Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Чонхо зашёл в церковь. Он подошёл к первым лавкам двух рядов и развернулся на пятках, чтобы осмотреть немногочисленных присутствующих, среди которых неизменно сидела О Миран, ставшая живым воплощением скорби в Пёнхане.       Плеча коснулись, и Чон вздрогнул, испытав настоящий страх. В его голове не осталось мыслей — сейчас он был готов ударить того, кто имел смелость подойти настолько тихо и незаметно. Злостный порыв остановило осознание, что рядом стоял Ли Джоно. Тот завёл обе руки за спину, когда на него обратили внимание, и отступил на шаг.       — Вас ждёт Шин Горам, — сообщил он. — А также Йенсен уже давно пытается покинуть церковь. Едва удаётся его удерживать.       — Позаботься о мальчишке Чхве, — ответил Чонхо и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.       — Могу ли я отнять ребёнка у родителей? Кем стану после этого?       — Нет у него больше родителей, — прошептал следователь, не отводя взгляд от О Миран, которая смотрела на него в ответ полными слёз глазами. — Дом сгорел, а они вместе с ним.       Джоно приблизился, встал прямо перед Чонхо и сказал:       — Я предупреждал, что эта речь не приведёт к добру, — его голос наполнился скорбью. — Всё, что ты делаешь, идёт против Бога, следователь Чон.       — Плевал я на твоего Бога и на тебя заодно, — со злостью ответил он, приблизившись настолько, что это вполне могло показаться окружающим подозрительным. — Держи язык за зубами, делай, что говорят, и, возможно, отсрочишь встречу с тем, перед кем ещё ближайшие годы грехи отмаливать будешь. Пацан теперь с тобой ютится. Разговор окончен. Можешь прятаться в норе, как и подобает крысам.       Чонхо несильно оттолкнул от себя Ли Джоно. Тот, попятившись, чуть не свалился на пол, но удержал равновесие. Он сжал челюсть и ушёл, обойдя следователя стороной и зацепив его плечом.       Чон обвёл всех присутствующих взглядом, убеждаясь, что тихую перепалку не заметили. Даже Миран уже сидела с опущенной к книге на её коленях головой.       Сделав несколько вдохов, чтобы собраться с мыслями и выдавить из себя остатки внутренней выдержки, Чонхо, не сдвинувшись с места, громко произнёс:       — Добрые жители Пёнхана! — будто находясь среди них, следователь чувствовал на себе заинтересованные взгляды. — Этим утром был обнаружен труп девушки, — поднялся шум, заставивший его ненадолго замолчать.       — Кто эта девушка? — с тяжестью выкрикнула пожилая женщина из числа присутствующих.       — Она не из Пёнхана, — ответил Чонхо. — Эту девушку убили в тот же день, что и Дахён, и мы все знаем, кто это сделал! Её тело уже доставили скорбящим родителям, и я призываю вас молиться за них.       — Эта девушка была из дома Ким?       — Да, младший господин опознал её.       — Господи, даруй господам Ким терпения и сил, — зашептали женщины. — Какой удар для них, мы будем молиться за здоровье господина Кима.       — Да будет им дарована крепость тела и духа на многие годы, — сказал Чонхо, довольствуясь тем, что удалось избежать паники.       — Аминь! — ответила стоявшая поблизости девушка, а за ней и все остальные.       — Есть ещё одна новость для вас, — продолжил следователь, и его не стали перебивать. — Произошло несчастье, и семья Чхве сгорела в их собственном доме.       По виду, многим уже было об этом известно. Однако удивление всё равно пробрало и пригвоздило ноги к полу. Никому не было дела, настолько сильна осталась обида. Кто-то поплёлся к выходу из церкви, чтобы рассказать об услышанном соседям и всем домашним, другие продолжали шептаться о Кимах, а немногочисленные, среди которых была Миран, вернулись к чтению Библии.       