О ровных линиях, абсолютно уникальных, неповторимых чертах лица и цветочных нежных губах, которых хотелось коснуться с особым трепетом, как хрупких лепестков сакуры. Теперь у него есть несколько моментов разной степени поглощённости и погружения, в которых он упорно и с максимальной самоотдачей топится, бесконечно прокручивая эти фрагменты, зацикливая и сводя нас обоих с ума. Тёплые длинные пальцы, от воспоминаний о которых у меня особенно колкие мурашки скользят по загривку. Этот блядский крошечный шрам. Рядом со складкой кожи. На самом изгибе. Дьявол его разбери. Горячее дыхание совсем рядом, облизанные, чертовски готовые, влажные приоткрывшиеся губы, и такой правильный, необходимый поворот головы, чтобы принять поцелуй. Чтобы со старта глубоко, язык к языку и до самой глотки. Блять. Вспоминает не только альфа — вспоминаю я. И, чёрт бы его побрал, смакую. Это оглушает. Оглушает нас обоих, волка и вовсе в разы сильнее, чем густые капли выплёскивающегося удовольствия, что попали на морду. Его в разы сильнее сводят с ума несмелые касания, тактильность и запредельное ощущение близости, контакта неслучайного — намеренного. Не тот смелый мазок языком по влажной коже, который был Лиамом проигнорирован. А согласие на то, чтобы мои пальцы его руку исследовали, без попыток от касания уйти. Согласие на продолжение знакомства. Я не уверен, показалось мне или всё же нет, но… возможно, Лиама ровно также же погрузило в тот странный момент какого-то взаимного гипноза, когда нас друг к другу потянуло, будто внутри встроены магниты? Я совершил ошибку, отстранившись? Предотвратив собственное падение в бездну, не позволив усугубить плачевность своего состояния? Или я в тот момент сделал единственно правильную вещь — ушёл? Это было идеально принятое решение или упущенный шанс? Ты не помогаешь. Ты не делаешь лучше. Ты усугубляешь. Слышу раскатистый рык. Слышу и понимаю, что ничто уже не сделает ситуацию лучше. Прекрасно осознаю, что приду к Лиаму вскоре. Вероятно, даже не просто приду — приползу, как израненное животное, на коленях. Животное, что без выбранного хозяина теряет и покой, и силу воли, прекратив сопротивление. Знаю, что вернусь, и не в вещах дело. Не в них. Вернусь, потому что помимо тоскующего и обезумевшего волка внутри, скользит регулярно, нависает, словно тень, стойкое ощущение — я скучаю. Сильно. Я — именно я — увидеть его хочу. Хочу сблизиться. Но мне нужно время, чтобы окончательно это принять, осмыслить и решиться действовать. Мне нужно разобрать до атомов начинающее зарождаться чувство. Мне нужно всё разложить по полочкам, договориться с альфой, стабилизировать его, пока нам не пришёл пиздец. Обоим. А уже после… Лиам нашёл меня перед Новым годом. Я провёл у него почти весь январь и обычно гон начинается у волков в первых числах февраля, особенно при наличии текущей волчицы поблизости. Но из-за травм, серебра в крови — и прочего дерьма, с которым оно было смешано — гон решает настигнуть меня ближе к концу месяца. Я чувствую, как феромоны становятся более густыми, концентрированными и агрессивными, как на меня реагируют в стае, самцы принюхиваются и обходят стороной, и без того напряженные. Свободные самки заискивающе смотрят, готовые прогнуться и позволить себя покрыть. Февраль, как и март — самые активные в стае месяцы. В это время все думают лишь об одном, лишь одного же желают. Волчицы текут, волки, одурманенные до состояния полной объёбанности, спровоцированные мощным выбросом феромонов, впадают в гон. Тем, у кого есть постоянная пара или временная партнерша, устраивают секс-марафоны, что разбавляются лишь совместной охотой, во время которой