Journalist 274: Echos der Zeit

2024 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       И вот Пёнхан вновь встречал его своим равнодушием и зимним холодом, несмотря на тёплое время года. Как только Хосок оказался в деревне, голову словно сжало в тиски. Всё это было психосоматикой, ведь возвращаться сюда не хотелось вовсе.       Ему пришлось уехать в Сеул, чтобы переговорить с начальством лично, передать им и Намджуну требования Юнги, убедить их, что это дело — не пустая трата времени. Откровенно говоря, пришлось уговаривать и себя не бросить всё и снова покинуть столицу, чтобы вернуться в глубинку. Но работа оставалась работой, а прихотями он сам себя не прокормит. Хотя даже такая дешёвая попытка манипулировать своим сознанием прерывалась мыслью, что на деле этого Тэхёна работа не заканчивается.       Хосок поймал себя на мысли, что Пёнхан отличался своей гнетущей, тяжёлой атмосферой. Он замечал это не впервые, но с каждым разом это ощущение становилось всё ярче и очевиднее. Эмоции, которые он испытывал, впервые увидев эту деревню, разительно отличались от тех, что переполняли его сейчас. Колоссальная разница, хотя прошло совсем немного времени.       Глядя на сообщение из библиотеки Кванджу, куда он отправил срочный запрос на поиск любых упоминаний Пёнхана в их архиве до тысячи девятьсот семьдесят пятого года, Хосок тяжело выдохнул и заблокировал телефон. В их архивах хранились даже газеты сороковых годов, но в промежутке между тысяча девятьсот семьдесят вторым и тысяча девятьсот семьдесят шестым годами ничего найти не удалось. Ему пообещали постараться, но потребовали символическую плату за труд и время.       Чон отправит деньги, но позже, когда прекратит делать вид, что не прочитал сообщение сразу после его получения.       — На месте, — сказал таксист, и Хосок потянулся к сумке, лежавшей рядом на сиденье.       Он достал из кошелька несколько купюр, передал их водителю и произнёс:       — Остальное вам на чай.       — Спасибо большое, — сразу заулыбался мужчина, быстро пересчитал деньги и спрятал их в свою барсетку.       Поправляя белые спортивные штаны, Хосок заметил пятно от кофе, которое пролил Намджун, провожавший его. Он недовольно цокнул языком, поджал губы и протяжно выдохнул. Это был лишь первый день в Пёнхане, всё самое худшее ещё ожидало впереди. Нервы стоило беречь.       Водитель вышел из машины, обошёл её и достал маленький чемодан Хосока из багажника, после чего оставил его рядом с дверью кафе "Руш", куда Чон и просил привезти. Сам Хосок вышел из машины только после того, как таксист сел обратно: нужно было завязать развязавшийся шнурок на кроссовке. Закинув большую сумку с гаджетами и блокнотами на плечо поверх белой рубашки в синюю полоску, он захлопнул дверь и отсалютовал водителю, который сразу же завёл машину и уехал.       Выдохнув, Хосок подошёл к двери с табличкой "закрыто", постучал и стал ждать. Перед отъездом он не успел поговорить с Джином, поэтому сейчас, перед тем как дать окончательный ответ Мину, ему нужно было понять, можно ли получать информацию не только от него.       Дверь открыл тот, кого он и ожидал увидеть, но реакция оказалась совсем неожиданной.       — Закрыты мы, для кого табличку вешаю? — сказал Джин, опуская взгляд и начиная закрывать дверь, чтобы быстрее скрыться.       — Эй, я поговорить хочу, — подставив ногу между дверью и дверным проёмом, ответил Хосок.       — Не о чем говорить нам. Траур в Пёнхане, скорбим мы, чужакам сейчас никто не рад. Я тоже.       — Почему траур? — Хосок удивлённо выгнул бровь.       Он отсутствовал не больше недели, но этого времени оказалось достаточно, чтобы настрой Джина изменился до неузнаваемости. Было очевидно, что Джин знал о том, что Хосок соврал раньше, но вряд ли это настолько задело его, чтобы он не захотел даже разговаривать. В конце концов, они ведь не любовники, чтобы обмениваться секретами. К чему обиды и попытки бегства? Лучше бы он высказал свои претензии вслух, так хоть остался бы малейший шанс узнать что-то новое.       — Не вы ли нашли труп Чхве Донгхо?       — А вы были близки?       — Чего вы хотите? Зачем вернулись сюда? — повысив голос, спросил Джин. — Вы появились, и в Пёнхан пришла смерть. Возвращайтесь в Сеул и не травите душу.       — Во-оу, — опешил Хосок. — Весьма серьёзные обвинения. Как можно винить меня в таком из-за того, что какой-то одинокий старик покончил с собой? Не слишком ли это?       — Сон Сунмин тоже повесился, — ответил Джин.       Для Хосока это стало потрясением, хотя подобный исход жизни этого человека был вполне предсказуем.       — После того как вы появились, он стал совсем странным. А как уехали, он нацепил на шею петлю, оставив только...       Джин осёкся, прикусил язык и попытался закрыть дверь, оттолкнув ногу Хосока, но тот удержал её рукой.       — Только? — Хосок спросил серьёзным тоном.       Джин смотрел ему прямо в глаза. В них читались злость, печаль и обида. Он словно обвинял Хосока во всех смертных грехах и одновременно судил за само существование. Причина этих чувств была непонятной загадкой. Такое можно было ожидать от любого другого жителя деревни, но не от него.       Виной всему оказалось первое впечатление, обманувшее Чона, потому что контраст с каждым другим обитателем Пёнхана казался слишком ярким.       — Записку, в которой написано имя и фамилия, — наконец проговорил Джин и, не дожидаясь вопроса, добавил: — Чон Хосок.       Джин резко толкнул Хосока в грудь, и тот, потеряв равновесие, попятился назад, зацепился за чемодан и упал на тротуар. Его ладонь болезненно защипала: он успел подставить руку, чтобы смягчить падение, и теперь на коже появилась небольшая, но чувствительная рана.       Перед ним громко захлопнулась дверь.       — Scheiße, — громко выругался Хосок, посмотрев на дверь, а затем на ладонь, на которой выступили маленькие капельки крови. — Was ist los mit diesen Menschen?       Он поднялся, целой рукой провёл по ткани штанов и рубашки, избавляясь от оставшегося на одежде мусора. Затем поднял сумку, приземлившуюся более осторожно, чем он сам, но всё же слетевшую с плеча. Злость кипела внутри. Руки ведь можно было держать при себе, отошёл бы рано или поздно, но сейчас на душе остался очередной неприятный осадок от Пёнхана — уже сотый слой.       Шикнув в сторону болезненно пульсирующей ладони, Хосок сжал вместе с бретельками сумки ручку чемодана и пошёл в сторону резиденции. Он то и дело раздражённо закрывал глаза и сжимал челюсть, проклиная Джина в своих мыслях. Какая же грубость с его стороны — обходиться с ним именно так!       Когда пламя злости на неизменное прошлое немного погасло, мысли зацепились за слова, а не действия. Сунмин оставил его имя в записке и сразу два вопроса: почему с ним не связались из-за этого? И почему именно имя Хосока? Будто других имён не нашлось.       Это могло что-то значить — возможно, послание. А может быть, дело в бедах с головой и странностях ещё при жизни, ещё до появления Хосока в Пёнхане. Кто знает, вдруг Сунмин подумал, что Хосок бросил дело, и в отчаянии решил прекратить своё существование. А вот о причинах кончины Донгхо до сих пор ничего не было известно, но надежда, что об этом сообщит Мин, зародилась внутри и не хотела покидать его. Столько сил было приложено ради соблюдения его желаний — было бы настоящей наглостью отказать в помощи даже после этого. Но от этого мудака можно было ждать чего угодно.       Держать сумку в той же руке, что и ручку чемодана, оказалось совсем не лучшей идеей. Неудобно, и это раздражало ещё больше.       Хосок остановился, закинул сумку на плечо, прижал её локтем повреждённой руки к себе и опять зашагал вперёд, волоча за собой чемодан с неудобными для деревенской дороги колёсиками.       Живот заурчал, и Хосок поджал губы. Даже организм не мог не мешать, и после прибытия в резиденцию придётся заняться едой, а не поисками короткой дороги к кладбищу, куда надо было наведаться, чтобы взглянуть на могилы двух людей, погибших одной смертью.       Ворота резиденции были настежь открыты, что оказалось к лучшему — можно было без лишних заминок и свидетелей попасть в дом. Он уже подходил к пустующей террасе, когда подъехали несколько машин, а затем послышался звук цокающих копыт.       Хосок обернулся и увидел, как через ворота на территорию резиденции четверо человек заводили двух лошадей. Пришлось напрячься, чтобы вспомнить их имена, но в памяти удалось отыскать только кличку Бадд.        Пару раз краем уха Хосок слышал, что лошадей возят в другой город или поселение для тренировок. Он не был уверен, что помнил всё правильно, но, судя по всему, сейчас их возвращали домой.       Раньше Хосок не заставал момента, когда их уводили или привозили. Порой слышал цоканье копыт, но никогда не интересовался животными семьи Мин, а потому даже головы не поворачивал в сторону звуков. Сейчас же он увидел перед собой обеих лошадей. Красивые и ухоженные, но на породистых из телевизора или фото в интернете не похожи.       