Нейромедиатором по струнам души

Шесть часов беспрерывного сна — лучшее лекарство. Кости всё ещё ломит, но состояние сносное, голова больше не шумит, как дурной кипящий котёл, в глазах появилась чёткость, а тело полностью подчиняется. Не скажу, что целиком в порядке, ибо кости не успели срастись, как и раны так просто не исчезнут, но помощь Лиама значительно ускорила процесс восстановления моего организма. Без его умелых рук мучиться мне пришлось бы дольше. Намного дольше. В частности, оплавленные края порезов так просто не стянулись бы. А аккуратные стежки всё упростили. Шесть часов сна бодрят. Я чувствую циркулирующую во мне зудящую силу, что словно мелкие муравьи, передвигается от одного места к другому. Сама природа латает изнутри меня бреши, выстраивая по крупицам целостность тела. Я чувствую каждый происходящий внутри процесс, каждое изменение, и это позволяет игнорировать настойчивость не желающего уходить глубже в подсознание волка. Неподалёку от дивана, где я провёл ночь, лежит свитер с высоким горлом и нательная майка. Понятное дело, что лишней верхней одежды у Лиама нет, поэтому он делится тем, чем может. Что я ценю, и пусть не было установлено чётких рамок вплоть до последней минуты, решаю не навязывать своё общество и без того ведь нагло вклинился в его жизнь. Плевать, что в первый раз случайно. То, что произошло ночью — намеренный шаг. Инстинкты вели меня, тоскующий альфа или собственное желание — не имеет значения. Я оказался на его пороге и принёс с собой ворох ненужных ему проблем. И сбросить бы всю вину на вмазанного по самые уши зверя, только и сам хорош. Не альфа трогал его длинные пальцы, поглаживая крошечный бледный шрам, которому, судя по всему, много лет. Не альфа хотел узнать, какие на вкус кремово-розовые цветочные губы. Не альфа сожалел о том, что между нами в черте маленькой вселенной — его квартиры — выстроена дистанция и стоит баррикада в виде стены. Встаю, потягиваюсь всем телом, натягиваю одежду, а после замираю на пару минут, опустив веки и перебарывая это ёбаное ощущение тоски, что навязывает мне альфа. Он меня как чёрта от ладана отгоняет от порога квартиры. Волк сопротивляется, я физически чувствую его протест, словно ещё немного, и он не позволит мне выйти на лестничную площадку, вцепившись когтями в дверь. Или того пуще — зубами. Сцепит челюсть и заставит вот так до прихода Лиама сидеть. Прекрати. Рычу, с шумом втягивая воздух, а ноздри трепещут, запах рецессивного уже изнасиловал меня и сотню раз отравил за эти часы. Дьявол… Прекрати, блять, мы не можем остаться. Взывать к нему как пытаться успокоить шквалистый ветер, или просить дождь остановить бесконечные потоки воды. Альфе похуй. Он не слышит меня. Тупо отказывается. Ему поебать на любые из приведённых аргументов. Альфа не пытается идти на контакт, альфа не хочет диалога, альфе насрать, просто насрать на каждое чёртово слово, на ярчайшие картинки и прозвучавшие от Лиама слова о том, что он не подписывался на подобное. Альфа отказывается встречаться лицом к лицу с реальностью, у него внутри пульсирует нужда, и лишь ей он подчиняется. Остальное мелочи. Преодолимые. И это злит. Выходить из здания под лёгкую морось и ускоряться, переходя на бег, разминая мышцы, заставляя их гореть и наливаться — приятно. Игнорировать альфу внутри — тоже. Отгонять, словно сквозняком навязчивые цветные кадры, которыми как слайд-шоу забрасывает. Лиам-Лиам-Лиам. Ветер, что гуляет в его волосах, прикушенная губа, быстрые чётко действующие пальцы, сосредоточенный взгляд ярких голубых глаз, сведённые брови, обострённые черты, когда концентрируется. И запах, сучий запах, что растрахал лёгкие, сучий запах от которого шла кругом голова. Вело как пьяного. Вело от него всего. И в нём ведь мягкости нет вообще, ни одной привычной детали во внешности. Нет плавности линий, чтобы хотелось сказать, что вот он, крючок, вот тут, блять, именно тут, чёрт бы его побрал, зацепило. Чем? Схожестью с женским полом. Вот она разгадка. Вот он ответ. Но нет. Мужская красота, не идеализированная, с неверными пропорциями и всем остальным. Если бы его лицо попытались натянуть на классические стандартизированные параметры, то начали бы вопить в голос о том, что у него и глаза расположены слишком близко друг к другу, и нос чересчур острый, и ярко выражены скулы. Одни лишь губы, как маяк полный нежности. Такие губы запрещено иметь мужику. Такие губы не могут оставить равнодушным. Такие губы блядски сильно хочется попробовать. И волк-сволочь моим мыслям вторит. Лиам — ошибка. Ненамеренная, но следом повторенная. Это всё стоит прекратить, прежде чем станет ещё хуже, а после и вовсе невыносимо. Это всё стоит уничтожить в зачатке, потому что одно дело, когда альфа делает свой выбор, совершенно другой, когда человек. Я большую часть времени проживаю не в личине зверя, поэтому ответственность несу за двоих, куда лучше понимая, чем нам грозит каждое решение. Волк рычит, волк снова напоминает об эпизоде в лесу, когда была растерзана стая диких зверей, и всё, что этому предшествовало. Волк будет наказывать и вырывать контроль, мучить. Волка я смогу переломить. Дьявол! Переломить его я обязан, иначе не будет шанса выбраться из дерьма, в которое угодил. Волк рычит, пока я бегу в сторону коммуны, волосы намокают всё больше, рёбра тянут, пульсирует болью в висках сопротивление звериной сути. Я понимаю, что ему сложно вдали. Но потакать на регулярной основе не готов и не собираюсь, планируя тренировать выдержку по максимуму. Волк рычит, когда, оказавшись в доме, чувствую запах свежей еды и сразу же захожу на кухню, встречая мать в коротком фартуке и с измазанной в муке щекой. Снова делает небольшие мясные пироги. Ароматная оленина и специи насыщенно повисают в воздухе. А я голоден просто пиздец, после трапезы рядом с кострищем, разделённой со своей стаей, во мне не было ничего. Пинта пива и пара горстей лосятины не в счет. Волк рычит, но по мере насыщения притихает, понимая, что после я надену свои вещи и займусь стиркой одолженных ранее у Лиама, чтобы, когда они высохнут, вернуть их ему. А это как минимум ещё одна встреча, предлог ведь имеется. Его даже не нужно выискивать. Ведь присваивать чужое непозволительно, в особенности, когда человек помогал на добровольных началах, проявляя благородство, а не в поисках выгоды моё искалеченное тело латал. С деньгами в последнее время хреново, купленный телефон прохудил бюджет, и если раньше это не волновало, то