Шёпот в темноте

Апрель 1888 года, Лондон.

      Ранние сумерки окутали Лондон, когда Сиенна закрыла за собой дверь своего особняка в Вест-Энд, на Бонд-стрит, и спустилась по ступеням, придерживаясь рукой в перчатке за ажурные чёрные чугунные перила. Ножка в аккуратном ботинке с модными пуговицами ступила на брусчатку бульвара, блестящую от недавнего дождя. В тёмно-голубом вечернем небе ещё висели тучи, недавно пролившиеся на Лондон дождём, но основная масса тёмных облаков ушла на восток, где они и толпились, подобно горам под снежными шапками. Западная же часть неба расчистилась, и над высокими домами Вест-Энда пламенел красивейший малиново-оранжевый закат. Чем-то он напоминал закаты, которые она видела в Калифорнии.       Сиенна неторопливо двинулась по Пикадилли-стрит в сторону площади Пикадилли. Тёмно-голубое платье, сшитое по последней моде, облегало её стройную фигуру и шелестело в такт шагам, каблуки звонко стучали по мостовой, руки в тонких лайковых перчатках непринуждённо держали сумочку-ридикюль и зонтик, отделанный кружевами. Длинные медовые локоны Сиенны были уложены в прихотливые узлы на затылке и напоминали морские раковины. Её новой горничной, Эллен, удавались изысканные причёски, и Сиенна была довольна девушкой, несмотря на крайнюю — всего 16 лет — юность той. Сверху локоны прикрывала шляпка, в ушах Сиенны покачивались изящные серёжки с жемчугом, выполненные в виде лепестков цветов. Элегантная молодая женщина, очаровательная, уверенная в себе — она притягивала взгляды, идя по улице, и прекрасно это знала. Некоторые мужчины, незнакомые ей, встречали её взгляд и прикасались к полям шляп и цилиндров. Согласно этикету, ей было положено оставаться холодной и отводить взгляд, но Сиенна отвечала очаровательной полуулыбкой. И сама смотрела в их лица, ища отличительные признаки. Пока не встретила ни одного. Все, кто шёл ей навстречу, были людьми.       Она шла неторопливо. В вечернем воздухе витали ароматы цветущих изгородей, жимолости и маргариток на клумбах перед трёхэтажными домами, мимо которых она проходила. Дома здесь, в Вест-Энде, были сплошь богатыми, роскошно убранными и подразумевали наличие штата прислуги. Одним таким домом владела и она. Именно владела, не снимала, наконец вернувшись из своих странствий, затянувшихся на много лет. Вероятно, прежде это было имение её деда, приобретённое им ещё до её рождения, а то и до рождения её матери — его дочери. Она не знала. Знала только, что в Лондоне её ждёт дом, а за пределами города — поместье, и ещё один дом, в Бате; и знала также, что богата. Именно это позволяло ей вести ту жизнь, которую ей хотелось.       В вечернем воздухе висела дымка, оставшаяся после дождя, и ароматы цветов становились сильнее и резче. Постепенно закат угасал, сгущались сумерки, прохожих на бульваре становилось всё больше, их спешащие фигуры превращались в одну тёмную тень, шорох и шарканье шагов и гомон голосов сливались в неясный шум. Впереди уже зажигали фонари, и их ровный огонь, в котором волосы Сиенны вспыхнули красным золотом, разливал лужи золотого света по влажной брусчатке.       Она достигла Пикадилли и вышла на площадь, где разом вдохнула полной грудью воздух, которого стало будто больше на открытом пространстве. Окружающие площадь дома светились золотыми прямоугольниками окон, по площади текли тёмные толпы прохожих, слышались восклицания, смех, голоса, откуда-то доносилась музыка. Наверняка в одном из особняков бал. По кругу, объезжая площадь, мчались кареты, грохоча колёсами, звонко стучали копыта лошадей, иногда высекая подковами искры из брусчатки. На миг остановившись на краю бульвара, Сиенна сошла с него и двинулась в центр площади, где высился памятник и плескал фонтан.       