Лошади в сопровождении людей скрылись, и к Хосоку, который оставил свои вещи рядом с дверью и вновь приблизился к лестнице, спустившись на одну ступень, подошёл уставший на вид мужчина, который протянул ему сначала айпад с открытым документом, а потом стилус.       — Вы ведь от Пак Чимина? — спросил неизвестный мужчина.       — Нет, — отрицательно качнул головой в ответ. — А что это? — Даже не пытаясь вчитываться. — Покупаете этих двоих?       — Ха, — мужчина громко выдохнул и захохотал. — Нет, мне и моих по горло, а эти совсем невоспитанные. Покупать таких — себе дороже.       — Ох, правда? Как же так? — наигранно выдал Чон, но голос прозвучал почти естественно.       — Раньше ещё неплохо было, — неожиданно спокойно, даже блаженно сказал мужчина. — Лошади все с характером, но мы смогли укротить и Киари, и Бадд. Они пару раз в скачках участвовали. Нам сразу дали понять, что это не бойцы, и, когда всё ещё было не так запущено, они выходили на срочные замены. Такое только три раза случалось. Сейчас катаем их на свою конюшню, чтобы не скучали тут. Они только для двух постоянных наездников, но и с ними уже капризные, особенно Киари.       — Продали бы их раньше, если заниматься не хотели, — задумчиво сказал Хосок, посмотрев в ту сторону, где скрылись лошади.       — Возможно, но не для большого спорта, — кивнул в ответ мужчина. — Тут на местных мероприятиях ещё можно просунуть полукровку, а вот если идти дальше — шансов нет. Да и, как я понял, они важны не как вложение, а скорее как память, — он пожал плечами. — В общем, поздно уже думать. Что взять с лошади, которая привыкла жить лучше многих из нас?       Мужчина опять рассмеялся, и Хосок тоже улыбнулся, поддерживающе закивав.       За спиной открылась входная дверь, туфли на каблуке сразу же выдали дворецкого, который остановился прямо позади Хосока, вынудив его повернуться и саркастично улыбнуться. Вот и самый главный ненавистник собственной персоной.       В этот раз на Чимине был другой костюм, похожий на те, что носили дворецкие в старых американских фильмах. Чон не помнил или не знал, как он назывался правильно. Цвет всё ещё оставался чёрным, а рубашка — белой. В нагрудном кармане виднелся лиловый платок, на который постоянно опускался взгляд, игнорируя попытки держать фокус на лице.       — Здравствуйте, господин О, — кивнул он ранее неизвестному мужчине и посмотрел на Хосока. — Добро пожаловать, господин Чон, — произнёс он голосом, словно они прежде никогда не виделись и не общались.       Хосок не ответил, лишь прищурился, внимательно смотря на дворецкого, который взял в руки айпад и поставил подпись в документе. Господин О поклонился и достал из кармана маленький пластырь, протянув Хосоку, который даже и забыл о своей ране. Затем гость расслабленной походкой направился к воротам. Спустя минуту его догнали четверо парней, сопровождавших лошадей.       — Почему никто не продал животных? — смотря вслед уходящим людям, спросил Хосок, обращаясь к себе.       — Семье Мин не принадлежат лошади, хоть они их и полностью содержат, — неожиданно ответил Пак. — Это не тайна, но об этом мало кто знает, потому что не спрашивают.       — Кто тогда хозяин? — обернувшись к Чимину лицом, спросил он.       — Я, — безэмоционально, резко, холодно и отстранённо. Он посмотрел на Хосока и, увидев немой вопрос, решил ответить, не дожидаясь предположений. — Именно эти лошади, Киари и Бадд, были очень дороги отцу. Он всегда испытывал страсть к этим животным, но после рождения этих двоих это обострилось. Ещё покойный господин отдал двух лошадей моей семье. Отец говорил, что они почти сразу после смерти младшего сына господина Кима, впали в депрессию, и пришлось очень долго выхаживать их, даже появились жеребята, но обе лошади скончались раньше положенного. Потом лошадей становилось то больше, то меньше. Когда я родился, тут находились три жеребца и две кобылы. Когда родились Киари и Бадд, была только одна кобыла, и отец её продал. Покойная госпожа содержала всех когда-либо живущих тут лошадей, а этих любила не меньше отца, возможно, даже больше. В каждом письме она справлялась об их здоровье. — За этим напыщенным безразличием читалась некая обида, но Чон решил не давить. — Ненавижу лошадей, этих и тех, что были до них, но их любил отец. Пока я в состоянии, придётся заботиться.       — Что ж, — вздохнув, ответил Хосок. — Он умер, и ты можешь их продать.       — Смерть не освобождает от данных обещаний, господин Чон. Особенно от тех, которые были даны близким.       — В этом есть правда, — кивнул он.       Чимин переменился в лице и резко сменил тему:       — Господина Мина нет, он сейчас со своей семьёй и прибудет в течение двух дней. Он просил передать, что если вы всё-таки вернётесь, резиденция в вашем распоряжении.       — Тогда мне нужны ключи от всех закрытых комнат, — сказал Хосок, не теряя времени.       — К сожалению для вас, они сейчас находятся у господина Мина, — улыбнулся Чимин.       — И чем мне тогда полезна эта резиденция? — без раздражения или удивления произнёс Хосок. Этого стоило ожидать. Он решил не дожидаться ответа на риторический вопрос и продолжил: — Я хочу есть, eigentlich. А ещё мне нужно найти кладбище, точнее — две самые свежие могилы.       — Надеетесь, что мёртвые смогут помочь в вашем расследовании? — не скрывая насмешки, поинтересовался Чимин.       — Я экстрасенс, если вы не знали, господин Пак.       — Теперь обязательно буду осторожнее, — сказал он, разворачиваясь и направляясь к двери. — Подам еду в комнату для чаепитий через пятнадцать минут. Затем отправимся к кладбищу, но ждать вас там мне будет неудобно, поэтому постарайтесь запомнить дорогу, — добавил дворецкий, даже не оборачиваясь.       — Na, wie putzig! 1974       Со стопкой чистых листов Чонгук вышел из дома на террасу, где его уже ждала Ханыль, сидящая за стареньким, заляпанным красками мольбертом. Она оскорбилась, увидев его, но Чонгуку удалось убедить, что старость некоторых вещей не делает их хуже, даже наоборот.        Он улыбнулся молодой госпоже и произнёс:       — В последнее время наши уроки всё время переносятся, но, наконец, мы займёмся делом.       Чон старался говорить доброжелательно и спокойно, скрывая свои истинные эмоции, вытесняющие всё позитивное, за фальшивой улыбкой, на которую всё утро смотрел в зеркало, пытаясь понять, насколько хорошо она работает в качестве маски.       Госпожа Ханыль в ответ недовольно цыкнула.       — Представьте себе, — голос звучал на несколько тонов выше обычного, — наш конюх пришёл сюда больным, и я подхватила эту заразу. Мы пришли из церкви, всё было хорошо, но затем поднялся жар! Если бы не лечебные чаи моей тётушки, я бы лежала без сознания до сих пор!       — Надеюсь, что сейчас вы чувствуете себя лучше.       — Безусловно, к тому же настроение поднимает этот урок, — закусив нижнюю губу, скорее по привычке, а не для привлечения внимания, пролепетала она.       — Рисование вам по душе? — спросил Чонгук, не скрывая удивления. Он взял один лист, оставив остальные на столе, и, приблизившись, прикрепил его к мольберту.       — Моя любовь к предмету по большей части зависит от учителя, — без стыда посмотрела она прямо в глаза Чонгука.       Неприятное чувство обожгло всё внутри, заставив живот скрутиться в спазме отвращения к ситуации, в которой ему не повезло оказаться. Имел ли он право сердиться на девочку, чьим мышлением манипулировало общество? Чонгук был уверен, что ей уже давно внушали: главная цель в жизни — удачный брак. Стоило ли удивляться тому, что она выбрала свой вариант идеального мужа и напористо шагала к своей цели? Её настойчивости можно было даже позавидовать.       — Давайте начнём, — постучав по листу пальцем, сказал Чонгук.       Требовать от человека, равнодушного к рисованию, многого не стоило, но господин Ким наверняка ожидал результатов как можно скорее. Чонгук перепрыгивал через темы, которые сам проходил с учителем, но считал не настолько важными, чтобы тратить на них время сейчас. В прочем, разделять темы на важные и неважные — самое худшее, что может сделать любой учитель начинающего художника.       Безусловно, до того, как они начнут рисовать на мольберте, нужно было попрактиковаться в более удобном для спины и рук положении, но отцу Ханыль объяснять важность штрихов и ровных линий было, скорее всего, бесполезно. Придется усваивать основы, которые они пропустили, уже после того, как мольберт будет освоен.       Чонгук старался простым и доходчивым языком объяснить, как настроить мольберт и организовать рабочее пространство. Когда он закончил, то попросил Ханыль переставить всё так, чтобы солнечный свет освещал планшет с листом, и настроить его под свой рост, чтобы было максимально удобно рисовать.       