они не гнушаются проделывать то же самое уже в теле зверя. Февраль и март всегда были для меня своего рода испытанием. Потому что рассказанные истории о том насколько это потрясающие ощущения: разделить удовольствие на двоих, погрузиться в чувственность и неудержимую страсть, отдаться своей животной сути, ведь это самое блядски-прекрасное в жизни волка — оказались далёкими от действительности. Мне нравилась кровь, что смачивает клыки и глотку, в момент, когда умирает жертва, кровь, которая стекает по губам, а женские губы её слизывают после. Жаркая ебля рядом с заваленным животным, пиршество плоти, утоление жажды, голые инстинкты и никаких запретов и рамок. Но во время гона волки уязвимее всего. Нападать на стадо испокон веков старались как раз в этот период. Потому что ничего осмысленного в голове поддавшегося искушению оборотня или же дикого зверя не будет вообще. Рассудок подёрнут дымкой, всё словно в полусне происходит, где заканчивается магия и воздействие природы на нашу суть, а где суровая реальность — почти не выходит отличить. Мне нравилась кровь, но не нравилось послевкусие и пустота, что клубилась внутри после прошедшего периода. Стая ходила удовлетворённой, гудела от энергии, магия насыщала воздух вокруг, эмоциональный фон каждого члена коммуны сплетался воедино. А меня не брало. И потому всё смазывалось, омрачалось, казалось недостаточным. Год назад у меня была Лейла. Всё было предопределено, и мы вроде как наслаждались наравне с остальными происходящим. Физически. Тело получало своё. Морально же я был, как и всегда, пуст, ощущая это сосущее чувство неправильности, фальши, наигранности. Словно помимо горячего, на всё согласного и покорного тела мне нужно что-то ещё. И это «ещё» всегда повисало в воздухе — портя, казалось бы, самый лучший период в году. Год назад я Лиама не знал, потому альфа согласился бы на любой вариант, только бы утолить этот первобытный животный голод: натрахаться до изнеможения, нажраться сырого мяса, оторваться по полной, уходя в волчий трип. Теперь же я в ужасе от перспектив. Потому что гон начинает медленно, но верно приближаться. И куда себя, блять, деть во время него, чтобы не совершить непоправимое, я не знаю. Нет ни единой мысли. А те — что проникают в голову — отравленные, злые, нереальные. Альфе больно. По всем параметрам. Ему страшно. Он не хочет навредить своему человеку и потому не пытается переломить меня, зверь себя же с мазохизмом, присущим сильной личности, испытывает и ломает. Волку жутко. Я ловлю себя на том, что он постоянно рассматривает вероятный вариант с гибелью ветеринара, ведь если в гоне сорвется на нём, то тот точно не выживает. Альфа прекрасно знает, что если вдруг так случится, то мы оба будем обречены на одиночество до конца своей жизни, и плевать, что кровавой клятвы никто не произносил. Волк — уникальное, самое верное и самое странное в этом плане животное. Даже после смерти партнёрши он крайне редко будет немедленно искать замену, в особенности, если она была его подаренной самой Великой Матерью парой, с большей долей вероятности такой оборотень просто доживёт свой век один. Ради детей, если они есть. Или же уйдёт в лес, выбрав путь зверя и сливаясь с природой. Волки, столкнувшиеся с импринтингом, не изменяют. Никогда. Я не помню ни одного подобного случая. А то, что из семьи когда-то ушёл мой отец, вполне объяснялось тем, что над ним одержали верх страх, отвращение и амбиции, а ещё наша мать просто не подходила ему и не была выбранной Великой Матерью парой. Её выбрал не волк, мою мать выбрал когда-то человек. А это совершенно разные вещи. Против воли человека можно с лёгкостью