Сиенна Виктория Ноллис, очаровательная молодая женщина 32 лет от роду, вернулась на берега родного Альбиона всего около месяца назад и почти сразу обзавелась нужными знакомствами и полезными связями. Кому-то она была представлена распорядителем празднества на одном из балов в доме герцога Девонширского, затем была приглашена на приём новыми знакомыми и уже там представлена хозяйкой другим леди и джентльменам; некоторые помнили её деда, и уж совсем немногие — её саму в год её дебюта, состоявшегося долгих пятнадцать лет назад, во время лондонского Сезона 1873 года. Так или иначе, с ней стремились свести знакомство. Слишком невероятными были слухи, окружавшие её жизнь.       — Сиенна, дорогая!       Она повернула голову и расцвела одной из самых своих очаровательных улыбок. У края бульвара остановилась карета, запряжённая двойкой прекрасных вороных лошадей. Из окна выглянула дама, которая и окликнула её, и теперь приветливо улыбалась. Сиенна поспешила ей навстречу, и обе леди тепло взялись за руки и поцеловали воздух возле щёк друг друга.       — Миссис Фландерс, какая неожиданная радость!       — Согласна с вами, дорогая миссис Ноллис! Я смотрю — вы прогуливаетесь, я сразу и сказала Джону, чтобы остановил! Вас подвезти, дорогая, или вы совершаете променад?       — Благодарю вас, миссис Фландерс, вы очень любезны! Я и в самом деле гуляю; знаете ли, доктора рекомендуют пешие прогулки перед сном для лучшего сна и цвета лица.       Миссис Фландерс согласно кивала, но на лице её и особенно — во взгляде — было написано неподдельное любопытство.       — Ах, конечно! Каролина Блейк мне так и сказала — она вас часто видит, как вы прогуливаетесь по вечерам! Правда ли, — тут голос дамы упал до заговорщицкого шёпота, а глаза блеснули ястребиным огнём, — что эту привычку вы привезли к нам из Америки, из вольных прерий?       Сиенна непринуждённо рассмеялась, и миссис Фландерс подхватила этот смех.       — Слухи бегут впереди нас быстрей, чем мустанги в пресловутых прериях, — со смехом откликнулась Сиенна. — Увы, ничего не могу сказать о прериях — я там не была. Я жила на Восточном побережье, где стоят точно такие же города, как Лондон. Лондон, разумеется, красивее и больше.       — Ах, разумеется! — воскликнула миссис Фландерс, но по её глазам было видно, что её любопытство вовсе не удовлетворено — наоборот, разгорелось лишь сильнее.       Обе леди ещё немного поговорили, обменялись любезностями и расстались — миссис Фландерс поехала своей дорогой, а Сиенна отправилась своей. Проводив карету любезной дамы взглядом, она усмехнулась, и неожиданно под мягким выражением лица проступило иное — куда более суровое и жёсткое, лицо женщины, чья жизнь была нелегка. С самого первого дня возвращения её окружали слухи — и самые невероятные. Потому что её жизнь до сего момента была бурна, и совсем не походила на спокойные, плавно текущие и известные на годы вперёд жизни респектабельных английских леди.       Сиенна родилась в морозном и снежном феврале 1856 года и, по словам деда, именно поэтому у неё был такой характер — стойкий и несгибаемый. Сиенна с детства не отступала перед трудностями — напротив, препятствия лишь раззадоривали её и заставляли с удвоенным жаром бросаться в бой. Дед воспитывал её с шести лет; мистер Джон Миллер (его дочь была матерью Сиенны) был уважаемым и широко известным владельцем мануфактур и суконной фабрики в Лондоне, обладал обширными знакомствами и связями, был богат, владел несколькими домами в Лондоне и поместьями в других графствах. Дед души не чаял в единственной внучке и воспитал её смелой, уверенной в себе, умеющей отстаивать своё мнение. Он готовил её в свои наследницы и учил управлять капиталами, большим поместьем и слугами. Сиенна всему училась легко. В 1873 году, в 17 лет, она дебютировала в свете и пользовалась успехом на балах, но суета общества быстро ей надоела, и уже в следующем, 1874 году, едва достигнув восемнадцати лет, она уехала за океан, в Америку.       