Нейромедиатором по струнам души

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — слышу раздражённое рядом. В меня словно нехотя проникает едва уловимый запах спирта, который смешивается с сигаретным дымом, тонкими нотками терпкого природного аромата, ёбаным Bvlgari и вкраплениями волчьего мускуса. — Хэй, — чувствую похлопывание по лицу, а моя щека в сравнении с его пальцами, кажется просто ледяной. Или же у него руки внезапно до ненормального обжигающе-горячие, хотя с разницей температур человека и оборотня, я, вероятно, успел остыть до почти девяноста градусов, раз он кажется такой печкой. Рецессивные, как правило, имеют не более сотни, за редким исключением около ста одного градуса в теле. — Альфа, очнись… — А волк утробно рычит, отзываясь на его призыв. И это кажется слишком странным совпадением, то, что Лиам взывает к моей звериной сути, пока в отрубе человек. Это невозможно. Чувствовать или идентифицировать, кто я, он не может. Но это «альфа» его голосом… Звучит, как рай. Отвечает за меня волк. А я решаю не спорить. — Я не дотащу тебя до квартиры, мне придётся вызвать скорую, а ты просил этого ни в коем случае не делать, но мне стремительно становится похуй на любые твои запреты, потому что увидеть труп — валяющимся в моих ногах — не хочу. И совершенно не стремлюсь потерять годы за решёткой, — подвергать его риску — последнее, чего мне бы хотелось. В конце концов он не заслуживает оказаться в тюрьме лишь по той простой причине, что помог такому невезучему придурку, как я. — Кайден, — выдыхаю, упрощая ему задачу, понимая, что сейчас самое время назвать своё имя. Нет сил разлепить глаза и увидеть его реакцию. Язык ворочается нехотя. Непослушный. Цепляется за зубы и кажется распухшим. Тело, онемевшее и потерявшее чувствительность. Мне без шуток холодно, а это значит — я пролежал не меньше часа на земле при настолько низкой температуре, плюс меня неплохо так омыло моросящим то ли дождем, то ли мокрым снегом. Яйца уже сжались до состояния горошин в насквозь промокших джинсах. Одни лишь ноги сухие. Ахуенно. Звучит, как рай. Подъёбывает альфа, а я в ответ лишь фыркаю. Что слышит не только волк — Лиам тоже, и закономерно реагирует. — Кайден? — Переспрашивает с сомнением. — Меня зовут Кайден, — хриплю и приоткрываю глаза, пытаюсь поднять голову, но она такая тяжелая, словно мне в уши налили раскалённого металла — что затопил каждый ёбаный угол под черепом — сделав её неподъёмной. У меня тупо нихера не выходит. — Ладно, Кайден, давай мы тебя поднимем для начала. Встать сможешь? — Хороший вопрос. Отличный я бы сказал. Однако моё состояние — лишь меня и ебёт. Волк же поднимает голову, смотрит моими глазами на Лиама, смотрит с такой тоской, что даже у меня за грудиной всё в узлы скручивается. Кровь стынет от пронзительности его эмоций, от ненормальной нужды, хотя бы просто вот так смотреть и быть рядом. Альфа так соскучился, что обездвижен, обезоружен, и вслушивается в каждое сказанное слово. А я вместе с ним, как под гипнозом, смотрю в полумраке улицы в кажущиеся потемневшими, но всё же красивейшие голубые глаза. Я-то вижу сильно лучше. А вот как он в темноте нашёл меня — вопрос со звёздочкой. Касается моей шеи, пропуская ниже затылка свои горячие пальцы, помогает приподняться, а следом — сесть на земле. Выстывшие мышцы сопротивляются. Монотонно ноют кости. Тело ломает от усталости, состояние настолько омерзительное, что хочется просто вырубиться, чтобы пока я в бессознанке, прошёл самый острый, пиковый период. В раны забилась сраная грязь, много сраной грязи, и это очень плохо. Кожа — истерзанная чужими когтями — болит, зудит, жжётся и кровоточит. Регенерация ни к черту. Пока не вычищу многочисленные порезы и рваные раны, они не начнут нормально стягиваться. Даже доминантный ген оборотня не всесилен. Телу нужно помогать, за телом же ухаживать — это то, что вбивается с малолетства каждому из нас. И мне пора бы за своим состоянием сильно лучше начать следить, пока не отправился к праотцам. — Кайден, тебе нужно в больницу, — стискивает челюсть, когда видит мою спину и плечи. — У тебя будет заражение, если оно уже не началось. — В прошлый раз было хуже, оправился. — От боли мутит, когда встаю, сжав так сильно