выгребать из карманов всё до копейки — чтобы вернуть Лиаму, взятое у него взаймы без его ведома — оказывается не самым приятным. Благо, скоро я заработаю свою стандартную ставку. И этого бы хватало, не приходись мне отдавать часть — как и всем — в общую казну коммуны. И ведь казалось бы, что может быть нужно оборотню, кроме ночлега и еды? Блага типа приставок, плазмы на стене и дорогих машин? Или евроремонт? У оборотней всегда было в разы меньше запросов, чем у тех же вампиров, живущих в больших городах среди людей, что являются их основной пищей. Это кровососы, привыкшие к роскоши, столетиями копят драгоценности, обряжаются как особы королевской крови, глядя с превосходством на нас — деревенщин. И это никогда не трогало, даже минимально не задевало. Им — прогрессивность мегаполисов, нам — огромные просторы лесов и полей. Разные плоскости, в которых мы веками существуем, толком не пересекаясь. Никакой вражды, скорее полное игнорирование видов друг друга. Мы прекрасно понимаем, что если так вдруг случится, и против сверхъестественных существ объединятся люди, чтобы истребить с лица земли, то ровно каждый вампир, оборотень, колдун, вместе со всеми остальными — встанут бок о бок и будут защищать своё право на жизнь. Но до тех пор, пока не нависает угроза, мы каждый сам за себя. С деньгами хотелось бы ситуацию улучшить. Не чувствуя в прошлом собственную несостоятельность и своего рода ущербность в этом плане, теперь я въёбываюсь в это ощущение целиком, осознавая насколько непритязательны мои запросы, и вроде как всё устраивало. Однако… при всём этом, я полон неудовольствия, когда отмечаю, что без преувеличений выгляжу потрёпанно, потаскано даже. И это дико! Потому что блядские двадцать шесть лет я прожил, толком не заостряя внимание на внешнем виде, зная, что вокруг ровно такие же оборванцы, которые игнорируют и моду, и само понятие красоты, зачастую имея огромные проблемы со вкусом. Разве что волчицы могли стремиться к более вылизанному виду. Только теперь просыпается желание выглядеть как-то… ухоженно и привлекательно? Выглядеть лучше, чем я есть? Придирчиво рассматриваю отросшую щетину, ставшие слишком длинными волосы и потёртую старую куртку. Джинсам всего год, пусть и кажется, что им нет сносу, но видно, что ткань застирана местами, и начали вылезать нитки. Мои вещи чистые, привычка стирать всё вручную давно укоренилась, ещё с юношества, когда мать обмолвилась, что либо я сам слежу за своей гигиеной и опрятностью, либо хожу заляпанным по уши, а я понял, что не хочу быть вонючим и отвратительным, запах пота волка раздражал — нос к херам сворачивало. К этому же и Кайл был мной приучен, которого я пинал до подросткового возраста, вместо матери напоминая, что чистить зубы, стричь ногти, мыться и смотреть почаще в зеркало полезно. И сейчас, встречая свой взгляд в отражении, недовольно отмечаю, что вряд ли кто-то между мной и лощёным хером, сделает выбор в мою пользу. Лиам в том числе. Пусть особо впечатлять его и не планирую. Не планирую ведь? Дьявол… В руках оказывается бритва. Вместо того чтобы просто тряхнуть головой и забыть, я расчёсываю волосы, зачёсывая их к затылку. Чувствуя себя максимально глупо, приклеиваю кусочек салфетки к небольшому порезу над губой, чего обычно не происходит, таки бриться мне пришлось начать довольно рано, и рука набита очень давно, да и повышенная регенерация справлялась с такими нюансами в кратчайшие сроки. Но внутри всё ещё болит, магия клубится рядом с особо глубокими ранами, ей в разы важнее восстановить наиболее серьёзные повреждения, а не микро-порез, который словно насмешка над губой, сука, повис. Чувствую себя идиотом, который только начинает понимать, что иногда стоит выглядеть поприличнее, ибо если таким принимают свои — то люди падать от восторга не обязаны. А хотелось бы. Саркастично прилетает от альфы. Я с бритвой на «ты», гены гонят рост волос, гормоны бушуют, ходить обросшим животным мне не нравится совершенно. Продолжает он озвучивать мои мысли. Когда борода или усы отрастают, я похож на бомжа, одни лишь горящие глаза на лице выделяются. Заткнись. Натягиваю найденный в шкафу, вроде даже свежевыстиранный свитер, накидываю куртку, кручу в руке телефон, думая: стоит ли рисковать трубкой? Вдруг снова придётся обратиться, ибо дебилы бродят поблизости. С их отцом я ещё не поговорил. Повторно. А стоило бы. Чтобы он прижал их наконец, потому что я на грани, и внутри всё больше зудит желание — раскрыть глаза стае, показав какие будущие потенциальные вожаки, и как они не гнушаются нарушать священное правило: не использовать слабости против собственного вида. Прошли всего сутки после того, как я покинул чужую квартиру. Выстиранные мной одолженные вещи уже успели высохнуть, я не рискнул их гладить, да и утюг у нас древний, мало ли… Велик риск испортить. Поэтому просто аккуратно складываю всё в пакет, пересчитав деньги, с сомнением глядя на смятую мелочь и парочку loonie-toonie, решая зайти к Стиву, чтобы он обменял мне их на более крупные купюры, что не будут выглядеть настолько жалко. Бушар на мою просьбу лишь вздёргивает бровь, осторожно интересуется, в порядке ли я, и советует быть более осторожным. Он не осуждает, никогда этого не делал, что блядски ценно в рамках наших реалий. Потому что, окажись Стив в числе тех, кто в случае чего вздёрнут меня за предпочтения и вещи, что не поддаются контролю, я бы перестал верить в то, что в целом существует между людьми особая связь и уникальная близость. Стив внимателен. Стив переживает вполне искренне, накидывая мне сотню сверху, советуя выпить пива и расслабиться. Он зарабатывает больше, плюс у них с Эм общий бюджет, они вроде как хотят ребенка, но с клятвами на крови и всем остальным решили не спешить, ограничиваясь серьгой, но без метки. Стив — долбанный счастливчик, он спокоен и в гармонии с альфой. В то время как у меня тут война по всем фронтам, и внутри она самая разгоряченная. Я признаюсь другу, что становится хуже. Что тяга становится магнетической, а мысли до отвала заполнены. Я не готов к этой стихийности, я никогда не искал этой магии чувств, не желал на чей-то глубинный зов души откликнуться. Многие из нас мечтают построить что-то своё. Волки, вопреки тому, что говорят о них люди, крайне редко стремятся быть одиночками. Социальные, семейные и верные. Если волки выбирают себе партнёра, то чаще всего проживают с ним всю жизнь. Другое дело, что поиски могут затянуться, а кто-то может и вовсе