Что происходило с ней там — известно мало. В гостиных Лондона шептали, что она жила на ранчо, руководила золотым прииском и искала золото, а ещё — участвовала в перестрелках с ковбоями, что, конечно, было совсем уж неправдой. Она сама никому о своей жизни в Новом Свете не рассказывала, когда на неё наседали любопытствующие леди и джентльмены — отшучивалась, или рассказывала, как жила в городах на Восточном побережье — да-да, самых обычных городах, точно таких же, как Лондон. Только Лондон, конечно, богаче и больше. Она повторяла эти рассказы раз за разом, ни разу не ошибившись, и постепенно свет Лондона понял, что никаких пикантных историй от неё не услышит. Но прошло ещё слишком мало времени после её возвращения, она была слишком экзотична для чопорного викторианского Лондона, где даже мебели закрывали ножки, чтобы те не вызвали греховных мыслей у мужчин. Она была как вольный ветер, что внезапно влетел в их душные гостиные — со своими слишком дерзко рыжими волосами, с прямым взглядом, который смело встречал взгляды и женщин, и мужчин. У неё было волевое лицо, покрытое — о ужас! — золотистым загаром, она не кокетничала и не обмахивалась смущённо веером, а ещё позволяла себе говорить всё, что думает. В пышных гостиных богатых домов шёпотом передавали друг другу, как всего во вторую неделю пребывания в Лондоне миссис Ноллис в присутствии всего общества не согласилась с мнением вдовствующей герцогини Норридж, да ещё и мгновенно доказала, что та не права, приведя ряд аргументов. Вдовствующая герцогиня, шептали друг другу дамы, прыская со смеху и прикрываясь веерами, была столь ошеломлена, что даже не нашлась, чем ответить. Герцогиня была одним из столпов высшего света Лондона, и до того дня её власть была незыблемой; никто не смел спорить с её светлостью, никому не было дозволено высказывать в её присутствии своё мнение — до того дня, как появилась миссис Ноллис и в два счёта свергла вдовствующую герцогиню с пьедестала. Ах, какая она всё же странная, эта миссис Ноллис! И правда ли говорят, что…       Дед умер в 1882 году, шесть лет назад, и оставил ей всё своё состояние. В одночасье став богатой и независимой женщиной, Сиенна не стала тотчас возвращаться в Лондон. Лишь около месяца назад она возвратилась в Англию из Андалузии, где прожила какое-то время, и поселилась в Лондоне, в респектабельном особняке в Вест-Энде. С ней приехал тринадцатилетний сын, Эйдан; мальчик был похож на мать рыжими волосами, но в чертах их лиц было мало общего. Пикантности добавляло то, что Сиенна предпочитала называться миссис Ноллис, однако это было её девичье имя, и не было ничего известно о том, чтобы она когда-либо была замужем. Сама Сиенна никогда не рассказывала о муже, оставленном ею или почившем, что лишь раззадоривало интерес великосветских сплетниц.       Смеркалось всё сильнее, пламенеющий закат над крышами Лондона угас, дальние тучи на востоке растворились в надвигающейся ночи, и фонари залили золотым светом улицы города, превратив его в не похожий на дневной, зыбкий мир темноты и теней. Люди превратились в смутные силуэты, текущие по обеим сторонам улицы, уверенно звучащие голоса — в приглушённый шёпот и тихий смех. Наступала ночь, и из подворотен, из переулков, из трущоб Лондона на улицы выскальзывали и растекались по городу тени — темнее самой ночи. Она шла, и кинжал холодил её правое бедро, спрятанный под слоями шуршащих юбок. Она их видела и, в отличие от людей — знала, кто они.       