зубы, что кажется они сейчас начнут крошиться. От накатывающего пиздеца проступают и заостряются клыки, в глотке застревает першением рычание, во рту отчётливый привкус аконита и крови. Дьявол… Какое же дерьмо. И состояние — дерьмо. И ситуация — дерьмо. Лиама вмешал, а не стоило. Сам размазан и обессилен. Могло ли быть хуже? Разве что в гробу. — Можешь дать позвонить? Я потом обязательно все убытки оплачу, мне нужна всего минута. Кайл, возможно, меня потерял. Вероятно, что-то увидел или услышал, а значит нужно успокоить, чтобы он не дёргал Стива и не беспокоил Лейлу. Лиам же протягивает мне смартфон, сняв с него блокировку, смотрит, как я набираю номер, пачкая экран грязными пальцами. А мне и неудобно, и так хуёво, что такие мелочи не трогают. Стоять тяжело. Постоянно ведёт в сторону, хочется вернуться в прежнее положение — упасть обратно на спину. Словно меня толкают в грудь невидимые руки. Упираюсь ладонью немного выше колена, сгибаясь. Едва в силах удерживать равновесие. Быстро ввожу брата в курс дела. Спрашиваю, что к чему. Узнаю, что он сделал единственную полезную вещь — забрал мою куртку. Они со Стивом успели вернуться в коммуну, не дождались меня, сухо благодарит, что я позвонил. Даже не пытаясь скрыть недовольство, ведь ночь у него, вероятно, теперь испорчена. Интересуется: я цел, или всё не слишком пиздато, а мне бы хмыкнуть, что хоронят краше, но вру, что почти в порядке и скоро объявлюсь, паниковать не стоит. — Странное у тебя понимание о «порядке», — слышу комментарий от Лиама, когда сбросив вызов, протягиваю ему телефон, согласно хмыкаю на его слова и выпрямляюсь, переступив с ноги на ногу, качнувшись снова — как пьяный — в сторону. — У тебя сильное переохлаждение. Истощение. Ты весь в грязи, насквозь промокший, а температура воздуха около нуля. Скажу честно — я не хочу со всем этим связываться, более того, не уверен, что мне вообще нужно знать какие-либо подробности происходящего в твоей жизни и с твоим… видом, потому что всё это выглядит очень странно, страшно и дико. Я в ахуе. Но бросить тебя не могу. Поэтому могу предложить горячую ванну, обработку ран, тёплую еду и ночлег. Сколько тебе потребуется времени, чтобы оправиться? Вечность. Отзывается волк и грустит. А мне бы придушить его — засранца, который притащил вопреки логике, но решаю молчать. Прикинув, сколько минимально мне нужно до вменяемого состояния. — Сутки или около того. — Сутки для вот таких ран? — Приподнимает обе брови, выглядя шокированным. — Если ты меня зашьёшь, возможно, меньше, — с сомнением тяну, и прикрыв глаза, выдыхаю. Потоком ветра в меня словно врезается сотня игл разом, в оплавленные серебром открытые раны. — На самом деле хватит и пары часов, чтобы я смог уйти. Мне просто нужно согреться, смыть грязь и немного поспать. Можно даже на том матрасе у стенки, неважно. Когда станет чуть легче, я исчезну. Обещаю. Ты жалок. Стоишь слабым месивом перед ним, подрагиваешь. Проси больше, ищи вариант задержаться рядом, ищи чёртовы пути к моей паре. Волк не помогает. Он начинает не просто торговаться и давить. Раздражать, манипулировать, искать крючки, за которые сможет зацепиться, чтобы остаться рядом как можно дольше. Тупое запечатлённое животное, живущее оголёнными инстинктами. Он приказывает сука такая. И ведь в своём праве. Ты же говорил, что он наша пара, забыл? Значит — не мешай. Лиам молча смотрит на мои раны, покусывает свои цветочные губы, а альфа облизывается, мечтая коснуться их. Лепестки сакуры, нежнейшее полотно, бархат неописуемо прекрасный. Откуда в волке столько восторженности хотелось бы узнать. Я впервые от него перехватываю подобное восхищение, он даже партнёршами, что побывать успели в постели, так не проникался ни разу. А тут, как сраный щенок, послушный до ахуения. Трепетный, все мысли засраны. Там только Лиам-Лиам-Лиам. Его губы, его глаза, его бледная кожа и длинные пальцы, то, что он немного ниже нас, около шести футов, и ему приходится смотреть слегка исподлобья, то, как волк желает провести языком по его шее и втянуть запах, коснуться зубами загривка, надкусить ухо, увидеть в нем серьгу признанной пары. Дьявол! Не альфа — скулящее месиво. Восторженное мясо. Чёртов фарш, который становится