пойти. Против воли запечатлённого альфы? Не стоит даже пытаться. Заведомо проигрышно. Волку больно, и он умоляет меня предотвратить срыв, а значит — нам нужно встретиться с Лиамом в ближайшее время, чтобы хотя бы немного укротить голод. А ещё эта встреча нужна, чтобы в гон я к нему не пришёл пиздецки неадекватным и херни не наворотил. Нужно дать себе что-то, подкупить, немного уравновесить нас обоих с альфой. Чтобы после вышло удержать контроль. И пусть альфа категорически против того, чтобы этот гон с кем-то проводить, прекрасно понимаю, знаю, что он согласится покрыть даже ёбаного оленя, только бы Лиаму не навредить. В прошлый раз идти в город было волнительно, но как-то проще что ли. Тот эпизод в кабинете что-то в моем восприятии изменил. Изменил стопроцентно и между нами, я прекрасно это понимаю, стоит лишь повторить до мелочей ту сцену в коридоре, когда он вышел — провожая клиента — а я, опираясь бёдрами на подоконник, стоял у окна. Правда, сейчас у меня нет с собой предназначенного ему пакета. Правда, сейчас у него что-то мелькает во взгляде, а я не могу вычерпать всё до микроэмоций, но с облегчением выдыхаю, видя, что там нет главного — презрения, отторжения, страха или откровенного ужаса. И каким бы ни было шоком увиденное им, время, которое я дал себе — помогло и ему многое осмыслить, смириться или просто успокоиться, понять: готов ли он связываться с таким неадекватным существом, как я. Главное, основное в данным момент то, что сбегать он не спешит, после того как отпускает последнего клиента с мохнатым шипящим клубком, что на меня в переноске бросается и жмёт к голове уши, стоит лишь посмотреть на него. А Лиам в это время отходит от двери, приглашая жестом войти. Немногословен. Но нервным не выглядит. Уже хороший знак. — Ты очень странно влияешь на животных. Мне следовало догадаться ещё в самый первый раз, когда они начали сходить с ума, стоило лишь тебе зайти в здание. Это особенность твоего вида? Они тебя чувствуют? — Спрашивает, копируя свою позу. Только на этот раз на нём не рубашка и не брюки, а самые обычные джинсы и тонкий свитер в полоску. Волосы распущены и стекают по плечам. И это красиво. Очень. Альфа урчит от удовольствия и облизывается, в комплиментах мысленно топит, слюной исходит, такое чувство, что ещё немного, и у него, как в припадке, будут закатываться глаза от экстаза. Угомонись, животное, ты сам просил не навредить и ничего не испортить. Обращаюсь к нему недовольно. На собственный стояк посмотри. Отбивает подачу, а я мысленно морщусь, сумев удержать мимику неизменной. — Они чувствуют превосходящего их по силе хищника, — мне нужно учиться разговаривать с ним более спокойно, раз уж никак не избежать попыток сближения. Раз уж не хочется этого избегать. Не только альфе. Мне. Нужно быть адекватнее. Нужно… Дьявол. Я едва в силах соображать. — А ещё они чувствуют альфу, поэтому бьются в страхе, замирают в ужасе и безоговорочно подчиняются. Это закон самой Великой Матери Природы. — Альфа, значит, — хмыкает и прищуривается. А мне бы ухмыльнуться самодовольно, но вместо этого облизываюсь и прячу руки в карманы штанов, расставив ноги шире. Не пытаюсь подойти. Замираю в полутора метрах и смотрю в упор. Вероятно, даже слишком прямо. Вероятно, лишнее. И моя уверенная поза — просто фарс, пока внутри творится хаос и чёртов сумбур, и пристальным взглядом я его не изучаю — жру, крупными кусками, что в глотке застревают, но как же голодно, как же хочется. Дьявол. Трижды дьявол. Ёбаный гон. Стремительно приближающийся, словно локомотив, врезающийся в моё тело и начинающий давить гон. Ощутимее в сотню раз рядом с ним. Тело наливается