Она выходила на улицы Лондона каждый вечер не просто так. Не с целью променада, и не свежий воздух (в Лондоне? Ха!) звал её за порог, едва солнце скрывалось за высокими особняками и сгущались сумерки. Каждый вечер, оставив Эйдана на попечение гувернантки и учителя, она покидала свой респектабельный особняк и выходила на улицы Лондона. Она не шла в гости, не посещала театры и приёмы — нет, Сиенна кружила по городу, присматривалась, выискивала заброшенные дома, не боясь углубляться в трущобы, куда не заглядывали даже полицейские. Пристально вглядывалась в лица идущих ей навстречу — искала отличительные признаки. Она не боялась — страх оставил её навсегда в шесть лет, у пылающего дома её семьи. К тому же с нею всегда был кинжал — в кожаных ножнах, на правом бедре, скрытый под юбками. Она могла выхватить его в один миг через специальную прорезь во внутренней стороне кармана. Ей уже доводилось.       Она достигла Лейстер-сквер, когда внезапно спустился дождь. Сиенна укрылась в ближайшей булочной и, пережидая непогоду, заказала булочку с глазурью и чашку горячего шоколада. Сидя за покрытым хрустящей белой скатертью столиком, в тёплом помещении, где уютно потрескивал камин и звучали приглушённые голоса посетителей, Сиенна смотрела за окно, на бегущие по стеклу струи сильного дождя, и думала о сыне. Что Эйдан делает сейчас? Уроки уже закончились, должно быть, мисс Бакстер отпустила его поиграть. Наверняка Эйдан спустился в малую гостиную и, расставив своих оловянных солдатиков на ковре перед пылающим камином, начал разыгрывать одну из битв древностей — например, битву при Фермопилах. Или осаду Карфагена. Эйдан любил в своих играх оживлять битвы, изученные на уроках истории с мистером Грином. Сиенна вздохнула и допила шоколад. Ей не хватало времени с сыном, да и Эйдан как-то жаловался, что скучает по времени, когда они были в Америке. Она хотела бы каждый вечер оставаться дома, играть с сыном и читать ему, но… Был долг. Были обязанности, отклоняться от которых она не имела права. В том числе ради Эйдана. И покидать это тёплое и уютное заведение ей тоже не хотелось, но едва дождь прекратился — она встала, расплатилась и вышла на блестящие от дождя улицы Лондона.       Похолодало, окончательно стемнело, и Сиенна, поёжившись, пожалела, что не взяла шаль. Но шаль могла помешать, и именно поэтому она оставила ту. Дойдя до района Холборн, Сиенна покинула людные и ярко освещенные улицы и направилась в сторону трущоб. Таким был маршрут каждую её ночную прогулку — сперва респектабельные улицы, затем — тихие и тёмные кварталы, и наконец — самое лондонское дно.       В этот раз длинная изогнутая земляная дорога, на которой блестели лужи в колеях, пробитых колёсами телег, привела её в один из самых, пожалуй, заброшенных уголков Лондона — Сент-Джайлс, некогда — самый захудалый и страшный район Лондона, рассадник тифа и чахотки. Великая чума 1665 года началась именно там. В 1860-70-х годах (Сиенна это помнила) шли разговоры о сносе трущоб, когда по всему Лондону велась расчистка территории, в результате чего трущобы продвинулись дальше на юг, а Сент-Джайлс пришёл в совершенный упадок и опустел. Проект по расчистке трущоб застопорился, дурная слава района сделала своё дело, никто не захотел покупать выстроенные там дома, и сейчас, в 1888 году, Сент-Джайлс представлял собой печальное зрелище. Обветшалые и позаброшенные много лет назад особняки — с одной стороны, — соседствовали с покосившимися и оставленными давным-давно бедными домишками с другой. И те и другие тонули в буйно разросшихся деревьях садов, кроны мрачно шумели под порывами свежего восточного ветра, всё утонуло во мраке — нигде не было ни огонька, и только слабый свет луны, пробивающийся сквозь бурно несущиеся рваные тучи, освещал её путь. Сиенна шла, внимательно глядя по сторонам, но не видела и не слышала ничего. Ни звука, ни шороха, ни даже лая собак не долетало до неё. В этом районе уже давно никто не жил.       