неуправляемо-ласковым, как домашний питомец. Гадость, блять. Лиам молчит, а потом стягивает куртку, сдёргивает толстовку, накидывая мне на плечи. Продевая, как ребенку, руки в рукава. Застёгивает, видя, что ткань прилегает плотно и сразу же прилипает и напитывается и грязью, и кровью, и влагой, что накрапывает с неба. — Это бесполезно в моём текущем состоянии, ты только испортишь свою вещь, — невесело хмыкаю, давя в себе прилив стыда. Острый, как лезвие, он полосует и заставляет помимо боли ощущать дискомфорт внутри. Отвратительно сильный. Лиам молчит. Идёт в сторону своего дома, чуть вжимая шею в плечи, постоянно на меня посматривает, видимо ожидая, что снова рухну. Если ты, блять, упадёшь, я заставлю тебя ползти за ним. Волку похуй, волк тащит насильно вперёд, заставляя переставлять ноги, рычит, теряя терпение, вибрирует весь рядом с парой, наэлектризованный от макушки до пят. Альфа надеется, что в квартире мы окажемся не на пару часов, а останемся минимум на сутки. А лучше двое. Или неделю. Месяц. Всю жизнь. Волку нахуй не нужна коммуна. Стая. Ему сейчас не нужно ничего. Он приворожен, околдован, загипнотизирован и, как на ниточке, пойдёт даже прямиком в полыхающий инфернально ад, скрутится клубочком в жерле извергающегося вулкана. Это ненормально. Это аномально. Это совершенно не поддающееся объяснению явление. Я никогда подобного не ощущал. И вот… Накрыло, блять. Лиам для нас дверь открывает, ждёт, когда зайду, скину ботинки рядом с ковриком и замнусь, не зная, куда стоит сразу пойти. — Ты же не впервые здесь, какой смысл делать вид, что не знаешь расположение комнат? — Резонно спрашивает, разувается, вешает куртку и смотрит на меня с прищуром. Рассматривает под ярким светом. Не спрятаться… — Это всё ещё похоже на сон или шутку. Но твои глаза… Как бы мне не хотелось причислить себя к безумцам и сделать вид, что показалось, я отчётливо понимаю, что тот ласковый пёс — что жил у меня в комнате, которого я нашёл при смерти — ты. Я чувствую себя ненормальным, просто свихнувшимся. Потому что так ведь не бывает, верно? Но взгляд, твой взгляд, я ощущал на себе целый месяц, и это не спутать ни с чем. Ты видел всё, ты просто видел всё… Сумасшествие, мне нужно это переварить, — зачёсывает пальцами волосы, нервно стягивает водолазку. Выворачивает полку с полотенцами, доставая похоже самые старые. Мечется по комнате, находя спортивные штаны, огромную широкую футболку, ящик с медикаментами, а потом на меня — замершего на пороге и смотрящего на него — глаза поднимает. — Тебе нужно особое приглашение пройти в ванну? — Нет, извини, — при попытке растянуть губы в неловкую улыбку, чувствую, как кожица лопается, и снова проступает кровь, заставляя мигом слизать солёные капли. Отворачиваюсь, промаргиваясь, тщетно пытаясь держать равновесия, а хочется упереться рукой в стенку и дать себе пару минут, потому что шатает безбожно, Великая Мать, не рухнуть бы с позором, в очередной раз показав слабость. Только вот руки у меня измазаны, а я не хочу портить его обои. Я ничего больше не хочу портить. Настроение, и без того паскудное, становится лишь гаже. Дискомфорт нарастает чересчур стремительно. Мне в его квартире не место, Лиам не обязан и помогает просто потому, что слишком сочувствующий, добрый и умеющий сострадать человек, не зря ведь так возится с животными. Таких мало. А я свалился на его голову непрошенной проблемой. Не повезло ему, сильно не повезло, особенно если учесть, насколько альфа на нём помешался и так просто откажется сдаваться. Пытаюсь аккуратно включить свет в ванной, еле сумев ровно и без эксцессов дойти на подкашивающихся ногах, а под стопами словно и не пол вовсе — блядские волны. Выкручиваю краны с водой, прикрыв на десяток секунд глаза, сглатывая вязкую слюну, что комом собирается в глотке, до прилива тошноты вкупе с головокружением. Стягиваю влажные джинсы, привалившись к стене, благо там кафель и следы можно будет стереть. Ткань прилипла к коже, и пока я пытаюсь со штанинами справиться, они выдирают мне к хренам волоски на бёдрах. Спрашивать о том, можно ли мне постирать единственную уцелевшую вещь — лишнее, да и не орать же мне через всю квартиру, как ёбнутому. Потому джинсы половой тряпкой летят куда-то