Затем, едва касаясь её, Чон рассказал про положение тела во время работы, поделился, как ему больше всего удобно работать, и объяснил, что сейчас она могла допускать много ошибок, чтобы в будущем избежать недовольства и возможного плохого настроения.       Когда уже уставшая от разговоров госпожа Ханыль раздражённо сказала, что всё поняла и можно заняться более интересными вещами, Чонгук задержал дыхание и посчитал до пяти, прежде чем с улыбкой ответить:       — Хорошо, приступим к рисованию простых форм.       Чонгук достал из-под чистой бумаги свой быстрый набросок, нарисованный ночью ещё несколько дней назад. На бумаге были изображены круги, линии, примеры штриховки, а также три геометрические формы в двух экземплярах каждая, эскиз с множеством линий и заштрихованный пример с тенью и бликами.       — Я сама, а если понадобится помощь — сообщу, — уверенно сказала Ханыль, когда Чонгук прикрепил свой пример на листе меньшего формата к мольберту.       — Хорошо, тогда я тоже займусь делом и иногда буду подходить, чтобы посмотреть, как вы справляетесь, — улыбнувшись, ответил Чонгук.       Он пытался показать, что рад её решимости, хотя на деле сокрушался из-за осознания того, что Ханыль не понимала, насколько даже это будет сложно.       Чон отошёл и сел на стул, закинув ногу на ногу. Он взял чистый лист, небольшой планшет и, удобно расположив его на своём колене, принялся рисовать террасу и садовника за её пределами, который стоял немного дальше, около куста. Всё, лишь бы не думать, особенно в присутствии Ханыль.       Время тихо шло. За спиной кто-то открыл окно, следом послышался голос Минхао, который спокойно, но требовательно просил лучше убрать помещение для новой малой библиотеки на первом этаже. Одну из служанок он отправил в гостиную, а ещё двоих отослал за водой, чтобы они приступили к мытью полов. Сейчас все господа были заняты, и для уборки лучшего момента не сыскать.       С возмущением Минхао внезапно направился на кухню, причитая, что без него никто и шагу ступить не может. Похоже, сегодня он был особенно раздражён.       Чонгук слушал, о чём говорили рабочие, находящиеся в доме, хоть и не проявлял особого интереса к их разговорам. Они служили скорее фоном, помогающим сосредоточиться.       Отложив планшет, он поднялся и подошёл к Ханыль, которая недовольно нахмурила брови. Посмотрев на плоды её усилий, стало понятно, что послужило причиной её раздражения. Назвать работу хоть немного удачной язык не поворачивался. Однако упрёки были бы неуместны — рассчитывать на другой исход и не стоило.       — Весьма неплохо, — сказал Чонгук, вспоминая, как первый преподаватель бил его по руке линейкой каждый раз, когда замечал ошибку.       Это было больно, он до сих пор помнил звук и ощущение, но считал, что это пошло ему на пользу. Чтобы избежать ударов, Чонгук тренировался днём и ночью, пока не стало получаться как надо.       — Правда? — подняв брови, спросила Ханыль, посмотрев на него.       — Для вашего уровня — да, — кивнул он в ответ, после чего забрал у неё карандаш и лёгкими штрихами внёс правки.       Госпожа Ханыль выглянула из-за своего мольберта и бросила взгляд на набросок Чонгука, лежащий на столе.       — Даже отсюда вижу, что у вас получилось намного лучше, — в её голосе появилась грусть.       — Всё приходит с практикой.       — А мне кажется, что просто некоторые рождены с талантом, а кто-то рождён быть просто красивым и богатым, как я.       — Талант... — повторил Чонгук, смакуя это слово. — У каждого из нас есть талант. Мы должны разумно им распоряжаться, чтобы его преумножить. Практика и труд развивают даже тот талант, в наличии которого вы сомневаетесь.       — И вот вы говорите словами господина Ли Джоно. — Закатив глаза, она продолжила пренебрежительно: — Впрочем, богобоязненный муж — благословение. Всё, к чему прикоснётся, наполняется благодатью.       — Прошу простить, заснул этой ночью с Библией в руках.       — Всё из-за моего брата, правда? — глядя на карандаш, который протянул ей Чонгук, спросила Ханыль.       Причина вопроса и связь её с темами, озвученными ранее, остались для Чонгука непонятной загадкой.       — Разве наш урок уже закончился, чтобы говорить о чём-то, кроме рисования?       — Я наблюдаю за вами, господин Чон. Мой брат — ваш друг, но я-то знаю, что он за человек. — Она обернулась и посмотрела на него. — Все служанки говорят, что вы только ссоритесь. Если этот напыщенный индюк вас обидел, он будет иметь дело со мной. Я любимица отца, и это даёт мне достаточно привилегий, чтобы позволить вам жить здесь, даже не занимаясь с Исыль.       — О чём вы говорите? — растерянно спросил Чонгук.       — Я слышала, вы хотите вернуться к себе из-за Тэхёна, — уверенно заявила Ханыль. — Так вот, я не позволю этому случиться!       «Надо же, — подумал Чонгук. — Я ещё ничего не решил, а уже пошли слухи.»       — Прошу прекратить этот разговор, — с трудом отыскав в себе силы, ответил Чонгук. — Он неуместен и унизителен для меня как для мужчины, — добавил он, выбрав беспроигрышный вариант. — Возвращайтесь к рисованию, госпожа.       Ханыль покраснела и стыдливо отвела взгляд.       Чонгук старался оставаться холодным и не показывать эмоций. Вернувшись к своему месту, он вновь взялся за рисунок, но больше не прикоснулся карандашом к бумаге. Всё злило и раздражало. Хотелось кричать и кидаться вещами в тех, кому не повезло бы оказаться рядом.       Даже эта девица возомнила, что может контролировать его жизнь. Очередная отличительная черта семьи Ким. Удивительно, что Чон Чонхо всё ещё не сменил фамилию, чтобы соответствовать.       Мимо пробежала девушка в рабочей форме, но с растрёпанными волосами. Чонгук повернул голову, провожая её взглядом, а затем вернулся глазами к бумаге.       — Помогите, — сказал женский голос, едва слышный через открытое окно.       Слух Чонгука напрягся, и он с ироничной улыбкой отметил, что стал теми самыми ушами в стенах, на которые так часто жаловался в своих мыслях.       — Пришла бы позже, но в подобающем виде, — ответил другой голос.       — И без того задержалась. Там такое творится, ужас просто.       — О чём ты?       — Эй, хватит болтать, сейчас Минхао придёт, и все выговор получим за то, что ещё не закончили, — прозвучал третий голос.       — Интересно ведь, что случилось, — протянула девушка. — Она из нас одна в Пёнхане живёт, и выходить получается чаще. Дай послушать.       Чонгук сел удобнее, повернул голову ухом к окну, делая вид, что смотрит на движения руки и осанку Ханыль.       — Там дом сгорел ночью, — с большим трудом расслышал Чон. Дальше послышалось непонятное шушуканье, но когда голос вновь стал громче, он услышал то, что было лишь вопросом времени: — А ещё, говорят, нашли труп девушки.       — Как же так? — громче положенного воскликнула одна из девушек, и Чонгук покрылся холодным потом. В его горле пересохло от ужаса.       — Возможно, слухи, но кто же будет о подобном шутить? Это всё следователь, он пытается скрыть.       — О Боги, — заикаясь, пропищала служанка. — Мне так страшно.       — Тут безопасно. Кто в здравом уме убьёт кого-то из нас, если мы выходить за пределы резиденции не будем?       — Что ж за изверг творит подобное? Как можно? Такой грех, такое зверство...       Чонгук резко поднялся с кресла, и планшет вместе с бумагой упал на пол. Ханыль испуганно вскрикнула, и одна из служанок выбежала на террасу, обеспокоенно спросив:       — Госпожа, вы в порядке?       — Да, — уверенно ответила Ханыль, озадаченно глядя на Чонгука.       — Господин Чон, вам нехорошо?       — Нет, просто задумался, вот и не заметил, что планшет убрать забыл, — взглянув на служанку, сказал он.       — Вы белее стены, — подметила уже Ханыль. — Если больны, распоряжусь приготовить бульон.       — Возможно, из-за жары. Я отлучусь ненадолго, — поджав губы, улыбнулся Чон.       — В таком случае... мне продолжить?       — Да, вернусь и проверю.       Чонгук не поднял планшет, этим занялась служанка, когда он уже зашёл в дом. Хотелось увидеть Тэхёна, просто посмотреть на него до того, как новость разобьёт его.       Череда ужасных событий продолжалась, вновь выбивая почву из-под ног, заставляя упасть на колени и смиренно склонить голову перед судьбой. Чонгук чувствовал страх, затмевающий обиду, но не убивающий её. Это чувство словно парализующий мороз, сжимающий в объятиях, пробирающий до самых костей. От него не избавиться — подобное приходилось терпеть вместе с душевной болью.       Всего на секунду Чонгук позволил себе подумать, что почувствует Тэхён, когда услышит о том, что произошло. Ему будет тоже страшно и больно, но его состояние умножится на десять, потому что от равнодушия отца к делу зависит его собственная жизнь.       Обиду на Тэхёна за всё, что он сделал, возможно и нехотя, всё же убила резко появившаяся жалость к нему. Противная и липкая жалость, несовместимая ни с какими другими эмоциями и чувствами. Меньше всего хотелось, чтобы оставалось только это. Лучше бы он ненавидел.       