Дорога поворачивала, по правую руку от неё потянулась изящная кованая ограда из прихотливых чугунных завитков — началось новое владение, также давно заброшенное. Сквозь решётку был виден запущенный сад — лужайки, заросшие высокой травой, могучие дубы, уже распустившие листья, чья густая тень топила всё, что было под ними. Прячась за разросшимися деревьями, тут и там в просветах ветвей мелькал особняк, чья остроконечная крыша высилась над тёмными кронами. Сиенна шла вдоль ограды, не глядя под ноги: её взгляд неодолимо притягивал особняк, скрывавшийся в глубине дикого сада. И потому охнула, когда нога в ботинке из телячьей кожи угодила в глубокую колею и чуть не подвернулась в щиколотке. Сиенна взмахнула руками, восстанавливая равновесие, и быстро отскочила, чуть не угодив в лужу. Подняла глаза — и вздрогнула: через дорогу, от тёмных бедных домов по левую руку, метнулась быстрая чёрная тень. Слишком большая, чтобы быть кошкой, слишком быстрая, чтобы быть человеком. На глазах застывшей Сиенны тень шмыгнула прямо в кованые ворота особняка — и исчезла, растворившись в тенях запущенного сада. Стряхнув секундное оцепенение, Сиенна сорвалась с места и побежала за ней. Перекосившиеся полуоткрытые створки ворот ещё качались, поскрипывая. Сиенна протянула руку, останавливая ворота, ощутила холод чугуна и шершавость облезшей краски под пальцами. Затем, не задев створки, скользнула за ворота и ступила в заброшенный сад. Юбки тотчас намокли от высокой, ей до колена, травы.       Существо, что вбежало в сад и исчезло, не оставило после себя ни следа. Нигде не было примятой травы, ниоткуда не доносилось ни шороха, ничто не могло подсказать, куда оно исчезло. Зато она производила шум, пробираясь в высокой траве, и оставляла знаки своего присутствия — оглянувшись, она увидела широкий след в траве. Ну что ж. При всём желании — ей не скрыться, да она и не прятаться пришла сюда. Сиенна достигла тени, что отбрасывали дубы, вступила в неё и вздрогнула: тень была холодной, как могильный камень, и казалось, отталкивала её, шепча: «Беги, беги, пока можешь!». Сиенна сжала губы, выше подняла голову и решительно шагнула вперёд, раздвигая влажную после дождя траву.       Деревья росли густо, переплетясь ветвями и образуя своды высоко над головой. Некоторые увил плющ, и его длинные плети, свисая с ветвей и раскачиваясь под порывами ветра, напоминали руки, что тянулись, чтобы схватить её. Под деревьями было темно — Сиенна едва видела ладонь своей вытянутой руки. Она пробиралась почти на ощупь, то и дело прикасаясь к шершавым стволам старых дубов и вздрагивая, когда её ладонь натыкалась на покрытую влажным мхом морщинистую кору. Наконец впереди показался просвет, она раздвинула плети плюща, спускающиеся с дубов подобно занавесу — и вышла на поляну перед особняком.       Очевидно, он был построен давно — не раньше начала прошлого века, она узнала величественный стиль королевы Анны 1700-х годов. Давно оставленное здание вызывало печаль — некогда полное людей, света и голосов, оно стояло позабытое и покинутое, утонувшее в разросшемся саду. Черепичную крышу тут и там сорвали ветра, обнажив решётку деревянных перекрытий, потемневших от времени и дождей. Здесь и тут стёкла были выбиты, рамы — перекошены и наполовину вырваны из оконниц ветрами, где-то поскрипывала, раскачиваясь на ветру, распахнутая створка. Кирпич облупился и потрескался, по нему проползли сухие плети растений, которые летом, должно быть, увивали строение от фундамента до крыши. Сиенна, с минуту понаблюдав за особняком из тени деревьев, не заметила никакого движения ни внутри, ни снаружи и решилась выйти.       Высокая трава возле особняка доходила ей до талии и тоже не была нигде примята. Двигаясь осторожно и краем глаза следя за тёмными зарослями, окружившими особняк неподвижной молчаливой стеной, Сиенна двинулась к дому. Заброшенное строение молчало, как могила. Было слышно, как внутри, врываясь через разбитые окна и дыры в крыше, печально воет ветер. Продвигаясь вперёд, она увидела парадный вход — тяжёлые резные дубовые двери перекошены и намертво застряли — никто не пройдёт, каменные ступени потрескались и раскрошились, из щелей проросла трава. Перила увили ползучие растения, сухие сейчас, ещё не пробудившиеся к жизни. И тишина. Всюду царила тишина. Сиенна медленно двигалась вдоль фасада, чутко прислушиваясь и вглядываясь во тьму за мутными запылёнными стёклами. Ничего. И, уже поворачивая за угол дома, уловила нежный цветочный аромат. Она настороженно повернула голову в ту сторону, сделала шаг… Порыв ветра прогнал с луны набежавшее облако, светило пролило свои бледные лучи на землю и особняк — и Сиенна, не сдержавшись, ахнула.       