под ноги. Вода набирается быстро, стоит лишь мне залезть в ванну — чудом не протаранив башкой стену — как от боли темнеет в глазах. Дьявол… Горячая вода агрессивно вгрызается в открытые раны. Ранам она нравится не больше, чем грязь, если уж совсем откровенно. Но смыть всё это дерьмо надо. Вода очень быстро окрашивается и мутнеет, её приходится менять. Несколько раз. А у меня голова идёт кругом, веки так и норовят опуститься. Пока в комнату не входит непосредственно хозяин квартиры, и как бы выёбываться я не имею никакого права, это его территория, и он может находиться где угодно. — Татуировка волка у волка, ещё и в геометрическом стиле на трицепсе. Мило, — выдыхает, встречая мой взгляд. — Про ту, что у тебя по позвоночнику тянется и включает в себя элементы кажется буддийской тематики, с их любовью к лотосам, фениксам и прочему… комментировать не буду. Как и вон ту чудную геометрию с планетами и космонавтом. — Цокает, рассматривая меня в более-менее прозрачной воде. Основную часть я с себя смыл, настолько насколько смог, не вырубившись от боли. — А ты — мазохист… Очевидно, что он, иначе как найти объяснение тому, что ты сейчас делаешь с собственным телом, я не знаю. Без комментариев. И ты прекращай это издевательство над организмом, если тебя вырубит здесь, я вряд ли смогу в одиночку вытащить и транспортировать куда-либо. Придётся вызывать скорую. Вероятнее всего нам двоим, потому что у меня раскалывается голова, я поспал всего лишь полтора часа, работу никто не отменял, а тебя нужно ещё успеть до смены зашить. — Я смываю грязь с тела, что в этом необъяснимого? — Спокойно спрашиваю, но голос хрипит, выдавая дерьмовость моего состояния. — Как минимум то, что ты всё ещё в сознании. Видимо потому что наслаждаешься неповторимыми ощущениями. И каково оно — горячей водой, да в открытые раны? — А нужно было оставить там грязь? За неимением вариантов, я мог смывать подобное в реке. — И не скончаться от заражения после? — Приподнимает бровь. — Как видишь, — ненормально стыдиться того, кем являешься, но в его взгляде столько осуждения, что зубы сводит, а волк снова залипает и игнорирует всё до единого слова. Ему похуй, что я не в восторге от того, что сижу у человека в ванной, с открытыми ранами, измученный и ослабевший. И до коммуны я просто не дойду. Вырубит по пути. — Ты причиняешь себе лишнюю порцию боли, направляя струю душа с горячей водой на открытую рану, нужно было хотя бы сделать её слабее и аккуратно промывать… — Забирает у меня лейку для душа. Более того, уменьшает напор, склоняется и начинает колдовать над спиной. Цокает под нос, матерится время от времени, извиняется едва слышно, но меня слабо заботит то, что конкретно его не устраивает, я пытаюсь не вырубиться от накатывающих волн боли, успев согреться и чувствуя многотонную усталость. Я понимаю, у него свои методы борьбы с подобным. Но объяснять человеку, что мне важнее всего было с ран смыть не столько грязь, сколько аконит с серебром, что там остались и прожигают всё глубже, почти нереально. Он не поймёт этого ощущения. Просто не сможет, ранее не сталкиваясь. — У тебя ожоги, судя по виду химические. Чем нанесены эти раны? Отравленным оружием? — Можно и так сказать, — уклончиво отвечаю. — А если сказать не так, а как есть? Мне кажется, что — как минимум — ответы я заслужил, помимо прочего, — недовольно звучит, а волк жмёт уши к голове, словно псина провинившаяся, и я бы позабавлялся его реакции, но… Не сейчас, точно не в эту ёбаную минуту. — Этим, — заставляю ногти удлиниться и заостриться, заставляю, сцепив зубы, потому что это забирает и без того скудные остатки сил. Показываю ему когти, подняв руку. — Это в корне все меняет? — Риторический вопрос, наполненный раздражением. Неуместным. Конечно же. По мнению альфы. — Не особо, — хмыкает, открывая слив, а я смотрю, как утекает вода в сток. Медленно. — И всё же, что оставило такие ожоги? — Я бы мог сказать, разумеется. Если бы доверял. Но проблема в том, что ответить — открыть тайну слабости целого вида. Аконит и серебро, то, что способно нас ослабить, а в огромных дозах насмерть отравить. Данное знание открывать людям запрещено. А он относится скорее к ним, чем к волкам. И живёт он среди них, а