жаром, лава заполняет вены, добела их раскаляя, сила — бушующий шторм внутри. Великая Мать, помоги мне просто не вжать его в ближайшую поверхность и не… — У тебя глаза светятся изнутри. — Дьявол… Глаза не светиться не могут, потому что меня начинает крыть, крыть с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Я тщетно сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как увеличиваются когти, прошивая ладони и пуская кровь. И боль должна стабилизировать, всегда помогало, но не в этот раз. Не сейчас, увы. В гоне у нас регенерация ещё более ускоренная, и стоит лишь расслабить руки, как я чувствую стягивающуюся кожу, останавливающуюся кровь, исчезновение практически всех улик, дающих понимание о моей нестабильности. Только лишь подрагивающие пальцы покрыты алым, что легко изменить — вытирая внутри карманов их, позволяя крови пропитать ткань. Жаль, что нельзя вот так пустить кровь измученному мозгу, выцедить из него отравляющие мысли и чувства, а после убрать эти сраные излишки. Жаль, что я снова ошибку совершил и не удержал себя от прихода, повёлся, и теперь нужно будет оттаскивать себя за шиворот. И снова, едва ли не с позором, сбегать… поджав хвост. Не альфа, а щенок неразумный. Глаза приходится прикрыть. Насильно опуская веки, уговариваю тело прекратить бунт. Уговариваю альфу хотя бы просто не усугублять. И надо же. Едва ли не впервые в отношении Лиама он идёт навстречу. Он старается вместе со мной. — Я ждал тебя раньше, мне казалось, захочешь как можно скорее вернуть свои вещи, — тишина рассыпается, словно бисер. Реальность вибрирует, слух становится ещё восприимчивее, и я слышу каждый его выдох. То, как сглатывает слюну. Влажный звук мазка языка по губам. Тихий хрип в груди. Входящее со мной в резонанс сердце. Ненормально. Незнакомо. Аномально. И так блядски правильно. — Как твои раны? Я так полагаю, за эту неделю они исчезли без следа? Можно взглянуть? — Нельзя. Ни смотреть, ни касаться моего тела. Категорически. Сейчас это не просто опасно, это грозит моим мгновенным срывом. Я не сумею сдержаться, не выйдет, как бы я не хотел не напугать Лиама. — Всё в порядке, на самом деле не советую, трогать меня сейчас не советую, не лучший период, — полуправда. Удивление, мелькающее в его глазах, немой вопрос: нахуя пришёл тогда, если не позволяешь утолить любопытство, непоследовательная псина? Сразу лезешь, тычешься носом, втягиваешь в проблемы, касаешься двусмысленно, практически целуешь, превращаешься — пугая, исчезаешь, а когда возвращаешься — несёшь хуйню. — Не лучший период? — Исследовательский интерес? Или беспокойство? Что это? Прочитать не получается. В нём клубится слишком много всего, я эмоции не могу из запаха вычерпать. Он взбудоражен. Реагирует, пусть и не понимает, почему. Возможно, начинает меня чувствовать. Быстрее бы… Заткнись, альфа. Мысленно рычу, мгновенно огрызаясь, и без того тяжело держать себя в руках. — Гон, — хотелось нейтрально, выходит с невесёлой усмешкой, понимая, какой мне придёт пиздец в течении пары часов. Вероятно, сейчас я провожу свои последние осмысленные мгновения, чтобы после сорваться и несколько недель провести в забытьи. А он смотрит на меня… А я не хочу в глазах его видеть эту заинтересованную искру, но вижу. — Гон? И как часто, как долго он проходит у вашего вида? — В этом мы не отличаемся от диких волков. Раз в год. Плюс-минус несколько недель. Стандартное начало периода— первые числа февраля. — Что же, в этом году, я так полагаю, ты припозднился. Уже середина месяца, а ты всё ещё… — рисует руками неопределённые фигуры. — И как оборотни переживают этот период? — Приподнимаю бровь, не сдержавшись, расплываюсь