За поворотом все стены особняка, от земли до самой крыши, увивали распустившиеся белые розы. Это от них исходил тонкий нежный аромат, который она почувствовала заранее. Выбравшаяся из туч почти полная луна ярко засияла на очистившемся небосводе, и в её сиянии розы казались призраками. Как могут розы цвести в апреле, когда самое время для их цветения на туманном Альбионе — июнь? Сиенна смотрела на розы, вдыхала аромат, и ей казалось, что она попала в волшебную Страну Фей из своей детской сказки, где дворец королевы фей окружали розовые сады.       В верхнем этаже особняка, за мутными стёклами, ей померещилось движение. Сиенна вскинула голову, цепким взглядом прошлась по окнам, выходящим в эту часть двора. Большинство окон в этой части дома сохранили стёкла, лунный свет скользил по ним, создавая впечатление, что в глубине особняка кто-то ходит со свечой. Глаза Сиенны сузились, она сунула руку в карман юбки, сквозь специальную прорезь нащупывая рукоять кинжала на бедре. И шагнула к особняку.       Вблизи от дома её охватили запахи влажного дерева, сырости, плесени, мокрого камня и пыли, смешанные с тонким ароматом роз. Розы были повсюду — распустившиеся, благоуханные, пышные, они увивали все выступы и карнизы, цеплялись за решётки, заглядывали в окна, тянулись ввысь и добирались до самой крыши. Подойдя к особняку вплотную, Сиенна коснулась рукой камня и вздрогнула — камень не был холодным и влажным, как того можно было ожидать. Он был тёплым, будто сохранил тепло солнечных лучей, гревших его весь день где-нибудь в июле. Она отодвинула мешающие ей розы, опёрлась ногой о выступ фундамента и, зацепившись за подоконник, заскрипевший под её пальцами, подтянулась и заглянула в окно.       Постепенно её глаза привыкли к царящему внутри мраку, к тому же лунные лучи, проникая в особняк, разгоняли тьму. Сквозь запылённое стекло ей удалось разглядеть коридор, ведущий в одну из комнат, вздыбившиеся от сырости доски пола, старинные кресла, видные сквозь арку входа в комнату, и лунные ручейки, втекающие в застеклённые, но грязные окна дальней комнаты. Она всматривалась и вслушивалась долго, перешла к другому окну, вскарабкалась, заглянула. Ничего. Никого. Только где-то на верхних этажах от старости скрипели доски, да на чердаке вздыхал ветер. Никто не разгуливал по особняку со свечой в руках. Лунный свет сыграл с нею скверную шутку.       Признавать, что она ошиблась, было трудно. Она ведь видела вбежавшую сюда тень! Сиенна обогнула угловой эркер, выступающий на выложенную камнем дорожку, что обвивала особняк будто лента. Здесь розы разрослись ещё более бурно, увивая не только сам дом от фундамента до крыши, но и захватив всё пространство между заросшим садом и особняком. Осторожно пробираясь между розовых кустов, доходящих ей до талии, а кое-где — и до плеч, Сиенна приблизилась к следующему окну. Это было разбито, фрагмент стекла отсутствовал, и ветер завывал, влетая через дыру в тёмный дом. Уже привычно она поставила ногу на выступ фундамента, зацепилась за подоконник, подтянулась, заглянула во тьму дома. И вздрогнула, встретив взгляд ярко-красных глаз, глядящих прямо в её глаза.       