не в стае. Поэтому… — Великая тайна вервольфов? Или как вы вас правильна звать? Кажется, в фильмах разумных существ, способных превращаться в волков, называют так. — Не суть важно, просто оборотни, — сжимаю челюсть, когда ещё раз с напором проходится по спине. Заставляет откинуться и показать ему грудь с руками. Переломанные пальцы уже начали срастаться неправильно, а это дерьмово. Несколько трансформаций всё лишь ухудшили. Дьявол… не ночь, а пиздец. А ведь охота удалась на славу. Полнолуние принесло много хороших эмоций. Чтобы после всё покатилось в чёртов ад. И вот он я, в чужой квартире, полностью обнажённый, израненный и на грани потери сознания. Великолепно. — Кажется, это ты должен стараться мне все объяснить, а не я вытягивать из тебя по слову, Кайден, — хмыкает и смотрит, как тщетно пытаюсь встать на ноги. Наблюдает с минуту, а после подхватывает, подставляя плечо и позволяя опереться, напоминая, что мужиков здесь двое, и то, что он человек, в данную секунду нихуя не меняет. Сейчас Лиам сильнее меня, если попытаться доебаться до фактов. — Сразу же после того, как ты зашьёшь мои раны, отвечу на любой вопрос, пока что, прости, но я не в состоянии придумать пламенную речь с благодарностями и оправданиями. Все силы уходят на то, чтобы не потерять сознание. — Какие слабые волки, оказывается. В фильмах вы буквально всесильны. Эти огромные челюсти, громкое рычание, невероятные размеры, скорость и прочее. Порезы, что стягиваются безумно быстро. Кости срастаются. А на деле всё настолько печально? Ещё, блять, печальнее, если знать, чем отравить и как навредить. Но это не та информация, которой я готов делиться. Не та совершенно, особенно когда приходится держать равновесие, ступая мокрыми ступнями по половицам, молясь, чтобы не поскользнуться, как придурок, и не упасть на задницу. Будет эпично. Подобный фейл ещё предстоит потом пережить, это не просто позором будет — полным пиздецом. А ещё приходится игнорировать тот факт, что на мне лишь голая кожа и капли воды, крови и сукровицы, что с ней смешиваются и стекают по телу. Отвратительное ощущение и ненормальная неловкость. — В животном обличии ты был явно ласковее и больше шёл на контакт, — отмечает, а я в легком ахуе стремительно поворачиваю к нему голову. И меня заносит. Ибо я выше. Тяжелее. Неустойчивее. У меня мокрые ослабевшие ватные ноги и плавающее сознание, целиком мутное. А ещё я никогда вот так обнаженным не был близок к тому, кого видел в слишком многих позах и не всегда с девушками. Кого видел ласкающим себя. Кого, блять, хотел. Чья сперма оказалась на моей морде, а после и языке. По чистой случайности. Это всё отягчающие обстоятельства, которые мешают расслабиться. Если из уравнения исключить боль, что не ослабевает ни на мгновение. Должно становиться легче, аконит и грязь вымыты из ран, но меня всё равно невыносимо кроет. Дерьмо. — Тише-тише, я и без того не могу нормально смотреть в твои глаза, чувствуя себя безумцем, а ты ещё и рычишь, — что я не заметил, но верю на слово, радуясь тому, что меня на диван усаживают. Не на кровать и на том спасибо. Помогает натянуть штаны, убивая этим часть неловкости и сумасшедшего дискомфорта. Притаскивает ящик с медикаментами. — Что конкретно нельзя использовать, лучше говори прямо и сразу, мои познания невелики. Их нет, если быть точным. Я привык лечить животных, а не людей, которые частично ими являются. — Что не помешало тебе спасти меня в прошлый раз, — отмечаю, а язык, слегка онемевший, кажется, заполняет весь рот, распухнув и за зубы цепляясь. — Спасибо. Я долг верну, ты скажи как, если это будет в моих силах — я достану, найду, заработаю. И вещи твои принесу, вместе с деньгами. Могу с процентами, — встречаю его взгляд. Вижу, что снова хмурится. Перчатки на руки натягивает. — Вправить можешь? — Спрашиваю, понимая, что не ответит на этот раз он. Приподнимаю руку с пульсирующими от боли пальцами. — Они уже начали неправильно срастаться, заново ломать — то ещё дерьмо. — Привычная травма? Так просто говоришь о переломах, словно это лёгкое растяжение, — тихо говорит, рассматривает мою руку, видит кусок сорванной плоти, и то, что в одном месте видна кость. — Это срастётся заново? В плане, мясо просто нарастёт