отказаться искать, полагаясь на волю судьбы или случая, везения или предначертанного Великой Матерью. Я не относил себя ни к тем, ни к другим, ни к кому вообще. Мне было не до этого. Сразу был просто секс как способ сбросить напряжение, получить дозу смазанного кайфа, чтобы убедить себя в том, что существует хотя бы минимальная во мне нормальность. Пока на девушек стоит, не всё потеряно. Но дерьмо случилось. Дьявол! Трижды сучий рогатый ублюдок, дерьмо ко мне пришло. И что с этим делать, я пока что не понимаю. И меня блядски пугает, что я не хочу больше искать никого себе в гон, не ощущаю вообще ничего, глядя на Лейлу. Между нами всегда было чёткое понимание границ, но в тоже время нереальной близости. Теперь между нами — долбанное нихуя. Словно изнутри выветрились минимальные оттенки. Волк обглодал зачатки моих к ней чувств, переварил и выплюнул. Внутри ничего и ни к кому — кроме Лиама — не осталось вообще. Я признаюсь Стиву, что это пиздец. Он оправдывает это тем, что я прожил месяц в условиях изолированности, и ветеринар был единственным человеком, которого я в общем-то видел. Что это меня привязало помимо благодарности за спасение, сокрытых глубоко и давно сдерживаемых желаний и еще миллиона нюансов. Невесело хмыкает на тему того, что не всё так страшно, парень-то рецессивный, а это плюс. Но он мужик — и это минус. Настолько огромный, что перечёркивает нахрен всё. Стив предлагает не паниковать. Советует во всём разобраться, не пытаясь себя за собственные желания грызть. Осторожно, но отчетливо произносит, что мне стоит просто оказаться со «своим ветеринаром» в постели. — Попробуй его, Кай, может фрукт, что выглядит безумно вкусным, невыносимо желанным и с виду сочным, окажется кислым или вообще пресным, посредственным на вкус. Тогда у тебя пропадёт всякое желание прикасаться к нему снова. Так бывает, что картинка намного круче, чем полученный в итоге секс. — Меня повело даже просто от его рук, ты понимаешь? Рук, Стив, блядских мужских рук. Я трогал его пальцы, а у меня ток разгонялся под кожей, словно он в меня посылал хуевы вибрации, — зачёсываю к затылку упавшие на глаза пряди. Смотрю в отчаянии на друга, который взаимно прошивает меня взглядом. — Я прожил рядом с ним месяц. Всего лишь — дьявол! — месяц! Плевать, как много я видел, плевать, что его запах у меня отпечатался внутри, что привык и привязался. Я даже способен оправдать альфу, который выбрал его, потому что давно засматривается и рычит, он устал быть один, это мне-то отношения нахуй не нужны были. — Лейла просто была слишком терпелива. — Да я знаю, блять… Знаю, что она ждала, когда я буду готов строить что-то совместное, но у меня не было в этом потребности. А альфа молчал. Пока не подвернулся голубоглазый, цепкий, острый, какой-то неправильно-идеальный мужик с этими его кремово-розовыми губами, как будто кто-то сорвал с упругих бутонов лепестки и наклеил ему на лицо. Они просто восхитительной формы. Как небольшое пухлое сердце. Дьявол! — Психую, подорвавшись с насиженного места, начиная ходить из угла в угол. Это ненормально. Это нездорово. Это опасно. Это так до ахуения опасно, сука ты нахуй, альфа, сука, как есть. А жить вообще опасно, мальчишка. Это опасно, ты что не понимаешь?! Нас прикончат, выпотрошат, кастрируют, пустят по кругу, унизят, растопчут. У меня от твоего нытья уши вянут. Да пиздец… — Это конец, Стив. Это просто конец. Он меня не слышит. Ему хорошо от одной лишь мысли, что есть призрачный шанс хоть изредка пару видеть. Это конечная, блять, просто конечная. Ёбаное «the end», что горит как неоновая вывеска на баре в конце улицы в кромешной темноте. Дальше ничего не будет, никакого сраного будущего. — Вот зачем ты нагнетаешь? Катастрофы же не случилось. — Альфа не откажется, ему насрать, до него не доходит, что в нашем случае то, чего хочется, с тем, что возможно и допустимо — совершенно разные пути! Это как налево пойдешь — честь и, следовательно, жизнь потеряешь, направо пойдешь — от тоски кони двинешь, а прямо дороги нет! А альфа молчит. Альфа мой протест тупо игнорирует. — Послушай, тут в самом деле есть лишь несколько вариантов, — примирительно поднимает руки, встречая мой бешеный взгляд. — Во-первых, возможно, если у вас всё срастётся, ты сможешь сохранить это в тайне, а Лейла поможет тебя прикрыть. В первую очередь, ты для неё близкий человек, друг и единомышленник, а уже после — партнёр. И когда встанет вопрос: уберечь тебя, снизив риски, или обиженно уйти, она сделает верный выбор. Ну а там уже будем решать проблемы по мере их поступления. Паникой ведь ничего не исправишь. Зверь откажется слушать, нужно с миром, Кай, к альфе нужно с миром, иначе лишь себе навредишь. — Слепит налившимися золотом глазами, словно волк, живущий глубоко у него внутри, вторит его словам. А я замечаю странный оттенок эмоций во взгляде Бушара, который никак не могу определить. Не получается. — Сильвиан обещал тебя отпустить — вот и свалишь при возможности вместе со своей рецессивной принцессой подальше. Во-вторых, существует вероятность, что у вас нихуя не получится, тебе не понравится, или его что-то не устроит. Всё схлопнется, а жизнь продолжится дальше. — Или на мне учуют его запах, сложат два плюс два, выследят и увидят объект лицом. И то, что будет дальше, я не стану рассказывать тебе в подробностях. Ты не хуже меня расклад знаешь. Долго подобное скрывать невозможно. Если я допущу, чтобы это безумие, которое уже захватило волка, настигло ещё и меня в полной мере, то я очень — очень! — проебусь. Рано, поздно, неважно когда, но стопроцентно проебусь. И всё закончится очень плачевно. Ладно я — придурок, который не удержал под контролем альфу, и тот меня прогнул и победил. Но Лиам? Он не виноват, что по чистой случайности наткнулся на полудохлую псину и из-за этого может пострадать, а то и вовсе потерять жизнь. Это неправильно. — Так верни ему одолженные вещи и исчезни, — резонно звучит, но альфа протестующе, пиздец насколько громко рычит внутри моей начавшей монотонно ныть головы. — Хочешь, я вместо тебя отнесу пакет? Не проблема, Кай. Отстранись, избегай, вырви из себя это, перебори. — Не могу, — слетает с губ хрипом. Волк срывается с цепи и начинает меня продавливать. Виски взрываются болью. Альфа не сказать что часто — в былые времена — пытался наказывать, но сейчас вообще другое, и это наводит на крайне хуёвые мысли. — Ты прекрасно знаешь, что зверь рано или поздно вырвет руль, или выпотрошит меня изнутри, если