От неожиданности Сиенна отпрянула, разжала пальцы, взмахнула рукой, пытаясь восстановить равновесие. Нога соскользнула с фундамента, и она не особо ловко, запутавшись в юбках, соскочила назад на дорожку. Тут же отпрыгнула подальше от дома, выхватила кинжал, блеснувший в лунном свете подобно молнии. Внутри дома послышался шум, затем — скрип (будто половицы под чьей-то ногой…), и по её спине пробежала дрожь. Она изготовилась к бою, заняв боевую стойку и пригнувшись, рука с кинжалом замерла, занесённая для удара. Шум повторился, уже ближе, что-то посыпалось, внутри дома взвыл ветер…       И на подоконник, громко пища, выскочила большая серая крыса. Её глаза, отразив лунный свет, блеснули красным.       Сиенна замерла. Потом шумно выдохнула, выпрямилась и выругалась. Леди так не ругались, зато ковбои — вполне. Крыса повернула морду к Сиенне, недовольно запищала, сорвалась с подоконника и молниеносно исчезла среди роз, умчавшись куда-то в глубину сада.       Сиенна закрыла глаза. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, обозвала себя глупой. Правильно мастер говорил — она слишком поддаётся эмоциям. «В нашем деле так нельзя. Это верный путь к гибели, девочка». Мастер был, как всегда, прав. На её глазах он поддался эмоциям — и уже сколько лет лежит в могиле. Она отступила от дома подальше, спрятала кинжал в ножны. Ещё раз окинула особняк пристальным взглядом. Темнота и тишина, никаких теней и свечей внутри, только вздохи ветра, скрип старого дерева и лунный свет на мутных стёклах. На сегодня хватит, нужно выбираться отсюда, пока не стало слишком поздно. Если и исследовать дом — то не сейчас, и не одной. По крайней мере, она обнаружила это место. И она сюда вернётся. Сиенна повернулась спиной к дому и пошла назад той же дорогой, что и пришла. Розы, подрагивая под порывами ветра, словно кивали ей.       Она обогнула эркер, возвращаясь к тому месту, где вышла к особняку, миновала почти всю эту сторону дома, отмахиваясь от белых роз, которые будто тянулись к ней и норовили зацепиться за шляпку, и уже была готова повернуть и выйти к фасаду особняка — как вдруг за спиной раздался бархатистый мужской голос:       — Чудесная ночь, не правда ли?       Сиенна застыла, чувствуя, что волосы на голове встают дыбом. Сильно вздрогнула всем телом и резко обернулась. У углового эркера, который она только что миновала, прислонившись плечом к стене особняка, стоял высокий мужчина и, поднеся к лицу белую розу, вдыхал её аромат. Минуту назад его там не было. Вообще нигде не было. Он появился из ниоткуда.       Она вихрем развернулась к нему лицом, отскочила назад, одновременно выхватывая кинжал, и направила остриём на него. Мужчина рассмеялся бархатистым смехом, который напомнил ей мёд, и покачал головой.       — В этом нет нужды, мадам. Ни в коей мере я не посмел бы вам угрожать. Ведь вы, как и я, гостья этого дома в эту чудесную лунную ночь. Вас тоже, точно так же, как и меня, позвал этот дивный старинный особняк?       Он наконец отнял розу от лица, и Сиенна смогла рассмотреть его. На неё пристально и испытующе взглянули тёмные пронзительные глаза, и по её спине пробежала дрожь.       Он был молод — едва ли старше неё. Бледное тонкое лицо с аристократическими чертами подобно мрамору сияло в лунном свете. Чёрные длинные волосы волнами обрамляли его, ниспадая на плечи. Глаза во мраке ночи показались ей чёрными, как сердце тьмы. Его одежда была тоже полуночно-чёрной — брюки, туфли, сюртук и жилет, и лишь шейный платок, завязанный элегантным узлом, был белым. Непринуждённо прислонившись к стене дома, в длинных тонких пальцах он вертел белую розу, только что сорванную в саду.       Прошла минута, не меньше, прежде чем Сиенна поняла, что он ждёт ответа — когда мужчина вопросительно приподнял брови, глядя на неё. Он не двигался, не сходил с места, в его позе не было ничего угрожающего — напротив, она была расслабленной, — и Сиенна опустила кинжал, устыдившись своей реакции. С другой стороны — она привыкла всегда быть наготове, и знала, что никто не сможет её защитить — кроме неё самой.       — Простите, — произнесла она. — Вы напугали меня.       