Шагая по коридору, Чонгук наткнулся на девушку с подносом в руках. Раньше видеть её не приходилось. Он остановился прямо перед служанкой и спросил:       — Знаешь, где Тэхён?       — В библиотеке, — растерянно ответила она из-за тона и неформального обращения Чонгука.       Не поблагодарив, Чон пошёл к лестнице, даже не задумываясь, насколько грубым мог показаться. Он никогда до этого не бывал в библиотеке, но сейчас было безразлично, можно ли ему туда вообще заходить или нет.       Поднявшись на третий этаж, он прошёл к нужной двери и взялся за ручку. На мгновение всё тело, каждая его частица запротестовала, требуя убираться подальше, но этот порыв был проигнорирован Чонгуком. Он зашёл в помещение и тихо запер за собой дверь.       Тэхён сидел на полу в чистом сером костюме, перед ним лежала Библия. Он нервно кусал ноготь, но, услышав движение, поднял голову и замер, глядя на Чонгука, который не спешил говорить или подходить ближе.       Сейчас, глядя на Тэхёна — уставшего, бледного, измученного и похудевшего, Чон понимал, что влюбился не в такого человека. Перед ним сидел незнакомец с очень знакомым лицом.       — Что-то случилось? — спросил Тэхён тоном, исключающим любую надежду с его стороны на то, что Чонгук пришёл, потому что соскучился или хотел поговорить.       Чон не хотел отвечать. Он мечтал только вернуться в прошлое и опять почувствовать тепло, которое когда-то возникало, когда их взгляды пересекались. Было больно осознавать, что холодное сочувствие превращало Тэхёна из ангела, спустившегося с небес, в несчастного, избитого жизнью человека, который нуждался в опоре.       Неужели сейчас он останется рядом только из-за осознания того, что, если поставить точку в отношениях, это просто уничтожит Тэхёна? Нет, Чонгук не хотел в это верить... Одной ссоры мало, чтобы убить всё, что они чувствовали.       — Я слышал, нашли труп, — наконец-то выдавил из себя Чонгук.       Тэхён потупил взгляд, закрыл рот рукой, и казалось, что задержал дыхание. Он опустил голову, и его руки переместились на волосы. Пальцами взъерошив их, Ким наконец поднялся. Поджав губы до тонкой полоски, он вновь посмотрел на Чонгука, который пытался скрыть ядовитую жалость хотя бы за напускным безразличием.       Ким приблизился на пару шагов, посмотрел прямо в душу. Чонгук видел, как расширились его зрачки, и знал, что Тэхён всё понимал.       — Опоздал, — внезапно сказал Тэхён, и брови Чона свелись на переносице.       — Что? — прошептал он.       — Оставь меня, пожалуйста, — ответил, сделав шаг назад. — Оставь, потому что сам не уйду.       Чонгук кивнул, затем развернулся и в смятении вышел за дверь. Только тогда, прижавшись к двери спиной, он позволил себе осознать, что Тэхён говорил не про библиотеку и не имел в виду, что ему нужно время в одиночестве.       Ким понял, что опоздал с изменениями и извинениями. Тэхён просил оставить его, ведь не был готов поставить точку самостоятельно. Но готов ли действительно Чонгук? 2024       Хосок уже несколько минут, как пёсик, ходил за Чимином, который каждый раз перед выходом внезапно уходил в разные комнаты, чтобы что-то проконтролировать. Чон не особо следил за тем, о чём шли разговоры между дворецким и его подчинёнными. Его цель была — оставаться перед глазами, чтобы пятиминутный вопрос не затянулся на часы.       Наконец всё было кончено, и Чимин быстрыми шагами направился к входной двери. Он пропустил Хосока вперёд, закрыл за собой дверь и, подняв брови, указал рукой на ворота, намекая, чтобы Чон, в ожидании смотрящий на него, шёл дальше.       Дворецкий демонстративно вставил в ухо наушник, показывая, что разговора не выйдет. Помогал он, видимо, только из-за возможного обещания Юнги.       Стало интересно, насколько искренне Чимин относился к Мину. Это была настоящая преданность или рабочая формальность? Спрашивать не имело смысла: даже если музыка в чужих наушниках не играла, ответа можно было не ждать. Хорошо, что без лишних раздумий и предположений было понятно: неприязнь к Хосоку у Чимина самая настоящая и неподдельная. Это самое взаимное чувство в жизни Чона.       Пак шёл быстро, у Хосока даже заболели ноги, потому что он к такому темпу не привык. Добравшись до кладбища, Чимин указал рукой в нужном направлении и, решив, что заблудиться Чону будет проблематично, сразу развернулся, чтобы оставить своего спутника в одиночестве. Подобное отношение уже даже не раздражало.       Какое-то время он просто разглядывал надгробия — совсем старые и новые. Целые столетия разделяли двух людей в соседних могилах. Хосоку редко приходилось бывать на кладбищах или в колумбариях, и, к счастью, сейчас скорбеть было не о ком. Он испытывал странные чувства: видел перед собой не просто захоронения, но людей, проживших свою историю.       Надписи на надгробных плитах гласили примерно об одном и том же: «Любимая дочь семьи Ли», «Любящий брат, отец и дед». Исключением являлись редкие плиты с гордой, но одновременно печальной надписью: «Участник Корейской войны. Он посвятил свою жизнь служению родине». Или: «Участница Корейской войны. Вечная память героине нашего времени».       Хосок редко задумывался о прошлом, о том, как война повлияла на их страну, сколько людей отдали свою жизнь ради того, что он имеет сейчас. Возможно, если бы не эти люди, он бы родился в стране, похожей на Северную Корею, и жизнь сложилась бы совершенно иначе. Многие жертвовали эмоциональным и физическим здоровьем, чтобы подарить своим детям и внукам независимость. Это вызывало в Хосоке восхищение в той же мере, что и ужас.       В конечном итоге цепочка мыслей привела его к фундаментальному вопросу, на который сложно было дать ответ. Он не мог понять, как это возможно: после стольких кровопролитных войн, запечатлённых в истории, после бесконечного множества примеров ужасающих последствий вновь обрекать народ на войну.       Проведя ладонями по лицу, он смывал с себя бессмысленные мысли, приводившие лишь к печали. Затем он посмотрел по сторонам и заметил вдали, среди могил, человека, стоящего неподвижно между двумя надгробиями. Хосок, не теряя времени, решил подойти поближе.       Этим человеком оказался дед Джина, Кан Джэёп, и это был последний человек, которого Хосок ожидал увидеть. Остановившись рядом, он внимательно изучил надгробия. Свежая могила принадлежала Чхве Донгхо, рядом покоился Ли Джоно, а между этими двумя могилами, позади, виднелась ещё одна, свежая, в которой лежал Сон Сунмин.       Джэёп повернул голову к Хосоку, который тоже посмотрел на него. Лицо старика скривилось от отвращения, и он плюнул Чону под ноги, прохрипев:       — Убирайся отсюда! Пошёл прочь!       — Я даже рта не успел открыть. Что с вами не так, а? — ответил Хосок, отступив на шаг и бросив взгляд на свои кроссовки. — Verrückter alter Mann, wie wahnsinnig! — прошипел он, глубоко вдохнув.       — Этих людей я знал дольше, чем ты живёшь, — указав на могилы пальцем, сказал Джэёп. — Сунмин был моим последним живым другом, а Донгхо вырос на моих глазах. Присутствие такого нечестивого человека оскорбляет мою скорбь.       — Возраст не помешает мне сказать, что эти слова звучат как идиотизм! — с раздражённой усмешкой ответил Хосок, махнув рукой в сторону надгробий. — Вашу скорбь должно огорчать то, что Сунмин убил брата Донгхо, а их похоронили так близко. Убийца прямо в спину дышит.       — Что ты сказал? — побагровев от ярости, Джэёп взглянул на Хосока наполненными страхом глазами. Затем он схватил Чона за одежду и из последних сил тряхнул. — Ложь! Наглая ложь! — завопил он. Хосок, не ожидавший такой бурной реакции, растерялся. — Как ты смеешь оскорблять память моего друга?! Да кто дал тебе право?!       — Не делайте вид, что не знали, — ответил Хосок, уловив испуганный взгляд Джэёпа. Голос его стал тише, будто он контролировал ситуацию и знал больше, чем на самом деле. — Как возможно, что друг не поведал о том, что гложило столько лет? Я прав, ja? — он улыбнулся, заметив, как руки старика затряслись.       — Закрой свой рот! Заткнись! — потребовал Джэёп, отшатнувшись и оттолкнув Хосока. — Он был болен, бредил и терял рассудок. С каждым годом становилось всё хуже, и он убедил себя, что виноват в смерти подонка, который убил мою сестру! Не смей использовать его болезнь, чтобы пристыдить меня за то, чего никогда не случалось!       — У вас всегда есть возможность рассказать мне, как всё было на самом деле, — пожав плечами, сказал Хосок. — Узнаю всё, что хочу, и исчезну из Пёнхана, будто меня и не было.       — То, что было, — трагедия, которую мы все пытаемся забыть. Это должно умереть с каждым из нас. Я скорее накину себе петлю на шею, чем позволю тебе, помойной крысе, желающей только денег и громких заголовков, рыться в прошлом.       — Verkauft ihr irgendwo einen Steckbrief mit meiner Beschreibung? Hört auf, mich Ratte zu nennen. Ist echt verletzend, — оскорблённо выдохнул Хосок.       