я просто уйду в сторону. Держать его на поводке круглые сутки, а в особенности во время полнолуния или гона, не смогу. Даже пробовать — тупизм. Он просто сломает моё сопротивление, как сухую ветку. И без того уже практиковал принудительное обращение, преподав красноречивый и понятый мной с первого раза урок. Всё сложно, он бесится, но у нас договоренность. Иначе всё полетит в пекло, Стив. Всё уже туда летит, пиздец стремительно. А я не хочу лишиться рассудка из-за того, что у меня нет гармонии внутри. Ты и без меня знаешь, что так можно стать страшнее и опаснее дефектного, сорваться с катушек и превратиться в потрошителя, что будет бросаться и на чужих, и на своих. — Ты слишком серьёзный, Кай. Слишком, чрезмерно. Я тебя не узнаю. Смирись, с некоторыми вещами просто не стоит бороться, прими. Ты, судя по всему, много лет от этого убегал, может потому и настигло? — Принять и умереть? — Нет, принять и быть начеку, потому что мир к «не таким» жесток, — подходит, сжав мне плечо сильной рукой, чуть встряхивает, приободряя. — Тебе и так не повезло с отцом, что свалил, предпочтя амбиции сильному сыну, который, по его мнению, оказался с изъяном. У тебя мать, что всегда была холодна, и брат, что грезит о том, чего не достичь. Ты был совсем сопляком, когда начал нести ответственность. Постоянно подвергался нападкам, но крепко, как скала, на своём месте стоишь, тебя просто не сдвинуть. Ты справишься, Кай, я верю, что ты справишься даже сейчас. Ты упрямый, временами дохуя, чрезмерно и, блять, слишком, но твоё упрямство тебя продолжает вперёд вести. Всё будет так, как должно. И ты справишься, слышишь? — Я уже не справляюсь. И ничего не понимаю. Великая Мать, я не понимаю вообще ничего. Вот ответь мне… как? Как можно, прожив у него всего лишь месяц, просто пробыв рядом без каких-то намёков, взять и вмазаться настолько сильно? Между нами ничего не было. Вообще ничего. Но альфа сгорает от желания. Как покорный домашний пес, что готов лежать в его ногах и преданно смотреть огромными глазами, вдыхая запах, витающий вокруг, и урчать от кайфа. Это дикость! Но я не могу сопротивляться. У меня не получается. Все его ощущения наслаиваются на мои. Меня тоже ведёт. Я не могу отделить свои чувства от навязанного волком. Этот долбоёб, когда мы жили у Лиама, знаешь, что сделал? — Ни единой мысли. — Наблюдал с горящими глазами, как Лиам себе дрочил, пока я его за шиворот держал, чтобы тот не уткнулся в чужие яйца носом и не начал их лизать. И что в итоге? Лиам кончил ему на сраную морду, а это животное довольно облизалось. И это ещё полбеды, волк потянулся и облизал его кожу — ещё немного и коснулся бы языком члена. Понятно, что человек не придал этому значения. Но я?! Что делать с тем, что меня теперь тянет, как будто в нём встроен магнит. Сила ёбаного притяжения. Аномальная, как северное сияние, которого в определённых частях света просто не должно быть. Я на него смотрю и слышу шёпот самой природы, как будто меня к нему — хочу я того или нет — приведут, и как бы я не бежал, это будет повторяться снова и снова. А всё дерьмо, все нападки, весь тот пиздец, который за мной из-за Морин шагает, был лишь для того, чтобы они перешли черту, и я оказался на грани жизни и смерти, лёжа на той обочине, как раз в тот момент, когда Лиам возвращался домой. Почему именно он заметил лежащую псину? Почему всё так странно и ненормально вышло? Ветеринар находит волка, и только он знает, как его можно спасти?! Заставляет стихнуть убийственной силы боль, вправляет мне кости и выхаживает. А альфа вместо благодарности отдаёт своё сердце, отдаёт себя всего, выбирая навсегда хозяином, по сути, незнакомца. Что я ощущаю в этот момент? Помимо бешенства недовольного волка? Отчаяние. Бессильную злость от понимания, в какой ёбаный капкан собственной сущности угодил. — Ты видел что-то ещё? — Это всё, что тебя интересует? У меня во рту был такой отчётливый вкус его спермы, что я до сих пор фантомно его чувствую. И да, если тебе вдруг интересно, он таскал к себе девок-однодневок, чтобы перед моей мордой натягивать их. — А мужиков? — Был один, на рабочем месте. Он тогда привёл меня в клинику, заперся в кабинете, и эту обезьяну на столе распластал. Да и какая разница? — Снова психую. Его вопросы должны бы успокаивать, но он лишь ещё сильнее меня взъёбывает. — Давай начистоту? Ты влип. Это опасно. Но это случилось. Я не одобряю, но я понимаю и попробую тебе помочь, Кай. Чем смогу. — Я не хочу тебя втягивать в это дерьмо. Если вдруг так выйдет, что меня придавят, словив на горячем, виноват должен быть лишь я один. У тебя семья. С Эм всё серьезно, потомство намечается. Какая к чертям помощь, ты ёбнулся? — Я сам решу, во что мне втягиваться, а во что нет, — сверкает тёмными глазами, поиграв желваками. Смотрит практически нос к носу, успев приблизиться критически близко. — Не трепись с Кайлом, — знаю, что не станет и без просьбы, но мелкий придурок покроется пятнами от стыда, если подобное узнает. — Ты же понимаешь, что скорее всего он через подобный пиздец попытается слиться со стаей, отстранившись от нашего родства окончательно. И станет глубоко похуй на то, что я ему во многом отца заменил, проживал кучу всего и продолжал упрямо вперёд тащить, пока мать… Да похуй уже. Было и было. — Выдыхаю, облизываю пересохшие губы. Настроение отвратительное. Желание изолироваться и уйти в лес на пару дней — острое как никогда. Работа с лесозаготовкой всегда была с ненормированным графиком, стоящий у руля оборотень прекрасно понимает, что порой природу не переломить, поэтому на пропуски закрывает глаза. В рамках разумного. Найти бы подработку, только мыслей пока нет совсем. Где ещё подшаманить пару сотен? Ноль вариантов. Особенно в экстренном порядке, в ближайшее время. Стоит загрузить себя, изматывать, чтобы альфа так настырно не рвался поближе к паре. — Кай, если тебя не выебет Лиам, то это сделаю я, — ржёт, сверкая заострившимися клыками. — Познаешь наконец своей задницей, что такое радость вязки, может хотя бы тогда с довольным ебалом будешь чаще, чем с постным и всегда недовольным лицом. Да брось, всё наладится. С членом в тебе или с членом в нём, или вдруг между вами появится вагина, или тебя переклинит на ком-то другом. Насрать. Жизнь продолжится. А если придется сваливать, я двинусь с тобой, покатаемся по миру, найдём себе угол, хватит с нас уже средневековых устоев, консервативного говна и высоких стен, за которыми давным-давно ничего не видно. — Эм