сверху? — Если зашьёшь. — И не останется шрама? — Не должно, по крайней мере, через время они все исчезают. Некоторые через дни, некоторые через недели или месяцы. — Рык застревает в глотке, когда он дёргает палец, а я от вспышки боли прикусываю кончик языка. Смотрю, как фиксирует, заматывая шиной. Наблюдаю за ним вместе с волком. Чувствую, как с волос вода стекает на плечи. Капает. Я так и не постригся по сей день. Почему? Забыл. Непривычно длинные пряди ко лбу и шее липнут. А я сижу, медленно моргаю и слизываю воду с губ. — Самое простое, я так полагаю, мы сделали. Теперь придётся терпеть, орать так точно противопоказано, у меня очень чуткая соседка, которая потом разнесёт по всему дому о странных звуках. Нечем себя развлечь — развлекает сериалами и сплетнями. Постоянно жалуясь на то, насколько дорогое теперь арахисовое масло. И твои вопли будут новостью номер один на ближайшие недели, а то и месяцы. — На стоны твоих любовниц она, вероятно, не жалуется, — фыркаю, не сразу осознав, что конкретно сморозил. Мозги не соображают совершенно, язык за зубами стоило бы удерживать лучше. Но боль его развязывает, стирая барьеры. — С чего ты взял, что нет? — Вздёргивает бровь и начинает обрабатывать рану. Мстительно, как мне кажется. Вероятно даже наслаждаясь производимым эффектом, потому что это… больно. И это… не преувеличение. Но я и не такое терпел, правда губа снова оказывается прокушена. — И как тебе на вкус собачий корм? — Лучше, чем шампунь от блох, — отвечаю, понимая, что он пытается разговором отвлечь, начав орудовать иглой. — Обезболить я не смогу сейчас, во-первых, тебя всего придётся обколоть — проще под наркоз укладывать, но это только если после того, как закончим со спиной. Во-вторых, я не уверен, что смогу подобрать верную дозировку. Я работаю не с людьми, как ты мог заметить. Практики в зашивании подобных ран у меня мало. — Просто продолжай, — шепчу, облизываясь. Чувствую, как стежок за стежком стягивает кожу. Прикрыв глаза, просто жду, когда всё закончится. Выбора всё равно нет. И вероятно впадаю в полудрёму. Обилие боли сливается в единый поток и становится не то чтобы привычным злом, но усталость оказывается злее. Я измотан. Высосан до капли. Волк нестабилен, волк давит меня, как насекомое, прижимая к земле, заставляя делать то, что не стоит. Волку хочется ближе. Ближе не позволяю быть я, удерживая дистанцию. Волка тянет прикоснуться — я руки убираю подальше. Полусон-полуявь, состояние далёкое от адекватности, обожжённая слизистая в носу от спирта. Скупые извинения за это, когда понимает, почему я так сильно кривлюсь даже с закрытыми глазами. — Я обработал шов и заклеил пластырями. Можешь аккуратно лечь на спину, только старайся не ёрзать. — Спасибо, — отзываюсь и укладываюсь, игнорируя боль. Вытягиваю гудящие ноги. — Ты можешь спать, если конечно способен в таком состоянии. Рёбра на первый взгляд не смещены, но, судя по гематомам, снова не слишком целы. Рентгена дома нет, уж извини. — Всё в порядке, там всего лишь несколько штук сломано, — отвечаю тихо. Жутко хочется пить, жутчайше. Следовало напиться в ванной из крана. Чтобы не тянуло так противно желудок и не сушило глотку. Просить меня обслужить — не поворачивается язык. Потому лежу и постоянно сухие губы облизываю. С грудной клеткой оказывается сложнее. Во-первых, Лиам сильно ближе, и его запах меня накрывает, как купол. Плевать на обожжённую слизистую. Вообще похуй. Спирт, конечно, упрощает задачу дискомфортом и ожогами, но, блять… Когда тебе практически лицом в лицо тыкаются, ты всё равно чувствуешь. Слишком чувствуешь. Его всего какого-то сраного дьявола чувствую. А волк урчит, альфа от удовольствия неадекватный полностью — носом ведёт и порыкивает, голодно сверкая глазами. Волк под гипнозом. Ненасытному чудовищу мало. Он желает ещё ближе, ещё теснее контакт, чтобы касался Лиам не в перчатках, а кожа к коже. Больше. Ещё больше. Ещё. Во-вторых, на груди раны глубже, чем на спине были. С ними он возится дольше. С ними больнее. С ним… с ним ненормальнее. Хочется сбежать, но у меня нет сил. Хочется исчезнуть, но я лежу, как истукан, с опущенными веками, заставляя себя не смотреть. Заставляя не принюхиваться. Заставляя не шевелиться