Всё обошлось, и новость о смерти не пошатнула видимый порядок в деревне. Оставалось только доказать, что убийцей являлся Ким Тэхён, и приструнить мальчишку, либо же найти подтверждение тому, что это был кто-то другой.       Первым делом Чонхо отправился в свой кабинет, где, скорее всего, его ждал Шин Горам. Перед тем как открыть дверь, он ещё раз посмотрел на оставшихся в церкви людей, желая убедиться, что всё действительно было в порядке. Волнение не покидало.       Пройдя в помещение, Чонхо кратко поклонился. Горам поднялся с табурета и согнулся в поклоне, проявляя своё уважение к вошедшему.       «— Интересно, заслуживаю ли я такого уважения сейчас? — внезапно задумался Чонхо. — Что бы сказал отец, посмотрев на меня?»       Он редко вспоминал отца — жестокого и своенравного мужчину, оставившего на теле обоих сыновей достаточно шрамов, чтобы каждый из них запомнил его на всю жизнь. Сколько себя помнил, Чонхо не любил старшего Чона, как и его отца. Он зарёкся, что никогда больше не произнесёт его имя вслух, никогда не вспомнит.       Чонхо был шестым поколением военных в их семье. Каждый раз отец говорил ему, что он жесток лишь потому, что обязан научить сыновей уму-разуму, вложить в них все свои лучшие качества. В день, когда Чонхо поступил на службу, ему пришло письмо от портного, который был готов взять его в подмастерья. Отец сжёг письмо на глазах сына, заявив, что эта работа не годится для мужчины.       Чонгука получилось воспитать иначе, но, похоже, отец был прав: вседозволенность убивает любые нормы приличия и уважения. Лишь став отцом неблагодарного ребёнка, Чонхо искренне поблагодарил своего за всю жестокость, которая сделала из него человека, всё же заслужившего уважение за весь труд.       Он построил карьеру, купил два дома, обеспечил семье безбедное будущее. Он был хорошим мужем, сделал всё ради своего сына и даже сейчас жертвовал всем ради него.       — Господин Чон, — прервал размышления Чонхо Горам. — Моя дочь пропала, и я слышал, нашли труп. Пожалуйста, скажите, что это не она!       Горам выглядел так, словно не спал всю ночь. Он сделал шаг вперёд, но оставался на расстоянии, сжимая руками свою поношенную рабочую одежду. Голос дрожал, и Чонхо сразу понял, что тот поддался панике.       — Успокойтесь и расскажите, что случилось, — нахмурился Чон и сел за стол.       — Бёнхи вчера вечером ушла из дома, и её до сих пор нет, — постарался успокоиться Горам. — Она не ночевала ни дома, ни у подруг, понимаете? Моя дочь пропала, а жена непрерывно плачет!       — Тело действительно нашли, но это не может быть Бёнхи. Я бы узнал её. Да и девушку убили явно не вчера, — уверенно произнёс Чонхо.       — Тогда найдите её.       — Возможно, она сбежала из дома? — предложил Чонхо и заметил, как Шин Горам засуетился. Он угадал. — Вы были в ссоре с дочерью?       — Д-да, — сглотнув, ответил Горам, но весь его вид говорил о непринятии этой версии. — Она хотела переехать в город, нашла место на каком-то заводе для всей семьи, но я сказал нет, и... она убежала.       Попятившись, Горам наткнулся на стул и сел на него, сгорбившись под тяжестью мыслей, которые рухнули на плечи. Не было ни жены, ни посторонних — мужчина мог позволить себе скупую слезу. Сейчас Горам закрыл рот ладонью и отрицательно качал головой.        — Если бы я знал, что она решится сбежать, — сдавленно прошептал Горам. — Я ведь... ведь всё для неё. Она моя дочь, господин Чон... Как мне найти её сейчас? Куда бежать, у кого спросить?       Чонхо смотрел на Шина, стараясь не проявлять эмоций и сохранять самообладание. Он видел, что Горам был раздавлен, но вместе с тем ему явно стало легче от мысли, что дочь жива... по крайней мере, в его воображении.       — Знаете, я всегда хотел дочь, а не сына, — признался Шин. — Когда Бёнхи родилась, я был так счастлив, а сейчас меня убивает осознание, что я не справился и вынудил её сбежать из дома.       