тебя кастрирует. — Малая меня любит и сама была бы не против отсюда свалить. — А ты любишь? — Спрашиваю вполне серьёзно. Смотрю на то, как мелькает по его лицу тень, а веселье из глаз вытекает. Знаю, что у них все непросто. Знаю, что она за ним долго ходила кругами, из-за разницы в возрасте, из-за собственной семьи и ещё множества непривлекательных деталей. Не Стив выбрал её, и не его волк, если рассказам друга верить — Эм. Целеустремленная, не оставляя шансов своей напористостью, в итоге оказалась всё же повязанной им в полнолуние. Девочка подобралась не к волку — к захмелевшему человеку, и это решило в итоге всё. Им вроде хорошо. По крайней мере, они так выглядят. Вроде совместные планы строят. В ушах обоих висит по серьге, что красноречиво показывает принадлежность друг другу. Но я не видел, да и не вижу, что он горит. Возможно влюблён, но… У него не появилось желания поставить ей метку. А это о многом без лишних слов говорит. — Отвали, Кай, — отмахивается, а я решаю не влезать в душу. Двигаться в город волнительно. Волк на удивление покорно притихает, вероятно, решив, что если не будет давить — я стану послушнее, понимая из разговора со Стивом, что всё усугубилось, и как бы не сопротивлялся, начинаю сдавать позиции. Волк доволен тем, что вскоре увидит своего человека, наблюдает, прокатываясь привычной вибрацией, заставляя в теле циркулировать магию, и не отсвечивает. Но я чувствую его нетерпение, что сплетается с моим, так похожим на бурлящий и грозящийся выкипеть котел. До верхов заполненный с трудом удерживаемыми эмоциями. Двигаться в сторону ветеринарной клиники стрёмно. Лиам всё ещё на смене, и это лучший из выборов в нашей ситуации, чтобы обезопасить себя от ошибок. Упрямо отказываюсь поджидать пару рядом с домом, о чем альфа непрозрачно намекает, пытается давить, но мне и без того так волнительно, что я не хочу слышать от него ни слова. Для меня в приоритете снизить риски срыва, а они возможны. Я не слишком люблю контактировать с людьми, большую часть времени они меня тупо напрягают. В особенности в местах, где непонятно со старта, какого хуя ты туда явился без предварительной записи. Ещё и с пакетом вместо животного. Буквально пронёсшийся мимо ресепшена, на котором сидит хмурая дамочка. И если в прошлый раз я был здесь волком, теперь на своих двоих, и это оказывается в разы неуютнее. Особенно, когда, подойдя к нужному кабинету, замечаю очередь. И можно было бы проигнорировать их и ворваться к нему, дать обозначить своё присутствие, просто вручить вещи и свалить подальше. Удобно ведь, даже не придется ничего говорить. Минимум контакта — максимум пользы. Но альфа-сука рычит. Ему приходит пиздец от понимания, что я могу лишить его сладкого. Он настойчиво требует разговор, а лучше — касание. Волк бесится, а у меня раздражение в затылке зудит, и челюсть стиснута, будто заклинило, зубы едва ли не растёрты в крошево. Дьявол с тобой, прирученная псина. Дьявол, с тобой. Рычу мысленно и становлюсь у окна, ставлю пакет на пол, очередь не занимаю, ибо смысл? Даже если я это сделаю, за мной тоже кто-то будет. Время в итоге окажется ограничено, а раз уж у нас с альфой компромисс, то и заобщать ветеринара хочется неспешно. Одному лишь мне хочется. Издевательски тянет внутри моей звенящей от напряжения головы. Признай уже. Ага, лишь тебе. Или ты ждёшь от меня признания, что всё это «самообман в чистом трусливом виде»? На лицо. Главное, что не на морду. Прилетает саркастическое следом, а я закатываю глаза, вспоминая тот эпизод. Вспоминая то, что вспоминать себе запрещал всё это время. Раз за разом прогоняя картинку застывшего на лице Лиама удовольствия и терпких вязких капель, полетевших в мою сторону. Случайность, но до чего же запоминающаяся в итоге. Случайность, но она подтолкнула альфу стать смелым, чтобы вкус кожи своей пары ощутить. А после снова эгоистично потребовать. Из кабинета выходит дама с собачкой, у неё в руке небольшая корзина-переноска, а я слышу звучащий знакомый голос, вижу тень улыбки на его губах, то, как он собрал волосы в свободную петлю на затылке. И понимаю, что не дышу. Наблюдаю как в замедленной съемке за тем, как провожает клиента, поворачивает голову в мою сторону и — словно маска — с его лица эмоция стекает, черты мгновенно заостряются, и исчезает улыбка. Опускает взгляд на пакет, чуть дёргает бровью, будто и вправду удивлен приходом, возвращает внимание к моим глазам, и эти несколько секунд контакта дьявольской дрожью в каждой мышце прокатываются. Мощнейшей вибрацией. И полурычанием-полустоном альфы внутри. Пиздец. В следующую нашу встречу я вообще мгновенно рухну перед ним на колени? Или начну, как ёбнутая псина, ногу ебать? Скулить? Пытаться подставить живот? Что, к дьяволу, происходит? Такого никогда не было. Ни единого раза альфа не сходил с ума до такой степени. Не метался внутри от восторга и с трудом сдерживаемой радости, не царапал от нетерпения нервные окончания. Не был безумным. Но безумен теперь. Целиком. И это он толком не имел к Лиаму доступ. Один-единственный раз прикоснулся чересчур откровенно, и его уже кроет так сильно, что я растерян и не знаю, что делать. У меня нет ни единой мысли, как с подобным справиться. И ведь всё станет хуже. Стопроцентно усугубится. А то, что казалось своего рода стабильностью, просто растворится как сраный утренний туман. Альфа может и притих на время, понимая, что будет поощрён. Но, сука, стоит лишь мне попробовать держаться в стороне — начнёт изводить. И пусть сливаться со зверем я не готов, большая часть моего существа животная, и игнорировать его я не смогу ни в полнолуние, ни в гон. А если он слишком разозлится, то и в другое время. Волк вырвется и накажет, укажет на место. Не сможет иначе. Такова наша природа. Увы. Лиам исчезает в кабинете. Ожидание нервирует. Очередь сокращается слишком медленно. Рабочий день у него неумолимо подходит к концу. И к моменту, когда все до единого посетители с их четвероногими друзьями уходят, успеваю заебаться и пожалеть, что пришёл. Но Лиам показывается на пороге, засунув руки в карманы брюк, и упирается в меня вопросительным взглядом. Я пришёл. Мне стоит первому начать разговор. Логично? Логично. Но как? У меня нет долбаного опыта в налаживании мостов с мужским полом. Не доводилось. Да и будь я безразличен — не было бы проблем. Одно дело, когда тебе глубоко похуй на того, с кем нужно завести диалог. Но когда вот так кроет, и волк внутри беснуется, словно его ударило