Джэёп снова плюнул на землю перед собой, затем обошёл Чона стороной и направился прочь.       Почесав затылок, Хосок смотрел ему вслед, понимая, что старик явно был замешан в убийстве брата Донгхо. Джэёп знал намного больше всех, с кем Хосоку довелось общаться в этой деревне. Он владел информацией, которую Юнги уже никак не достать, даже имея доступ к газетам и архивным записям. Хосок решил, что сделает всё возможное, чтобы склонить Джина на свою сторону и узнать правду.       Не желая больше находиться среди мёртвых, он направился обратно в резиденцию, чтобы окружить себя неприятными, но всё же живыми людьми. 1974       Минхао быстрым шагом пересёк двор в компании врача. Госпожа Тухи наблюдала за ним из окна, и её лицо едва ли выражало беспокойство. Совершенно противоположно отреагировала на присутствие доктора госпожа Исыль — она испуганно положила руку на грудь и ахнула от мысли, которую не решилась озвучить.       Дворецкий проводил врача в комнату главной госпожи дома — матери четверых детей. Когда они добрались, он плотно закрыл дверь, прижавшись к ней спиной. Взгляд метался от бледной, покрытой испариной госпожи Ынбёль к напуганной госпоже Джэрин, сидевшей рядом и прижавшей руку к губам, и к врачу, проводившему приготовления к осмотру.       — Покиньте помещение, — сказал семейный врач.       — Нет, — запротестовала госпожа Джэрин.       Врач посмотрел на Минхао, и тот нехотя двинулся к госпоже, бережно взяв её под локоть, и тихо проговорил:       — Нам следует выйти, госпожа. Пойдёмте со мной.       Спустя несколько минут сопротивления госпожу всё же удалось вывести из комнаты и сопроводить в её собственную. Когда Минхао собирался уходить, в его руку вцепилась растерянная госпожа Джэрин.       — Не говори брату, что я вызвала врача, — попросила она.       — Но я обязан, — сокрушённо ответил он.       — Я прошу тебя, не делай этого.       — Простите.       Госпожа Джэрин отстранилась, отошла к креслу, опустилась в него и сгорбилась, словно под грузом скорби, закрыв лицо руками. Её зелёное платье казалось неуместным — чёрный цвет, по мнению Минхао, подошёл бы ей сейчас куда больше.       Поклонившись, он вышел из комнаты. Солнце скрылось за тучами, и всё вокруг мигом потемнело, обрело траурную атмосферу. Госпожа Ынбёль была жива, но весь дом уже начал скорбеть. Когда дождь застучал по окнам, Минхао подумал, что сама природа оплакивала улыбчивую госпожу, которую погубил её собственный муж.       На ватных ногах Минхао поднялся на третий этаж.        Собираясь открыть дверь в кабинет господина Джэюна, он заметил приоткрытую дверь библиотеки. Тихо подойдя к ней, он прислушался. За дверью слышался приглушённый, скорее всего прикрытой рукой, плач, который то затихал, то вновь накатывал с новой силой.        Господин Тэхён сегодня навещал свою матушку в компании госпожи Джэрин, и, похоже, её состояние не оставило младшего господина равнодушным.       Минхао не счёл уместным тревожить того, кто находился внутри, и осторожно закрыл дверь плотнее, надеясь остаться незамеченным. После этого он направился к кабинету главы семьи.       Оттягивать момент не имело смысла. Постучав, он вошёл в помещение и низко поклонился. Господин Ким даже не взглянул на него, что было к лучшему.       — Врач прибыл и сейчас осматривает госпожу Ким, господин.       — Я не давал дозволения, — нахмурившись, сказал Ким Джэюн, резко поднявшись из-за стола.       — Ваша сестра распорядилась.       — Пусть эта сука распоряжается в своём доме, если он когда-нибудь у неё появится! Как ты допустил подобное?!       — Мне стало известно уже в тот момент, когда врач прибыл, — смиренно ответил Минхао, чувствуя себя настолько отвратительно, что начинали болеть кости.       — Пустая трата времени и денег, — недовольно заявил господин Джэюн, обходя стол. — Для Ынбёль уже поздно искать помощи, даже у Господа.       Ким Джэюн прошёл мимо Минхао и уже собирался покинуть кабинет, когда дворецкий, набравшись смелости, остановил его вопросом:       — Не сочтите за наглость, но чем болеет госпожа?       — Твоя жизнь изменится от этого знания? — хмыкнул господин Ким. Оба посчитали, что в ответе вопрос не нуждался.       Когда господин Джэюн вышел, Минхао, словно обессиленный, присел на корточки, закрыл лицо руками и тяжело задышал. Он совершенно не знал, что делать, и даже не мог предположить, что случится завтра. Знания не стали для него силой, способной поддерживать порядок и равновесие, а лишь усилили чувство беспомощности. Ему оставалось только наблюдать, как эта семья разрушает себя изнутри.       Громко выдохнув несколько раз, он поднялся, поправил одежду и выпрямился. Дворецкий обязан выглядеть презентабельно, даже если семья, которой он служит, распадается. Если и он проявит слабину, всё рухнет, а отец, возложивший заботу о господах на его плечи, разочаруется.       Оставалось много дел, которыми нужно было заняться, и Минхао намеревался приступить к работе, но перед тем следовало вернуть долг.       Он должен был передать госпоже Тухи книгу, которую в своём столе хранил её отец. Дворецкий был уверен, что пропажи хозяин не заметит, ведь в руки он её при Минхао брал лишь дважды.       Подойдя к столу, он открыл нужный ящик, быстро достал книгу и покинул кабинет. Надеясь, что никто не заметит его в коридоре, шагом, напоминающим скорее бег, направился к комнате госпожи Тухи и, постучав, открыл её дверь.       Старшая дочь семьи Ким сидела за столом и что-то писала. Минхао заметил, как она выровняла спину ещё до того, как подняла голову — быстрая реакция на звук открывающейся двери. Посмотрев на дворецкого, госпожа Тухи поджала губы и спросила:       — Маме плохо?       Минхао кратко кивнул, а затем приблизился и протянул книгу, которую обещал достать.       — Я не могу нести ответственность за последствия, госпожа, — предупредил он. — Если вы сомневаетесь хотя бы на секунду, я верну всё на свои места.       — Нет, сомнений быть не может, — твёрдо ответила она, забрав книгу и внимательно посмотрев на неё. — Отец будет злиться, но это того стоит.       — Надеюсь на это.       — Можете быть свободны, господин Пак, — с отстранённой вежливостью произнесла госпожа Тухи.       Минхао засмотрелся на неё, пытаясь угадать, что скрывается за этой отстранённостью. Какие мысли её посещают, что тревожит, о чём она мечтает? Простые вопросы, на которые получалось дать ответы обо всех госпожах, и о господине Тэхёне тоже, но только не о госпоже Тухи. Даже её глаза, ставшие привычно печальными, казались стеклянными и неестественными, особенно во время притворной улыбки.       Опомнившись, дворецкий поклонился и вышел за дверь. Там, в коридоре, он встретился с госпожой Ханыль. Ей он ранее помогал перенести мольберт с террасы в гостиную, пока господин Чон отходил за красками, о рисовании которыми пожелала узнать его ученица. Она радостно улыбнулась, сжимая в руках несколько скрученных листов бумаги, а затем, словно паря над землёй, пронеслась мимо, скрывшись у себя.       Похоже, госпожа Ханыль была единственным радостным человеком в этом доме.       На первом этаже ожидала рутина, которой следовало уделить максимум внимания, ведь все господа находились в особенном расположении духа, а значит, были ещё более придирчивы, чем обычно. Служанки бегали по его поручениям, садовники даже в дождь продолжали работу, но каждый о чём-то шептался за спиной, и в любой другой день Минхао бы узнал тему их разговоров, но именно в этот он был истощён уже тем, что знал.       Оказавшись на кухне, дворецкий обессиленно опустился на стул, не в силах держать ровную спину. Он взглянул на окно: дождь стал сильнее, и пришлось отправить одного из подручных Ёнсу, чтобы передать садовникам разрешение на прекращение работы.       Главный по кухне мгновенно появился рядом, но улыбки на его лице наблюдать не приходилось. Если даже его позитивный настрой угас, что уж говорить про других.       — Приготовили меню на завтрашний день?       — Да, конечно, — ответил Ёнсу и, вытерев руки об свой фартук, положил перед Минхао листок с меню для прислуги и господ.       Пак даже не вчитывался, пробежался глазами, чтобы убедиться, что каждому подойдёт еда, и кивнул, отодвинув от себя список. На него внимательно смотрел Хан Ёнсу, и это уже нервировало.       — Что уже случилось?       — Как же... не слышали, что ли? — ахнул он. — Говорят, девушку опять убили.       Лучше бы Минхао не открывал своего рта.       — Следователь подтвердил?       — Молчит пока что.       — Так может слух? — раздражённо кинул Минхао, и Ёнсу стушевался, неловко опустив голову. — К чему панику нагонять?       — Д-да, вы правы, господин Пак, как и всегда, — натянуто улыбнулся он в ответ и отвернулся к одному из столов.       Молчание долго не продлилось. Шеф, глядя в окно, печально заговорил уже спустя минуту:       — Господин Чон опять грустит, похоже, очередная ссора с господином Тэхёном его совсем истощила.       — Что? — поднявшись и подойдя к окну, спросил Минхао.       Чонгук под дождём медленно шёл к конюшне, совсем не волнуясь о том, что мог промокнуть насквозь.       — Со вчерашнего дня такой, и голова болит, как не придёт сюда, — негодуя, Ёнсу закачал головой. — Не поделили, может, что... а если всё из-за девушки? Ох, такая крепкая дружба рушится прямо на наших глазах. Хоть бы всё обошлось, а не то всем несдобровать.       — Это да, — сказал Сольхва, сидевший на другом конце кухни около ведра с картошкой и луком. — Наш младший господин унаследовал характер отца. Если он недоволен, то и мы жизни спокойной не увидим.       — Господин Тэхён похож на отца не больше, чем похож на свою матушку, — ответил Минхао. — А когда плохое расположение духа, кто из нас святой?       — И то верно, господин Пак, — улыбнулся Ёнсу.       — Но хотелось бы, чтобы счастье в этом доме бывало чаще печали, — добавил Сольхва. — Сколько работаю, а в этих стенах только слёзы да скорбь.       Другие работники кухни вполголоса подтвердили слова Сольхва.       — Госпожа заболела, и всё переменилось, — тяжело выдохнул Ёнсу, наблюдая за Чонгуком, который уже добрался до конюшни, но по какой-то причине не заходил внутрь. — Молюсь каждый день за здоровье нашей светлой госпожи, Господь да наградит нас её улыбкой вновь, — внезапно громко добавил он.       Минхао в это время лишь сильнее помрачнел. Никакой бог ей не поможет. Похоже, время госпожи Ынбёль настало.       Чонгук всё же зашёл в конюшню, и Ёнсу опять запричитал:       — И всё же, если господа не поделили невесту, как прежде уже ничего не будет. Подобное убивает дружбу, которая длилась намного дольше их с господином Тэхёном.       — Когда это вы видели хотя бы одного из них в компании... — Минхао прикусил язык, осознав, что собирался сказать что-то совсем неуместное. Он замялся и быстро произнёс: — Пойду лучше. И вы возвращайтесь к работе.       Дворецкий развернулся на пятках и вышел из кухни, перейдя по коридору в комнату для чаепитий, где позволил себе немного поразмышлять. Весь пазл из догадок и предположений, которые он старательно избегал даже в мыслях, в очередной раз складывался в неутешительную картину, оправдывающую многое. К сожалению, это сейчас было более чем очевидно. Минхао виртуозно маневрировал между правдивыми словами в своём сознании, предпочитая даже там называть подобные отношения дружбой, просто немного иного характера.       Разбираться, омерзительно ли ему, совсем не хотелось. Что изменилось после того, как он признал то, что и без того осознавал уже долгое время? Ничего. Это его не касалось, а значит, и отношение не должно было измениться.       Единственное, что тревожило, — это отношение Чонгука к нему.       — Боюсь, в том, что он относится ко мне враждебно, исключительно моя заслуга, — прошептал он, глядя в стену.       Раньше это было более безразличным. Да, Минхао относился к Чонгуку с уважением и старался проявлять заботу и к нему, но, если что-то касалось благополучия семьи Ким, все, кто носил другую фамилию, становились для него лишь посторонними.       Решив, что стоит поговорить с Чонгуком, ведь так он бы мог помочь и Тэхёну, дворецкий вышел на улицу и быстро побежал к конюшне, чтобы несильно намочить костюм. Добравшись до места, он увидел промокшего до нитки господина Чона, прижавшегося к шее его жеребца и перебирающего пальцами пряди гривы. Бадд первым заметил постороннего, заржал, и его недовольство подхватила Киари, фыркнувшая прямо рядом с Минхао.       Чонгук отстранился от внезапно неспокойного коня, растерянно посмотрел на дворецкого и провёл языком по губам, после чего спросил:       — Меня ищут?       — Нет, но я бы хотел поговорить, — ответил Минхао.       — О чём-то важном? Это может подождать?       — Боюсь, что нет.       Чонгук отошёл от Бадд, который внимательно смотрел на Пака, то ли ожидая от него сладостей, то ли пытаясь понять, получится ли его лягнуть. Киари быстро потеряла интерес, легла и отвернулась мордой к стене.       — Если это касается... — начал Чонгук, но Минхао его прервал:       — Разговор пойдёт о господине Тэхёне.       Чонгук заметно помрачнел, закусил щёку изнутри и потупил взгляд, но возражать не стал. Минхао, в свою очередь, не знал, что сказать. Он чувствовал себя родителем, который должен был провести важный разговор, и от этого становилось невыносимо неловко. Ощущение, словно от этого зависит будущее всего человечества, не покидало, даже не ослабляло хватку.       Он сказал первое, что пришло на ум:       — Я хотел бы, чтобы вы знали, что я вам не враг, как и господину Тэхёну. Не думайте, что я пытаюсь навредить вам. Мои действия порой выходят за рамки обязанностей, но всё, что я делаю, направлено лишь на поддержание порядка и избегание ситуаций, которые его нарушат, — поджав губы, Минхао принялся обдумывать, что сказать дальше. — Мы оба работаем на семью, где каждый добивается своих целей самостоятельно, опасаясь полагаться на кого-то, кроме себя. Господин Ким не приветствовал другого, сколько себя помню, а госпожа не смогла полностью устранить семейный разлад, даже когда её здоровье было намного лучше. Тем не менее каждый из них способен заботиться о своих сёстрах и брате, но проявляется это порой специфически.       — Вы пришли сюда, чтобы оправдать Тэхёна в моих глазах? — поинтересовался Чонгук. — Я прекрасно вижу его семью и условия, в которых ему пришлось расти.       — Скорее всего, я пришёл из-за осознания, что каждый из вас остался наедине со своими непростыми отношениями. И, поскольку господин Тэхён сейчас опасается меня, единственный, кому я могу помочь, — это вы.       — О каких отношениях речь? — тревожно усмехнулся господин Чон, склонив голову набок и отступив. — Мы просто друзья.       Его конь вновь заржал, и он был настолько же нервным, как и его хозяин. Минхао опасался, что если Бадд продолжит отражать эмоции своего хозяина, то сильно поранится.       — Он вырос на моих глазах, и, в отличие от родителей, я всегда был рядом, чтобы помочь или остановить, выслушать либо же поговорить самому. Вы действительно друзья, и ваша связь глубже, чем может показаться на первый взгляд.       — Не понимаю, на что вы намекаете.       Жеребец нервно фыркал, переминаясь с ноги на ногу и тряся головой. Чонгук обеспокоенно посмотрел на него и сделал шаг в сторону, как и Минхао, который с тревогой попятился. Однако разговор следовало продолжать.       — Господин Тэхён — ранимый человек, который, к сожалению, слишком нуждается в любви и одобрении. А потому порой старается казаться другим человеком. Он действует по примеру, который был у него перед глазами всю жизнь. Как и я. Как, возможно, и вы. Мне неизвестна причина вашей ссоры, но я вижу её последствия и надеюсь, что в моих силах помочь всё уладить. Пусть даже если от меня требуется просто слушать. Сейчас слишком тревожное время, чтобы отталкивать друг друга.       — Вы ничего не знаете, господин Пак, — отрицательно качнул головой Чонгук, и Минхао согласился, кивнув.       В этот момент тревожное состояние Бадд достигло пика. Он поднялся на задние копыта и с силой ударил передними по земле, громко заржав. Киари, ведомая стадным чувством, вновь стала частью протеста против дворецкого. Лошади словно защищали от него господина Тэхёна и становилось не просто тревожно, а страшно.       — Да, но то, что всё-таки известно, умрёт вместе со мной, — он быстро ответил, делая мелкие шаги назад, а перед тем, как выйти из конюшни, добавил: — Если понадобится помощь, вы знаете, где меня найти.       Затем дворецкий ушёл, оставив Чонгука в конюшне одного, наедине с двумя беспокойными лошадьми. Бадд опять заржал, и Минхао слышал его, как и тихие на фоне дождя попытки господина Чона успокоить своего защитника. 2024       С горьким чаем, который, по словам Чимина, помогал от головных болей, в прозрачной чашке в руках, Хосок сидел на перевёрнутом ведре, накрытом подушкой для мягкости. Он находился в конюшне и уже пять минут не сводил глаз с лошадей, которые довольно быстро привыкли к наблюдению.       Сделав глоток чая, Хосок коснулся виска из-за очередной пульсирующей боли, ударившей по голове. Больше верилось, что маленькие остатки заварки, плавающие в чашке, не стремились избавить от головной боли, а намеревались отнять жизнь. В принципе, Чимин выглядел как человек, способный подать отраву, а не лекарство.       Однако это всё были лишь безумные в своей бессмысленности мысли, которые появлялись из-за запроса думать хоть о чём-то.       Когда содержимое чашки стало холодным, а животные в очередной раз заинтересовались в Чоне, у Хосока начала развиваться действительно дельная мысль: почему отец Чимина так любил этих лошадей? Что в них было особенного, что даже бабка Юнги была к ним небезразлична? Был ли ещё кто-то, кто проявлял чрезмерный интерес именно к этим двум? Если да, то как заставить Пака рассказать об этих людях?       