вообще. Только постоянно облизываться, потому что глотка словно потрёпанная бумага. Мерзко. С ним не одному лишь волку хочется ближе. Меня к Лиаму тянет. Я мог бы обвинить во всём альфу, сказать, что это его тлетворное влияние. Что поддаюсь его слабости, а ещё та показательная порка в лесу со стаей волков, когда он совершил невиданную ранее мерзость, так повлияла, и я стал внушаемым. Начал прислушиваться к желаниям зверя. Я мог бы придумать себе огромное количество оправданий, но это не отменяет дерьмовости моего положения. Дьявол… Как и не отменит того, что Лиам приятен. Внешне. У него красивые руки, выглядящие нежными губы, интересные черты лица и глубокий взгляд ярких глаз. Голубые, но немного иного — чем у меня — оттенка. Лиам привлекателен. Я не привык оценивать мужскую внешность, но отмечаю, что в моём окружении подобных эмоций у меня никто ранее не вызывал. Время с ним пролетает незаметно. Я погружаюсь в ощущение близости, пусть и кратковременной, навязанной ему и нежеланной. Но… Он рядом, и это почему-то важно не только для волка. Меня, блять, тянет, и это плохой звоночек. Я смирился с тем, что думаю о нём, немного скучаю, хотелось бы поговорить или увидеть, познакомиться. Но привязываться так, как это сделал альфа, живущий у меня внутри? Лишнее. Ничем хорошим оно не закончится. А ещё совершенно очевидно, что не нужно ему. — Кайден? — Слышу словно в отдалении. Чувствую прикосновение… к ресницам. Распахиваю глаза, видя, как руку отдёргивает. Уже без перчаток. — Они такие чёрные, длинные и пушистые, что захотелось потрогать. Это особенность твоего вида? — Спрашивает, а я моргаю, пытаясь навести резкость. — Ресницы? — Переспрашиваю, словно в моменте отупел. — Никогда не обращал внимание. — Ты голоден? Насколько плохо себя чувствуешь? Может, принести воды? — Если не затруднит, — слабо улыбаюсь, а он хмурится. А мне бы понять почему такая реакция, но решаю не лезть, а неуместную улыбку слизать с губ, становясь нейтрально серьёзным. — Стакан? — Парочку. Если можно. Кажется, я иссох до самого пищевода. — А попросить? — Снова вздёрнутая бровь. Эта дерзость в каждой черте. Дьявол! Он не должен мне нравиться. Не должен… Это опасно не только тем, что наказуемо внутри стаи, но ещё и тем, что это изменит меня навсегда. А я к переменам не готов, и без того всё слишком, чрезмерно сложно. Моя жизнь давно похожа на гонку на выживание с редкими вкраплениями приятных впечатлений. Я люблю лес, в котором рождён, люблю свою суть, всегда выискиваю в происходящем плюсы. Но сейчас тот самый период, когда хочется оказаться от всего подальше. Быть простым человеком, которого ничто и никто не сдерживает, найти мечту, поставить цель, создать семью с тем, с кем мне захочется, и рвануть куда глаза глядят. Внезапно хочется лёгкости, тишины, уюта и ответственности только за себя. Исключительно за себя и близкого человека, которого я выберу, чтобы с ним или с ней следовать по жизни. Я не хочу подчиняться беснующемся волку, терпеть постоянное насилие внутри общины, сражаться за место под солнцем, быть больше животным, чем разумным существом. Я устал. И усталость эта толкает к необдуманным поступкам. Лишним. К тому, чтобы, когда Лиам появляется с двумя бутылками воды, вскрывая одну из них для меня, не за пластмассовую тару цепляюсь пальцами, а касаюсь его руки мимолётной лаской, чувствуя дрожь не одного лишь волка — я дрожу всем существом от этого контакта. Для кого-то подобное не значит ни-че-го. Для меня — неопознанный космос чужой близости. То, как я провожу по его костяшкам, не в силах остановиться. Неспешно, каждый дюйм обласкивая, прекратив анализировать, просто вбирая в себя ощущения. Бездумно. Дьявол, просто с отшибленным к хуям мозгом. Вот так, вдоль пальца к подушечке, по кутикуле и вокруг ногтя. Потрясающе. В этой мелочи слишком много всего, и это открытие. А ощущение его кожи прокатывается внутри обжигающе-приятными волнами. Кажется у меня не просто импульсы в голове, там микровзрывы, короткое замыкание, сгоревшие в пустое ничто мысли о сопротивлении тяге. Это пиздец. Дьявол. Абсолютный пиздец. Потому что… Мне хочется переплести наши пальцы. Медленно, чтобы прочувствовать каждую секунду. Провести по ним снова и снова, сжать, чтобы