током?.. Как начать, о чём говорить, каким образом поддерживать разговор? Дьявол… Предлог ведь есть, я не просто так припёрся к нему, чтобы помозолить глаза, а принёс его вещи и долг. Я не просто навязчивая скотина, которая не даёт ему покоя, сталкерит и ступает по следу изо дня в день. У меня есть причина находиться здесь. Сейчас. И решение прийти на работу, а не домой, теперь кажется запредельно идеальным. Что бы делал, стоя напротив него на расстоянии вытянутой руки, когда он распахнул дверь, я без ёбаного понятия. Мне дискомфортно, стыдно, неудобно, неловко. И это грёбаный минимум из того коктейля, что бурлит внутри. Я жадно рассматриваю его. Закатанные рукава рубашки. Оголённые предплечья, тот самый браслет и какую-то цепочку на шее. Кажется, серебро. Расстёгнут на две пуговицы, мелькает и, сука, слепит в вырезе ключица. Острый кадык, щетина над губой и на подбородке. Внимательный сканирующий взгляд бесконечно голубых глаз. Убийственно, блять. И что вот тут делать? Обезоруживает ведь. И я уверен, что мимо него многие ежедневно проходят с равнодушными лицами. И плевать, что в нём нет классической броской красоты. Нет того, что цепляет мгновенно на маленькие крючки, что впиваются и пускают кровь — не сорваться, если не хочешь себе навредить. Но я не смогу больше просто пройти. Я, блять, ничего уже не смогу, глядя как загипнотизированный вместе с истекающим слюной волком. А-ху-еть. — Хэй, войдёшь? — прерывает эту вакуумную тишину между нами, раздирает её в клочья своим голосом. Показывает жестом в сторону кабинета. А в моей голове пульсирует алым, заливая глаза, натягивая мерцающую магическую сетку. По венам будто пустили напряжение. Войду в тебя, после того как окажусь в кабинете. И мысль эта лишь на секунду кажется моей, а уже после понимаю, что принадлежит оголодавшему внутри зверю. Он хочет Лиама. Он так сильно хочет его, что не остаётся сомнений, что когда — совсем скоро — меня накроет гоном, то никто, никакой ёбаный суррогат альфе будет не нужен. Только пара. Исключительно она. Теперь мой член будет или в одном-единственном теле, или нигде вообще. Альфу это с ума сведёт. Непременно. А меня вместе с ним. Дьявол… — Если это не причинит неудобств, — стараюсь звучать ровно, но все равно звериный рокот прорываются в голос. Я звучу утробно, словно и не мной был произнесён ответ — волком. — Заходи, раз уж пришел, — хмыкает и отходит в сторону, ждёт, когда подниму пакет, отлипая от подоконника, и подойду. Сравнявшись, тяну носом воздух совсем рядом с его телом и с секундной заминкой вхожу внутрь кабинета. Не знаю, как много он считывает по моим реакциям, но кажется — я очевиден настолько, что не нужно вообще ничего говорить. На лбу написано неоновой краской о том, как сильно меня ведёт от него. И собой я больше вообще не владею. Альфа пусть и не прорывается, так и норовит отобрать управление, ринуться на Лиама и сожрать до крошки. С наслаждением вкушать каждый дюйм тёплой кожи. — Как состояние? — Спрашивает, обернувшись, копирует мою позу; только я опирался бёдрами на подоконник — он опирается на стол, ещё и руки на груди складывает, и скрещивает лодыжки. — Я в норме, спасибо, — промаргиваюсь и отвечаю, кручу головой по сторонам и решаю поставить пакет на диван. Игнорируя воспоминания о моём прошлом визите в это место. Когда он разложил того парня, резко вбиваясь в податливое тело, а волк от ревности рычал, но не отводил глаз ни на мгновение, пытаясь держать их закрытыми, но себе же проигрывая. — Возвращаю с процентами, — достаю сложенные в карман пару сотен, решив, что вполне справедливо накинуть сверху. Без пинты пива я обойдусь. Отблагодарить же будет не лишним. Он без преувеличения меня спас. Сжимая между указательным и средним пальцем, протягиваю, выдерживая дистанцию на расстоянии вытянутой руки, и даже немного с запасом. Не решаясь быть ближе, альфа и так неадекватен, размазанным месивом расползается внутри и бесит. Не хватало, чтобы его сорвало к хренам с цепи окончательно. — Здесь вдвое больше, — отмечает, глянув на количество купюр. — Компенсация морального ущерба или оплата использованных медикаментов — выбери сам. Если нужно — могу доплатить, я без понятия, сколько могли обезболивающие и антибиотик стоить, пластырь, нити… — спотыкаюсь на словах, когда бросает себе за спину деньги, чуть прогнувшись, а я как наяву вижу его натянувшиеся вены в паху и в низу живота. Как напрягаются косые мышцы, проступая. Дерьмо… Я вижу, ненавидя свою идеальную память. Ненавижу, вспоминая его обнажённым. Ненавижу, потому что хочется расстояние сократить, коленом между его бёдер вклиниться и на спину опрокинуть. Чтобы растёкся по столу так же, как внутри меня растекается от удовольствия альфа. — Считай, что ты компенсировал недостаток средств забавной историей из мира фэнтези, окунул меня в суровую правду о том, что оказывается человек не единственный разумный вид существ в нашем таком кишащем разнообразием мире, — задумчиво тянет, возвращаясь в прежнее положение. Смотрит на меня с лёгким прищуром. А я не понимаю: мне уже стоит уходить? Или могу ещё немного остаться? — Покажешь свои раны? Хочу посмотреть, на что способно твоё тело, и как быстро ты регенерируешь. Позволишь? — Приподнимает бровь, а я на его губах застреваю взглядом, словно на гладкой зеркальной поверхности льда буксуя, беспомощно скребя когтями на месте, словно глаза намертво на клей прилипли, словно, если дёрну головой в сторону чуть резче — останусь без них. Дьявол… Сглатываю, в глотке ком образовывается, у меня нет сил на ответ, могу лишь кивнуть, задерживая дыхание, когда к себе пальцем приманивает. И нет ничего проще, чем оставшееся между нами расстояние сократить. И, сука, почти задохнуться, когда плавно, осторожно, как-то до одури интимно, он проникает руками под куртку, под распахнутые полы, проводя по плечам и стягивая вот так её, отбрасывает себе за спину — на стол. Видит, что я в свитере, поддевает низ и начинает и его с меня снимать. А у меня мурашки бегут по телу, словно обезумели. От его прикосновений по коже кольцами расходятся волны магии. Я так остро на него реагирую, что впору об адекватности задуматься. Так нахуй не бывает. Никогда не было. И ничего ведь такого, он занимался моими ранами, он привык лечить, похуй, что животных, у него вполне здоровый, обоснованный, исследовательский интерес. Но я ничего не могу с собой поделать. Реагирую. И реагирую не менее бурно, чем альфа. Вероятно, в чём-то даже сильнее. От