в пошлейшей ухмылке. Он правда спросил меня об этом? А как я могу его пережить, кроме как ебаться, как животное? Разве здесь есть варианты? Это дерьмо иначе никак и ничем не заглушить, да никто и не пытался. Зачем? Многие с огромным предвкушением ждут февраль, считая это лучшим месяцем в году. — Секс? — Замолчи, Лиам. Просто замолчи, пожалуйста. Не усугубляй. — Для волков это период размножения, насколько я помню из учебной программы. Кажется, сразу именно самки провоцируют течку, а уже после у самцов, словно цепная реакция, начинается гон. У диких особей чаще всего это заканчивается непродолжительной беременностью волчицы. Сроком около шестидесяти пяти дней… — Только у меня нет текущей самки, у меня едет крыша от тебя — не самец ты, блять, и не оборотень, ни разу не волк, а я уже на две волчьи трети — если не целиком — безумен и блядски влип. — Твоя самка в течке? — Сама непосредственность, а у меня дрожь стекает от загривка по плечам и лопаткам, стекает, словно горячая волна по ногам, и хочется просто поддаться этому ощущению, мягко трансформироваться в волка и дать себе волю. Кровь вскипает, вибрация под кожей идёт вместе с гулом внутри головы. Это приятно. Конкретно в данный период это приятно до ахуя. Именно вот это ощущение своей силы, что перетекает внутри, циркулирует, словно подводное течение. — А как этот период, по-твоему, мы можем переживать, Лиам? — спрашиваю, слыша, что мой голос загустевает, становясь ниже. — Препараты? Существует довольно много гормональных капель, таблеток и сывороток, одни из них облегчают симптомы, другие и вовсе останавливают течку или же изменённое состояние самцов. Медицина не стоит на месте. — Я оборотень — не пёс, — выдыхаю, покачивая головой. — Не всё работает с нами так же, как с животными. Во мне не только ген волка, во мне есть и рецессивный ген человека, а для них природа не предусмотрела циклы гонов и бабских течек. Регулы несколько иное. — А ты пробовал? — Пробовал что? — Препараты, не самок, это как раз очевидно. — У меня нет самки, — это не спор. Но ощущение, что мы в пинг-понг играем, слова отскакивают друг от друга, сталкиваясь, будто в напряжённой партии. Он напряжён, это заметно, а ещё он горит от любопытства, обожающий получать новую информацию. — И как ты собираешься справляться с гоном? — Зачем этот вопрос? Зачем будить пытающегося успокоиться волка? Зачем провоцировать? Ради чего? Это смелость или глупость? Это бесстрашие, или он не понимает, что делает? Что это, Лиам? Я пытаюсь спросить сразу множество вещей взглядом. А он невозмутим и ни на одну из них не отвечает. — Могу предложить препарат, у него минимальные побочки. А в данном случае, так как гон часть твоей животной натуры, препарат должен на неё подействовать. Если, разумеется, ты хочешь облегчить себе симптомы изменённого состояния. В любом случае, моё дело предложить, твоё… — тянет задумчиво. Какая самка, апельсинка? Какая таблетка? Мне тут ничего не поможет, впихни в меня что твоей душе угодно — мне всё равно нужен будешь ты. Задушено хрипит альфа внутри моей шумящей головы. Только даже если бы он захотел, что маловероятно, и ты это знаешь, гон Лиам не выдержит. А препарат, что он предлагает, вряд ли поможет. Но попробовать, вероятно, и, вправду, стоит. Просто проглотить, чтобы он мне не вручил, забрать вещи и свалить как можно дальше. Выпей и уйди. Соглашается сразу же. Чем удивляет. — Шампунь от блох по акции не предложишь? — Хмыкаю, но руки достаю из карманов и подхожу ближе, чувствуя, как вибрация прокатывается под кожей от каждого движения. Магия, как стихийное бедствие, мечется внутри и затапливает. — А они у вас