Такая мелочь, как лошади, — простое воспоминание о прошлом или общая страсть богатой госпожи и её слуги, почему-то не давала покоя.       — Действительно, — хмыкнул Чон, поднимаясь на ноги. — Из всего, о чём стоило думать, тебя интересуют лошади. Gut gemacht!       Бадд разочарованно заржал и фыркнул, потрусив головой. Хосок посмотрел на жеребца и, поджав губы, поплёлся к выходу на улицу, где снова становилось душно.       Пока не вернулся Юнги, он решил постараться расслабиться, ведь в Пёнхане Хосок чувствовал себя совсем не так, как в Сеуле. К тому же лучше иметь под боком человека, который одним словом мог заставить говорить как минимум персонал этого дома, а как максимум — половину деревни. Даже если и меньшую часть. В общем, требовалось ждать, но в последнее время именно это получалось хуже всего.       Он зашёл в дом, оставил чашку в комнате для чаепитий, вышел на улицу через другую дверь и пошёл куда глаза глядят. Прогулки помогали думать, а оставаться в резиденции не было смысла по очевидным причинам. Возможно, удастся что-то узнать, услышать, кого-то встретить, и дай бог, чтобы этот человек не накинулся с кулаками, как старик Кан. Но лучше провести время наедине с собой.       Наушники остались в сумке, с собой был только телефон. Проходя мимо сгоревших домов, Хосок снова отметил, что от резиденции пытались отделиться "мёртвой зоной", но мысль о том, что сожжение жилых домов — сомнительная акция протеста, не покидала его, ведь убытки понесут не Мины или Кимы, а простые жители Пёнхана.       Со временем тишина стала причиной дискомфорта. Хосок начал напевать себе под нос песню Rammstein, носившую название Adieu. Между маленькой тропинкой, вытоптанной людьми, и дорогой, ведущей к церкви через центр деревни, он выбрал первую и на свой страх и риск свернул на траву, чуть не поскользнувшись. Оглядевшись, убедился, что поблизости никого нет, и, продолжая напевать мотив припева, пошёл дальше.       Дорожка вела в лес, не такой густой, как тот, в который его увёл Сон Сунмин, по крайней мере так казалось. Постепенно под ногами вместо травы появилась плотная земля более широкой тропинки, идущей своим собственным путём.       В кармане завибрировал телефон. Хосок достал его, ожидая увидеть номер Намджуна, но звонил не он. Это был Ан Джонхён.       — Да, слушаю, — быстро ответил Хосок, произнеся слова ещё до того, как поднёс телефон к уху.       — Здравствуйте, это Ан Джонхён. Вы звонили мне касательно Ким Тэхёна. Помните?       — Конечно, — замерев на месте в предвкушении, подтвердил он.       — Я нашёл кое-что, но мне кажется, это не поможет вам, — сомнение в голосе Джонхёна было отчётливым.       — Мне поможет любой кусочек информации.       — Тогда пришлю вам фото, и если моя находка важна, пришлёте адрес — отправлю при первой возможности.       — Даже не знаю, как вас отблагодарить, — слишком радостно сказал Хосок.       — Не упоминайте меня в статье. Этого будет более чем достаточно, — ответил Джонхён и отключился.       Через три минуты мучительного ожидания Чон получил четыре фотографии, которые из-за слабого подключения к сети загружались ещё около трёх минут. Всё это время Хосок нервно расхаживал из стороны в сторону.       Наконец загрузка завершилась, и он открыл первое фото.       Это была обратная сторона старого снимка.       «Господин Ким Джэюн и его сын Ким Тэхён, а также дочери Ким Тухи, Ким Исыль и Ким Ханыль. Пак Минхао и господин Чон Чонгук.»       — Чон Чонгук, — протянул Хосок. — Кто ты такой, господин Чон Чонгук? Не сын ли того самого Чон Чонхо? А если сын, значит, уехал вместе с отцом в Сеул. Конечно, при условии, что Джин говорил правду. — Он провёл пальцем по экрану, и появилось новое фото, уже лицевая сторона снимка. — Вы можете быть живы, господин Чон, а это значит, что я постараюсь вас найти.       Хосок быстро определил, кто на снимке кто, оставив только дочерей без определённого имени. Отыскать отца семьи Ким было легко: он сидел на стуле, словно хозяин всего мира. Справа от него стоял Тэхён, сложив руки перед собой, а с другой стороны в ряд все три дочери. Справа от Тэхёна, чуть поодаль, стоял Пак Минхао, одетый почти так же, как его сын одевался сейчас, а на шаг дальше — тот, чьё имя однозначно было Чон Чонгук.       Следующая фотография вызвала у Хосока ещё больше эмоций. Это была действительно стоящая находка, и сомнения Джонхёна показались абсурдными.       Короткое письмо следующего содержания:       «Брат, я знаю, что ты сделал прошлым вечером. Я видела всё и стала свидетельницей самого ужасного греха, на который ты только был способен. Признайся перед отцом, перед следователем и церковью. В противном случае это сделаю я.»       Последняя фотография объединяла два снимка разворотов Библии. На первом прямо над надписью «Бытие» красовалась уже рукописная: «Собственность Ким Тэхёна». На втором заметка: «Сыльхван видел её с Джэёпом и Линоком(3)».       Хосоку хотелось кричать от восторга из-за того, что наконец-то в его руки попали крупицы стоящей информации, да не одна, а сразу несколько. Это всё зацепки, которые получится обменять у Юнги на ещё более важные сведения, кусочек пазла, предоставленные Чоном, и именно в это самое мгновение именно это являлось самым ценным для него.       Написав Джонхёну адрес, по которому следовало выслать всё, что удалось найти, Хосок уточнил, откуда он взял то, что отправил. В ответ только одно слово, ставшее удивлением: уборка.        Этот день уже можно было считать удачным. Хосок был полностью удовлетворён тем, что получил, и эта эмоциональная разрядка выбила его из привычной череды мыслей об убийстве и заставила просто дистанцироваться и разгрузить свой мозг, продолжив прогулку.       Безусловно, он мог строить теории, пытаться соединить слова из письма с тем, что уже известно, с предположениями о том, что Тэхён убийца, и только что появились не прямые, но доказательства. Только вот пока нет Мина, он мог себя только запутать, убедить в чём-то и потом осознанно искать доказательства своей веры.       Намджуну в ближайшие два дня хоть и можно было звонить по работе, но не желательно, ведь в тот день, когда Хосок уезжал в Пёнхан, друг поехал на день рождения своего отца, ради которого взял отпуск. Пускай отдыхает и наслаждается теплом семейной жизни.       Чон продолжил идти по тропинке до тех пор, пока не вышел к полю. Недолго думая, он вновь направился вперёд, но увидев, что перед ним только озеро, окружённое редкими деревьями и кустарниками, развернулся и пошёл в обратную сторону, потому что лес привлекал его намного больше.       Связь не ловила, но телефоном пользоваться желания не было. Уведомление о том, что Ан Донхён отправит посылку завтра, он увидел только когда подходил к тропинке, ведущей к дороге, от которой он и уходил. Наслаждаясь красотой природы и спокойствием, Хосок сделал большой круг. К лучшему, что вернуться удалось в то самое место, откуда и началась прогулка, хотя бы сможет вернуться в резиденцию, не заблудившись. 1974       — Господин Чон, мы не можем продолжать находиться здесь, — сказал Сунхо, перебирая пальцами край своей рубашки. — Нужно рассказать всем, предупредить, что убийца ещё на свободе. К тому же вас всё ещё ждут у дома семьи Чхве, вы должны...       — Да заткнись ты уже! — ответил Чонхо, сидевший на корточках около дерева с сигаретой в руках. — Голова сейчас взорвётся от твоей болтовни. Закрой рот!       — Но...       — Ты не слышал, что я сказал тебе? — поднявшись, он пристально посмотрел на помощника и в это же мгновение почувствовал, как начал дёргаться глаз. — Проклятье, — прошептал Чонхо, закрыв глаза и потерев один из них пальцами.       — Слышал, но речь ведь идёт о человеческой жизни, которую отняли!       — Мы беспокоимся о разных вещах.       Развернувшись, Чонхо прошёл к деревьям, где на самом виду лежал обнажённый труп девушки, чью наготу прикрывал пиджак Сунхо. Понять, кто это был, практически невозможно. Помимо ран и синяков с гематомами по всему телу, особенно в области паха, лицо было не просто изуродовано — вместо него осталась лишь вмятина, наполненная кровавой массой, в которой виднелись кусочки костей и мозгов.       Следователь присел перед ней на корточки и закрыл рот рукой, внимательно глядя на очередную жертву того, кого он сам упустил. Сигарета продолжала тлеть в другой руке, пока Чон Чонхо размышлял, что собирается делать дальше.       Нужно было искать подонка, но если признать, что появилась новая жертва, начнётся паника. Можно сказать, что появился подражатель или что убийц изначально было двое — тогда появится возможность обвинить младшего Кима. Только вот угрозы Тэхёна всё так же не давали покоя, хоть яростный гнев и сменился на обычную злость из-за понимания, что сын окажется в опасности из-за него.       