этого контакта хочется сбежать. Или провалиться под землю. Я чувствую себя убогим и слабым. Уязвимым перед ним. А быть уязвимым я не привык. Это дико и пугает абсолютной новизной ощущений. Смотрит на пластыри, поддевает один на груди и начинает за него тянуть, проведя кольцом, которое я не заметил на его пальце, по моей коже. Больно. Обжигает, словно короткими мазками языка, только вместо слюны на мне остаются капли кислоты, что с тихим шипением и лёгкой дымкой, как от тончайшей сигареты, оплавляют. Больно, но ничего не говорю, просто смотрю на то, как отдёргивает руку. — Серебро? — Как-то почти спокойно спрашивает, интонация звучит слегка удивлённой — не более. Он скорее заинтересован. Приближает своё лицо ко мне, придирчиво рассматривает оставленный кольцом след, то как он на его глазах медленно начинает исчезать. Порозовевшая от легкого ожога кожа светлеет. Не стремительно, ибо я всё ещё не в норме, но довольно быстро. — Так вот что оставило тогда на тебе такие раны. На их когтях было серебро? Но как тогда они себя же им не ранили? А они ранили. Просто, когда сыворотка на них, на коже, она наносит урон сильно слабее, чем когда соприкасается с кровью или попадает в открытые раны, прямиком в глотку или вену. Вот тогда да, тогда пиздец. А с рук-лап её можно смыть, и в течение короткого времени всё восстановится. Не проблема. Страшнее, когда кровоточащее мясо таким дерьмом намазано, ощущения непередаваемые. Зашкаливающие по шкале дерьмовости. — Я не могу ответить, не имею права, — увиливать или врать отчего-то не хочется. Но сказать, как есть — в самом деле не имею права. От его запаха зудит в носоглотке, от ёбаного Bvlgari, что в идеальных пропорциях смешался с природным ароматом Лиама, слегка кружится голова. И мне бы отстраниться. Но я даже без призыва волка вдыхаю, вдыхаю… блять, вдыхаю, делая эти глотки отравленного кислорода, понимая, что начинает нешуточно вести. Тело, чёртово тело — мембрана, что каждым нервным окончанием, как клавиши под пальцами музыканта. Я себя инструментом чувствую, громко дышащим, раскалённым добела, срывающимся, словно слетели настройки. Дьявол… — Прошло немногим больше суток, а у тебя раны, как после нескольких недель качественного ухода. Это удивительно, — выдыхает, касаясь пока ещё ярких, розовых, но уже стянувшихся шрамов подушечками. Видит же прекрасно, как бегут мурашки по коже от каждого прикосновения. Но никак не комментирует. Сжимает ногтями кончик нити и тянет за неё. Проделывая ровно то же самое и с остальными ранами. Просит повернуться и когда оказывается за спиной — обречённо прикрываю глаза. Его взгляд змеится у меня между лопаток. Его пальцы очерчивают элементы тату. Он снова достаёт из заживающей кожи нити. А меня практически колотит. Лёгкие горят будто в огне. Пространство вокруг нас раскаляется. Напряжение такое сильное, что кажется по мне скачут колкие искры, проникающие под кожу, и импульсами покусывают пульсирующие вены. Я чувствую, как удлиняются клыки и когти. Как по рукам растекается шерсть. А волк — напрочь сошедший с ума — мечется. Ему мало-мало-мало. Нужно ещё. Он рычит и приказывает. Ещё. Ещё. Ещё. Сейчас же. И в кои-то веки это дьявольски соблазнительное желание, которое почти невозможно проигнорировать, и видит Великая Мать, я так сильно стараюсь сдержаться, что выступают на висках вены, и я чувствую, как они натягиваются, мерно пульсируя. Лиам ниже. Но кажется будто ещё немного и лицом уткнётся мне между лопаток или чуть выше в плечо… шею, опалит комом дыхания, и я тогда нахрен — тут вообще без вариантов — сдохну. Просто скончаюсь от ощущений. Меня и без того так кроет, что становится страшно, если ещё и… — Всё дело в швах, если бы не они, заживало бы намного дольше. Ты облегчил моё восстановления, позволив перешагнуть несколько этапов регенерации, — выхрипеть удается с трудом. Голос ломкий, низкий, смесь рокота и глубины особой, животной. Мне нужно отвлечься, пока пиздеца не случилось, только как? Если он настолько близко и близостью этой уничтожает разумные мысли. Я переоценил свою выдержку и недооценил влияние выбранной волком пары на меня конкретно. И происходящее вообще не радует. — Обычно ты их не зашиваешь? — Интересуется, а я вздрагиваю от прикосновения пальцев, скользнувших по боку. — Обычно некому, — нервно слетает с губ, которые облизываю, пытаясь реже втягивать носом воздух. — Не уверен, что стоит их заклеивать, но стопроцентно стоит обработать. У меня есть мазь для послеоперационных швов. Возможно, от неё будет лучше. Будет хуже, потому что ты начнёшь наносить её своими пыточными пальцами, а я окончательно слечу с катушек. Будет намного хуже, потому что стоять спиной проще, проще не видеть. Стоять же в нескольких дюймах лицом к лицу — полный пиздец. — Всё в порядке, серьёзно, — пытаюсь слиться. Пусть и звучит неубедительно. — Дай мне доделать начатое, в конце концов, интересно, как отреагирует твой организм на подобный состав. Она на натуральной основе, — фыркает и стягивает кольцо, откладывая, а меня почему-то от его жеста накрывает ещё больше. Это… маленькая деталь его образа, вот эта для кого-то показалось бы, что незначительная забота. Он видит меня всего лишь второй раз в жизни человеком. Но Лиам настолько добрый, настолько хороший, настолько сострадающий, что я снятым кольцом — просто, нахрен, покорен. Эта маленькая деталь заставляет волка от трогательности жеста, от вложенного смысла, от близости… урчать, облизываться и исходить таким концентратом эмоций, что они в меня просачиваются и отравляют. Дерьмо. Я в дерьме. В таком дерьме… В таком дерьме. Дьявол. Всем этим точно руководит дьявол, иначе как объяснить влияние этого человека, я не знаю. А руки его… Руки его не просто пыточный инструмент, они что-то воистину убийственное. Убивающее с первого же касания. И он так близко, что меня травит не чуть резковатый запах мази, а его аромат, смешанный с парфюмом, кофе и сигаретами, снова нотка мятной пасты, что-то перечное, травянистое. Он пахнет теплом. Очагом. Удовольствием. Он пахнет наркотически прекрасно. Я не могу разобрать его природную терпкость до микронюансов, но меня его запах, который тесно переплетен с Bvlgari, уничтожает. Просто уничтожает, блять. Целиком. Я в таком дерьме, в дерьмище по уши, утонул в нём. Потому что касания не мимолётные, он втирает слегка жирноватую субстанцию в мою кожу массирующими движениями, пока я гипнотизирую его лицо. Рассматривая остроту черт чересчур близко. Длинные