есть? — Нет. — Тогда не предложу, — отвечает, сверкнув красивыми глазами, подходит к шкафчику с прозрачными стеклянными дверцами. Открывает его ключом и начинает что-то искать, пока рассматриваю его затылок и спину, как в наваждении придвигаясь ближе. Я не хочу, чтобы он меня боялся, и, вероятно, стоит выдерживать дистанцию во имя приличий, но мне так хочется втянуть его запах. Это сиюминутная острая, жизненно необходимая нужда, иначе меня сейчас изнутри нахуй растерзает. И не альфа. Он просто на одной ноте рычит, хрипло вдыхая и выдыхая густеющий от магии кислород. Тяну воздух носом. А от Лиама снова тянет блядским Bvlgari. А ещё пробивается что-то терпкое, чуть пряное, с примесями кофе и сигарет, ставшие привычными сушёные травы и тепло. Я не понимаю, как это возможно, но он и правда им пахнет. Чем-то из детства. Солнечной поляной. Светом. Комфортом. Кайфом пахнет, дьявол. А мне бы вычерпать до крупицы составляющие аромата, но я — блядское месиво. Это просто невозможно в моём состоянии. Я внюхиваюсь-внюхиваюсь-внюхиваюсь, но всё равно не нахожу правильных определений, тупея рядом с ним полностью. Лиам пахнет чем-то очень вкусным, пахнет удовольствием, пахнет наслаждением. Блять, именно им. Пахнет настолько отлично, превосходно пахнет, что хочется в его кожу уткнуться носом и не отходить ни на шаг. А волк урчит и рокочет, хрипит, как при смерти, от кайфа, обдолбанный от близости, словно обкурился дурманящей разум травы. Тяну воздух носом, понимаю, что он в отражении стеклянной дверцы всё видит. Но не шарахается. Достаёт какой-то препарат, открывает капсулу, закрывает шкафчик, всё ещё стоя вот так — пара дюймов и вожмётся и задницей, и лопатками. И мне блядски хочется податься вперёд и сократить дистанцию. Дьявол… Блядски хочется обнять, просто обнять, просто почувствовать его тело так близко. Ничего кроме. Хочется прикоснуться, пройтись вдоль изгибов лёгкой лаской. Хочется коснуться волос лицом, пощекотать свои нервы. Хочется нереально сильно. Рассудок затуманивается, совсем скоро у меня будет вырван с мясом тормоз. Ещё немного и… Дерьмо. — Это больно? — Поворачивается, оказываясь нос к носу, его волосы скользяще касаются моего носа, словно стекают со щеки мягкой лаской-волной, а я прикрываю глаза на несколько секунд, чувствуя, что его запах стал ярче и насыщеннее, со слишком явной горечью мускуса. Эмоции его чувствую лучше. Когда вот так — близко-близко. И в нём нет страха. Он взбудоражен потому, что происходящее волнительно. И совершенно неважно, какой оттенок имеет волнение. Оно есть. А это лучше, чем безразличие или лишь исследовательский интерес. — Больно что? — Спрашиваю тихо. Хрипло и ломко. В глотке пересыхает, губы ощущаются высохшей на солнцепёке бумагой, выгоревшей, едва ли не истлевшей. — Гон, — рассматривает моё лицо, словно его не смущает тот факт, что мы снова критически близко. Очень близко. Безумно близко. В шаге от дьявольски манящей пропасти. — Нет. Только когда долго сдерживаешь возбуждение, — не та тема, которую стоит обсуждать. Не тогда, когда она, как острие ножа, по которому идёшь босыми ступнями. В любой момент грозишься изрезаться и истечь кровью. Каждый шаг — лотерея. — Выпьешь? — Протягивает мне капсулу. Чёрно-красная. Рядом с моим лицом. И я мог бы снова сказать ему, что я не пёс, и потому его методы не сработают, ибо шанс слишком мал, а не зная состава, не хотелось бы отравиться. Таки есть вещи, что токсичны для волка. Но… Склоняюсь к протянувшейся руке, мазнув подбородком по его щеке. Прохладной в сравнении с моей. Обхватываю капсулу и кончики его пальцев губами, цепляю лекарство языком, пройдясь им ещё и по подушечкам, нехотя