Внезапно вспомнилась реакция Ким Джэюна на первые обвинения в сторону Тэхёна. Чонхо чётко помнил и слова Ханбёль, которая видела младшего Кима с жертвой прямо перед её убийством. Что, если этот паренёк, возомнивший из себя неприкасаемого, действительно начал убивать девушек, а сейчас, обведя Чонгука вокруг пальца, получил рычаг давления на следователя?       Если всё именно так, а внутреннее чутьё подсказывало Чонхо, что предположение верное, ублюдок оказался умнее, чем можно было подумать. Придётся подчищать за ним хвосты до тех пор, пока у сына не встанут на место мозги.       Поднявшись и выкинув сигарету за спину, Чон взъерошил волосы и поджал губы, принимая решение плясать под дудку Кимов, чтобы выиграть время и попытаться сначала уничтожить их репутацию, а уж потом выдвигать обвинения.       — Эй, ты! — крикнул он Сунхо, и тот сразу же подбежал поближе. — Приведи сюда младшего Кима и вызови Ёнчоля, но только по личному номеру.       — Но зачем господина Тэхёна? — растерянно спросил он.       — Ну, если я говорю, значит, нужен он тут, — повысив голос, ответил Чонхо.       Сунхо поклонился и побежал за Ким Тэхёном, а Чонхо наклонился к трупу и отбросил пиджак в сторону.       Внутренняя сторона бедер в засохшей крови, выпирающие тазовые кости в царапинах, а в некоторых местах кожа совсем содрана. На запястьях синяки, свидетельствующие, что её связывали, но не верёвкой, чем-то другим, более тонким. Ногтя на одном из пальцев не было, другие поломаны, а под ними виднелась кровь и земля.       Присмотревшись, удалось увидеть на шее следы от зубов, возможно, некоторые синяки на ней всё же были засосами. Всё тело было грязным, и каждая травма свидетельствовала не только о побоях и насилии, но и о том, что она боролась до самого конца.       Эта девушка погибла ужасной смертью, которую не пожелаешь даже своему врагу. Её жизнь уже не вернуть, ублюдок забрал её навсегда. Чонхо постарается отыскать его, но позже — когда позаботится о своей репутации и сделает соучастником своего преступления того, от кого зависело будущее сына, так напоминающего Чону покойную супругу.       — Прости меня, — обратился он к бездыханному телу, глядя на небо. — Прости, хорошо?       По положению солнца он понял, что пробыл здесь дольше, чем изначально планировал. Размышления слишком затянулись, и Чонхо, судя по всему, даже не заметил, как Сунхо отгонял людей от этого места, прося их пойти другой дорогой. Времени было потрачено слишком много, а к месту пожара так и не удалось добраться.       Отойдя от трупа, Чон размеренно дышал, перебарывая смешанные чувства, и ждал, когда придёт ещё один человек, ставший частью цепочки убийств, которые разрушали всю статистику.       «Придётся переписывать отчёт», — подумал Чонхо устало.       Услышав громкий, взволнованный голос Сунхо, следователь вышел к дороге и увидел его в компании Ким Тэхёна. Оба поклонились, после чего помощник поспешил в участок, чтобы позвонить Ёнчолю.       Ким выглядел измождённым, словно долго не спал. Под глазами образовались тёмные круги, а его взгляд выдавал крайнюю усталость. Чонхо мысленно пожелал, чтобы вид этого ублюдка с каждым разом становился всё хуже.       — Вы хотели меня видеть, — первым заговорил Тэхён. — Зачем и почему я здесь?       Чонхо просто развернулся и повёл младшего Кима к трупу.       Реакция оказалась очень правдоподобной: ужас на лице, мгновенные рвотные позывы. Тэхён отвернулся, и Чонхо заметил, как его рука начала слегка дрожать, в то время как другой он закрывал глаза, опустив голову.       — Скажешь, что это одна из твоих служанок, а опознали её по браслету.       — Что? — почти прошептал Тэхён, обернувшись через плечо, а затем и вовсе закричал, указывая на труп. — Её убили из-за вас, из-за вашего бездействия и желания замять всё как можно скорее! И теперь вы собираетесь впутать меня, чтобы подставить очередного человека и, возможно, скрыть личность настоящей жертвы?!       — Хочешь, чтобы я сказал, что это был ты? Сам же хотел заключить мир. Выбирай: соучастник или убийца.       — Как вам спится по ночам? — спросил Ким, приблизившись. По его щеке скатилась слеза. — Призраки тех, кого вы погубили, не беспокоят?       Чонхо внимательно смотрел на Тэхёна, почти усомнившись в предположении, что он мог быть убийцей. Усмехнувшись, он ответил:       — По ночам меня беспокоит только тварь, угрожающая моей семье.       Тэхён попятился, развернулся и остановился у дерева, положив на ствол руку. Он отрицательно качал головой, раз за разом зачесывая волосы назад.       — Это аморально, — произнёс он.       — Решай.       Чонхо удалось ввести в замешательство того, кто обычно держался хладнокровно. Ещё месяц назад он бы счёл унизительным удовольствие, которое получал, наблюдая душевные терзания этого мальчишки, значительно моложе себя. Но сейчас, после всего, что пришлось услышать от младшего Кима, это приносило ему невероятное удовлетворение.       Молчание продолжалось довольно долго, но Чонхо мог ждать ответ вплоть до прибытия Ёнчоля.        — Скажу, — наконец ответил Тэхён. Чонхо больше не видел смысла держать его поблизости.       — Передавайте семье мои искренние приветствия.       Ким метнул в Чонхо взгляд, полный ненависти и презрения, а затем поспешно ушёл.       Сунхо прибежал сразу после, и Чон отдал ему приказ ждать, но уже не скрывать, что нашли труп. Сам он собирался отправиться к дому семьи Чхве.       Добраться удалось относительно быстро. Там его встретило несколько мужчин, которые сообщили, что дом загорелся ночью. Когда соседи заметили огонь, они выбежали и с трудом, но потушили постройку, чтобы предотвратить распространение пожара. Причину возгорания выяснить не удалось. Чонхо просто кивнул, так как до причин ему особенно не было дела.       Один из мужчин показал под завалами обугленный труп. Поднялся шум, хотя людей собралось немного. Все были уверены, что это несчастный случай. Всякое случалось — возможно, свеча, которыми многие до сих пор пользовались, упала, и произошла трагедия.       За время, пока ждали следователя, уже сами всё решили и только ждали подтверждения предположениям. Задержка на этот раз сыграла на руку.       Высказали и предположение, что это мог быть намеренный поджог, но не со стороны посторонних, а самих хозяев дома. С таким позором жить хуже смерти. Грусти из-за гибели семьи Чхве никто не испытывал. Отношение к ним настолько изменилось, что кто-то из толпы даже не сдержался и сказал:       — Возможно, это и к лучшему.       Каждый поддерживающе кивнул и Чон тоже.       — Хорошо, что хоть пожар потушили, — сказал один из присутствующих, и весь фокус сместился с жертв на возможные последствия распространения огня.       Больше тут было делать нечего.       Чонхо приказал разобрать завалы, вытащить трупы и похоронить их без лишнего шума. Происшествие он назвал несчастным случаем и, удовлетворённый тем, что разбирательство завершилось так быстро, отправился обратно к Сунхо, который охранял труп неизвестной.       Ёнчоль со своей бригадой прибыл спустя довольно большое количество времени, по крайней мере, так казалось Чонхо. Всё это время помощник молчал, но в его взгляде читалось нескрываемое осуждение. Он ходил из стороны в сторону, сложив руки на груди, с каждой минутой он становился всё раздражённее. Наверное, Сунхо ещё сильнее раздражало то, насколько спокоен был его начальник.        Осуждать или ругать мальчишку было бессмысленно — сейчас им руководили эмоции. Это можно понять и даже простить, но только в первый раз. Главное, чтобы это не вызвало проблем в будущем.       — Ох, а я надеялся, что больше в Пёнхан не приеду, — сказал Ёнчоль, подходя к Чонхо.       Остальные стояли на дороге около машины, и к ним без лишних намёков ушёл Сунхо, не желая оставаться с Чонхо.       — Когда нашли? — спросил Ёнчоль.       — Только что, — ответил Чон, отходя в сторону.       — Понятненько, — присев перед трупом, он принялся его осматривать. — Поставим это дело в приоритет.       — Мне нужно, чтобы её убили в тот же день, что и прошлую.       — Ха, да тут и слепой скажет, что прошло не больше суток.       — Мне кажется, намного больше. А я, между прочим, не слепой.       — Ну, допустим, — поднявшись, Ёнчоль снял перчатки и засунул их в карман. — Кто это?       — Имени знать не могу. Она не местная, у нас никто не пропадал, — ответил Чонхо.       — Ты меня на преступление подбиваешь. Так не делается.       — Кому какое дело до даты смерти, если семьи нет, — уверенно сказал Чонхо, совсем не задумываясь о том, как будет убеждать старика, нашедшего тело и ждавшего сейчас в церкви, что девушка лежала там уже не первый день.       — У меня племянник сейчас служит, — словно между делом произнес Ёнчоль и улыбнулся, подняв уголок брови. — Переведи его в элитные войска Сеула и рекомендательное письмо в придачу.       — Обещать не могу, но постараюсь.       Ёнчоль протянул Чонхо руку, которую тот сразу пожал.       — Тогда мы её забираем. И на этот раз я надеюсь, что это мой последний визит сюда.