ресницы, светлее чем мои. Радужки чётко очерченные, выделяющийся слегка провал зрачка. Розовые, нежно-розовые, сладко-розовые, цветочно-розовые, восхитительные губы. Гладкие, идеальные, имеющие красивый контур. Его рот кажется порталом то ли в рай, то ли в ад. Но определённо эти врата, распахнув которые, ты провалишься в ощущения, что либо вознесут, либо вглубь сбросят. Я окажусь не на земле. Не на ней. Остановись, Кайден. Это билет в один ёбаный конец. Ты бежал от этого всю сраную жизнь. Мчался как оголтелый. Остановись, ещё есть шанс избежать непоправимого, похуй, что кроет так сильно, что ломается, крошится воля, разрывая на лоскуты сопротивление. Остановись, не переступай черту, не навязывай это безумие ни в чем не виноватому человеку, не втягивай в свой страшный, странный, живущий в тени другой мир. Оставь в покое. Уйди. Отстранись. Увеличь дистанцию. Беги. Беги, Кайден. Беги, что есть сил в твоём полуживотном теле. Беги, идиот! Беги!!! Потому что склоняется голова, смешивается дыхание, я не успеваю даже толком опомниться, как сокращаю между нашими лицами расстояние. Вижу вспышку удивления в его глазах, но никакого протеста, скорее загоревшийся следом интерес. Вероятно, ему просто захотелось попробовать: каково оно — целоваться с волком. Есть ли привкус псины на языке. Есть ли различие с человеком. Удлинятся ли мои клыки, оцарапают ли его кожу. Я понимаю это. Но… Чувствую сорвавшийся выдох с красивых розовых губ. Вижу, как опускает глаза на мой рот. Почему-то уверен, что не оттолкнет, скорее навстречу потянется. Но это интерес исследователя, а не внезапно накрывшая страсть. Это не желание попробовать чужой вкус, потому что влечёт и с ума сводит близость. Это не оно. Не оно. И в дюйме от столкновения губ, понимая, что он склоняет вбок голову, чтобы встретить и ответить на поцелуй… В дюйме от открывшихся врат то ли в ад, то ли в рай… Останавливаю себя. Оттаскивая за шиворот. Нет. Не так. Не в силе момента, после которого всё попросту рухнет. Не тогда, когда прошивает мыслью, что я просто стану ещё одним случайным встречным и пусть было бы пиздец как шикарно попробовать его во всех смыслах и переболеть, что-то мне говорит о том, что заражусь навсегда им. Смертельно. Я никогда не целовал мужчину. Уже достаточно того, как сильно я Лиама в этот момент хочу. Как в джинсах тесно, как член, скованный, пульсирующий, сводит с ума. Достаточно того, что во мне бурлит и из меня же выкипает пробудившаяся страсть. Я хочу его. Я признаю, что не волк тому причина. Но не могу сейчас поддаться соблазну и перечеркнуть годы борьбы с живущим внутри изъяном. Я не готов. Как бы сильно меня не ломало от вида приоткрывшихся, поблёскивающих от слюны губ. Он ждал поцелуй, ждал и смочил их, тянулся навстречу. Но, блять… Дьявол! Дьявол ебучий, чтобы у тебя в аду потухло всё пламя, чтобы твой грёбаный дом до самого основания выстыл, чтобы тебя окружал лишь чёртов серый и неприглядный пепел — олицетворение потери и сгоревшего просто, сука, всего. Отстраниться легко. Внешне. Внутри происходят катаклизмы. Волк воет. Оглушительно громко. Волк агрессивно рычит и бросается на меня. Я чувствую, как удлиняются когти, как трескается и слетает фиксирующая хреновина, которую Лиам на сломанные пальцы крепил. Они уже зажили, пусть кости всё ещё хрупки. Я чувствую, что мои глаза наливаются лунным светом, потому опускаю веки, пытаясь совладать с собой. Я чувствую, что волк не оставляет мне шанса. Волк хочет наказать, вот так, при Лиаме превратив. — Не бойся, — голос становится грудным. Глубоким, хриплым, чуть звенящим. — Я не причиню тебе вреда, но не всегда трансформацию можно сдержать. Разве что замедлить. — Это больно? — Спрашивает, отойдя на два шага. — Нет, — лёгкая улыбка — такая же простая ложь. Это больно. Сейчас это будет очень больно, потому что превращение — протест альфы. — Я потом заскочу за вещами, ладно? — Последнее, что успеваю сказать, быстро скинув ботинки и джинсы, насрав на то, что разорвутся трусы. Кости ломаются с хрустом. Будь я в лесу, начал бы рычать и орать от злости и боли, но я в клинике. Напротив стоит ахуевающий от жизни ветеринар, впервые видящий, во что я превращаюсь в лайв-режиме. Кости ломаются, я ломаюсь — альфа же мстит. Я не поцеловал Лиама — теперь буду наказан. Потому что позволил ему ощутить эту близость и сразу же отобрал. Он считает, что я не имел права так поступать. Он считает, что это непростительный проёб с моей стороны. Он считает, что нестерпимая боль насильственного, принудительного обращения — самая малость, чем он может мне отомстить. Кости ломаются, трансформируется тело. Ещё недавно я стоял перед ним на двух ногах, теперь приземляюсь на четыре лапы. Со свистом выдыхая сквозь зубы, ощущая, как всё обостряется сильнее, как меня оттесняет в сторону волк, выдирая руль управления с мясом. Открывает глаза и встречает взгляд человека напротив. И надо отдать ему должное, он испугать не пытается, а Лиам испуганным и не выглядит. Он выглядит просто ахуевшим в край, но обвинить его во впечатлительности язык не повернется. И я понимаю. Одно дело говорить о том, что та псина, что жила с ним чёртов месяц, человек. Показывать удлиняющиеся когти и ускоренную регенерацию, а совершенно другое — перед ним вот такое выступление устроить. Ты — идиот, он теперь нас не подпустит. И уж тем более не согласится целовать, после того как ты насильно загнал меня в тело волка. Доволен? А теперь нахуй оттуда свали. Не делай ещё хуже. Обычно альфа на меня рычит, эфемерно нарисовавшись перед моим носом, клацая зубами, пытается продавить, что-то доказать, бросается диким зверем. Обычно он обвиняет или в действии или в бездействии, не суть важно. Это едва ли не впервые, когда на него наезжаю я, игнорируя, как рычит в ответ, но не протестует, понимает, что совершил. Осознаёт в полную силу, видя, что Лиам не бросается радостно его наглаживать как личную домашнюю псину. А остаётся на месте, нервно рассматривая, стараясь не двигаться, словно я дикий зверь. В чём отчасти прав, потому что я — зверь, пусть и разумный. По крайней мере, мне так казалось до недавнего времени. А теперь я открываю лапой дверь, выхожу в коридор и сваливаю из здания. Хватит на сегодня происшествий. Хватит эмоциональных качелей. И, сука, это до омерзительного ужасно, потому что в голове пульсирует не сожаление, не страх, что это всё разрушило, а мысль, что теперь у нас снова есть предлог к нему вернуться. Чтобы забрать свои вещи.