ощутить, где именно его кожа нежнее всего. Где она наоборот немного грубее, есть ли на его ладонях мозоли. Я заворожен этим контактом, если не оглушён, а альфа замер, окаменел, впитывая каждое касание, с тихим рокотом, но в нём удовольствия килотонны. А я не могу остановить себя. Нет ни крупицы сил. Момент настолько острый, настолько чувственный, настолько щемящий, полный познания… что прервать — биение пульса остановить. Это ощущение новое, незнакомое, странное. Желанное, а главное — приятное до одури. Меня снедает желание — провести по его татуированному предплечью, по браслету на запястье. Вдоль выпуклой зеленоватой вены, что натянула светлую, бледную — в сравнении с моей — кожу. Я вижу, как мало на его теле волос, они кажутся незаметными и чувствуются мягче, в то время как мои руки покрыты длинными чёрными жёсткими волосками. Я безумно хочу пить, но не могу оторваться. Его руки кажутся волшебными. Его руки спасли меня уже дважды. Его руки хочется на себе ощутить, но он не делает ничего, просто наблюдает за тем, как я касаюсь длинного пальца, скользя подушечкой по мелкому шраму. Едва заметному и тонкому, рядом со складкой на сгибе. Я безумно хочу пить, но жажда тепла этого человека становится сильнее. И то ли во всём виновата усталость, что придушила контроль, то ли я просто поддаюсь давлению альфы, но ровно в эту секунду перестаю отрицать, что не один лишь зверь оказался приручён, как-то странно реагирующим, тянущимся и зависимым стал и я. Контакт прерывается не мной. Бутылка оказывается рядом. Сразу обе. Лиам встаёт, начинает собирать разбросанные бинты, упаковки от многочисленных пластырей, ватные диски и всё остальное. Он не изображает бурную деятельность, просто более чем спокойно и естественно убирает в собственной квартире. А я выпиваю одну из бутылок в пару-тройку крупных глотков. Жадно пью, но не отвожу от него взгляда, уже сейчас чувствуя, что регенерация началась, тело нагревается сильнее, под кожей щекочущее ощущение, словно вибрация и разливающийся ток. Магия пробуждается и циркулирует более равномерно. Контакт прерван, и мне жаль. Жаль, потому что не останови он меня, я бы стал с ним смелее. Непонятно зачем, зная, что недопустимо, но подталкиваемый приободрённым волком, я хочу этой близости. Пусть и без интимности, имеющей особый окрас. Но… Дьявол! Я почти готов признать то, что хотел бы испробовать его губы на вкус. Меня начинает занимать вопрос, насколько они мягкие и податливые, или же твёрдые и напористые, безжалостно вырывающие контроль? Он позволил бы себя поцеловать? Или перехватил бы инициативу и поглотил собой? Хотя скорее попытался бы оттолкнуть. Зачем ему связываться с псиной? Ему это ни к чему. Плевать, что он рецессивный. О чём не в курсе, к счастью или же сожалению. Буквально парой часов ранее он сказал, что даст мне сутки или около того, потому что не желает со всем этим связываться. Ничего не изменилось. Завтра я покину этот дом. Дьявол! Дьявол три раза… Потому что не альфа, вообще, блять, не он, а я… Я уходить не хочу, понимая, что придётся искать предлог, чтобы снова увидеться. И если на первый раз это могут быть его вещи, которые нужно будет вернуть вместе с деньгами, то после… После причин для встреч не останется, кроме откровенного признания самому себе, что он мне интересен. А я не уверен, что готов столкнуться с реальностью. Что во мне достаточно сил и безрассудства, чтобы переступить черту. Что я сошёл с ума вместе со зверем до такой степени, что почти решился на неоправданный риск. Это ведь прямая угроза моему будущему. Меня просто убьют, как дефектного, не существует иного варианта. Подобные связи под строжайшим запретом. Однако меня огорчает не тот факт, что быть у всех на виду у нас даже при остром желании не выйдет, а то, что я основание для того, чтобы ошиваться поблизости, не найду. Я в дерьме. По уши. Особенно когда вижу, как он выключает свет, вероятно решив, что я успел уснуть. Я в дерьме, Дьявол, в дерьме… потому что слушаю его шаги в тишине квартиры, и даже это отдаётся внутри чем-то приятным. Я в дерьме, потому что хочется идти за ним вопреки усталости и боли в измученном теле. В дерьме, потому что хочется в его постели, а не на диване уснуть.