отстраняюсь. Одной лишь Великой Матери известно, чего мне стоит так быстро проделать этот трюк. И не сорваться. Одной лишь ей. Потому что альфа уже не жилец — сошёл с ума окончательно, облизывается, истекая слюной, рычит и требует ещё. Альфа на меня бросается и приказывает. Снова, снова и снова. Раскусываю капсулу, чувствую горечь, слегка морщусь и со слюной проглатываю. Что же. Если поможет — отлично. Если нет — я не особо и рассчитывал, по правде говоря. А теперь нужно уйти. Уйти… игнорируя, что он всё ещё очень близко, что мои руки упираются в дверцу какого-то хуя, а Лиам в ловушке стоит, всё так же, нос к носу. Ниже. Незначительно, на самом деле. Но ниже. И смотрит снизу вверх, ресницы его длинные упираются в веки. Мерцают чем-то необъяснимым радужки, а я вижу в его глазах себя. С горящим лунным светом взглядом, налившимся магией. Я вижу его звериную суть, далекую, задвинутую, но существующую, и она ко мне тянется из провала зрачка. Вижу так много сейчас. Чувствую ещё больше: его сердце, громыхающее в груди, каждый стук становится лишь громче. Дьявол, Кайден, просто уйди. Сейчас же. Соглашается с моими мыслями альфа. — Лихорадка один из симптомов? — Ветеринар в нём не спит, увы. Или к счастью. — Какая твоя нормальная температура? — Спрашивает следом. — Обычно плюс-минус сто семь с половиной градусов, — снова облизываю губы, а глаза его — блядский гипноз, блядски в себя погружающий. Я не успеваю среагировать, как он наводит мне на шею инфракрасный термометр, и когда только достать успел? — У тебя сто одиннадцать целых и две десятые градуса сейчас. Это в переделах нормы? — У меня сейчас нихуя нет пределов нормы, ни о какой норме вообще не идет речь, я в шаге от того, чтобы впиться в маячащие цветочные губы напротив. Просто слизать с них вкус, просто выгладить языком микроморщинки, просто смочить слюной, а потом обсасывать, как упругую цитрусово-молочную сладость. Они выглядят так вкусно, словно я годами голодал. Они, как те самые вкусные конфеты, которые ел в детстве, желейные сердечки, клубника со сливками или же молоком, горький апельсин, лимон и ёбаная мята. Дьявол… — Где пакет? — Спрашиваю, собирая по крупицам остатки рассудка. — Что? — Нет, не говори, что тебя тоже вдруг придушило, не надо. Не показывай, что реагируешь. Это чревато последствиями. Я тогда просто, блять, не уйду. Не смогу. А это катастрофа. — Пакет, — выдыхаю рядом с его губами, слыша, как шумит в ушах кровь, слыша громкость своего хриплого дыхания, что вырывается из приоткрывшегося рта. Слыша, как пульс ускоряется. Взаимно ускоряется. У него сердце не менее быстро частит. Дерьмо-дерьмо-дерьмо, нужно остановиться. Нужно прекратить. — Блять, — слетает рыком отчаянно, когда мажет по моим губам своими, дернувшись от моего глубокого грудного рычания, а я отталкиваюсь от шкафа руками, словно пружина. Смотрю полубезумным взглядом по сторонам, пытаясь найти где-то пакет со своими вещами. Заглядываю в стоящий у стены, почти в самом углу, рядом с вешалками для верхней одежды, узнаю свою сложенную куртку, выпрямляюсь и, прикрыв глаза, пытаюсь восстановить дыхание. Не получается. Естественно нет. Разве могло быть иначе? Я в гоне. Он рядом. Пиздец. И уйти — самое правильное. Самое правильное и самое сложное, потому что магнитом тащит обратно. Волк скребётся, волк скулит, рычит и вынуждает развернуться, волк понимает, но всё равно борется. Волк хочет назад. Но приказывает не останавливаться. Нас обоих раздирают противоречия, но оба же мы понимаем, что нельзя Лиаму навредить, а значит нет варианта — остаться. Нет его. Точка. Есть вариант лишь уйти. Единственно правильный. Это важно.