Джентльмен немедленно отвесил учтивый поклон.       — Приношу свои глубочайшие извинения, мадам. Я ни в коей мере не был намерен вас пугать.       Его жесты, как и слова и взгляд, были столь искренни, что губы Сиенны невольно тронула улыбка.       — Я принимаю ваши извинения, сударь.       Он отошёл от стены и сделал шаг ей навстречу, склонившись в изящном поклоне.       — Лорд Теодор Сен-Сир, к вашим услугам, мадам.       Теперь брови Сиенны поползли вверх, и она, не удержавшись, воскликнула:       — Что делает лорд в столь поздний час, да ещё в таких трущобах, как эти?       По его губам скользнула тонкая улыбка — он улыбался, не размыкая губ.       — Я большой любитель старинной архитектуры, как этот особняк, — он поднял глаза на крышу, ласково, словно живое существо, погладил растрескавшуюся стену дома. — И, заметив издали этот дом, не смог проехать мимо. Надеюсь, отсутствующие хозяева простят мне моё вторжение. Вы ведь не хозяйка, нет?       Сиенна отрицательно покачала головой. Джентльмен окинул её внимательным взглядом и учтиво склонил голову в её сторону:       — Прошу прощения, с кем я имею честь говорить?       — О! Прошу простить моё невежество, — в тон ему отозвалась Сиенна. — Моё имя миссис Эдвардс.       «Ни за что и никогда, никому не называй своё настоящее имя, — твердил наставник. Это была его главная заповедь. — У этих тварей обширные связи — даже там, где ты не можешь себе представить. Так что поменьше называй своё имя новым знакомцам». Этого правила она придерживалась всегда. Пусть в свете её знали как миссис Ноллис, этого нельзя было избежать. Но не сейчас.       — Миссис Эдвардс, — снова галантно поклонился джентльмен. Его глаза, показалось ей, блеснули насмешливо. — Что же делает, да в столь позднее время, такая леди, как вы, в таком месте, как здесь?       У Сиенны насмешливо дрогнули губы. Она любила такие перепалки куда больше, чем лицемерный светский обмен любезностями.       — То же, что и вы, сэр — любуюсь старинной архитектурой, — самым что ни на есть светским тоном с капелькой сарказма отозвалась она. — Этот особняк также привлёк моё внимание, и мне захотелось взглянуть на него поближе. Впрочем, я уже ухожу. Всего доброго, лорд Сен-Сир, — и она, не поворачиваясь к нему спиной, отступила на несколько шагов, после чего отвернулась и пошла прочь. Джентльмен остался стоять, где стоял. Она уже повернула к фасаду, когда услышала его голос:       — Час поздний, а этот район не из лучших. Позвольте мне проводить вас.       Сиенна остановилась, взглянула на него через плечо.       — Благодарю вас, но я доберусь сама.       — Полагаю, если я предложу вам карету и моих слуг в провожатые, вы и тогда откажетесь?       — Вы полагаете верно. Я могу сама позаботиться о себе.       — Отчего-то я не сомневаюсь, — произнёс он, снова поднося розу к лицу. Сиенна пристально вгляделась в его черты, озарённые лунным светом, но так и не увидела признаков. Отвернулась и пошла прочь.       Когда она миновала разросшийся сад, и заросшую травой лужайку перед воротами, вышла за ворота и оглянулась на крышу особняка, едва видную над вершинами деревьев, — то и особняк, и увившие его розы, и таинственная встреча показались ей почти сном. Сиенна провела ладонью по лицу, словно стряхивая паутину — или вуаль морока. Огляделась, запоминая место. Она обязательно сюда ещё вернётся. Не одна. Сделала шаг по земляной дороге — и замерла, не опустив ногу. На земле, прямо у её ног, лежала белая роза — совсем как те, что увивали особняк. Белые лепестки подрагивали на влажной земле, в лунном свете блестели капельки росы. Роза лежала там, где секунду назад её не было. Сиенна молча смотрела на неё. Затем перешагнула и пошла прочь, возвращаясь из тихих тёмных трущоб на залитые светом и полные жизни улицы Лондона. Где-то в отдалении часы пробили полночь. Почти полная луна сияла на очистившемся небе, освещая ей путь.