Чонхо решил, что самобичевание пора прекратить, поэтому поднялся и приблизился к Гораму. Положив руку на его плечо, он с искренним сожалением сказал:       — Она может вернуться. Бёнхи хорошая дочь и не оставит своих родителей. Ссоры проходят, а кровная связь остаётся навсегда.       К удивлению, слова не застревали в горле. Чонхо легко врал, зная, что дочь этого человека была изнасилована и жестоко убита.       «— Всё из-за ублюдка Кима, — думал про себя Чонхо. — Это по его вине и я, и этот человек лишились своих детей.»       Чонхо ощутил, как закипает злость на Тэхёна, и предположение о причастности младшего Кима к делу превратилось в твёрдую уверенность. Ему даже не нужны были доказательства. Пожалуй, это было самым логичным и простым для Чонхо — обвинить во всём именно его. 2024       Проходя мимо церкви, Джин взглянул в разбитое окно, за которым находилась пустующая комната с единственным старым рабочим столом и двумя разваливающимися стульями. Совсем скоро это здание должно было начать приносить пользу, оставалось лишь дождаться, пока его хозяин вернётся в Пёнхан и позволит использовать его не как церковь.       Несколько дней назад он решил помочь работникам вынести большую часть мебели из церкви, чтобы затем продать её на аукционе или в магазинах для старых вещей. Мин Юнги посчитал, что это станет компенсацией за все те годы, когда его семья не получала деньги от пастора за использование здания. Он также распорядился перебрать все бумаги и доставить те, что были датированы тысяча девятьсот семьдесят четвёртым годом, в резиденцию Минов. Джина не подпустили к этим бумагам, как и любого другого жителя деревни, которые за символическую плату помогали с мебелью.       В последнее время Джин чувствовал себя паршиво. Он всё думал о разговоре с Чхве Донгхо и хотел ещё раз навестить его, но не успел опередить смерть. С семьёй он не спешил обсуждать услышанное, боялся получить подтверждение.       На каждого пожилого жителя деревни стало тяжело смотреть. Неужели они действительно имели отношение к убийству целой семьи? Если это так, то реакция деда становилась понятной — он боялся, что журналист узнает о трагедии. Впрочем, выгоду от этой статьи Джин так и не увидел.       Сейчас, когда он наконец нашёл в себе силы поговорить с дедом о том, что произошло с господином Чхве, ему стало плохо, и всё ушло на второй план, уже не казалось таким серьёзным и важным.       Дедушка тяжело переживал смерть своего старого друга и пастора, с которыми он при Джине мало общался. Возможно, дело было в том, что умерли они одновременно, и это стало двойным ударом. А может, причина крылась в том, что Кан Джэёп был более ранимым человеком, чем казалось даже его собственной семье.       — Господин Кан не жаловался на боли в сердце в последнее время? — спросил у него Пак Сухёк, один из двух врачей, не считая медсестёр, на весь Пёнхан.       Джин настолько задумался, что забыл о присутствии другого человека. От голоса он вздрогнул и поджал губы, начав думать уже о другом.       — Нет, — ответил он. — Во всяком случае, я не слышал. Возможно, он говорил об этом отцу.       — Вы не рассматриваете вариант отправить его в городскую больницу?       — Он не хочет вызывать скорую, а мы пока не спорим, хотим услышать ваше мнение.       — Я могу сказать его и сейчас, Сокджин, — недовольно покачал головой господин Пак. — Лучше в городскую больницу. Там и оборудование лучше, лишней такая забота уж точно не будет. Мы с Джаим можем помочь, если дети болеют, а вот если сердце остановится...       — Да, я понимаю, — кивнул Джин. — Но меня, как самого младшего, слушают в последнюю очередь, а вот врач — авторитет.       — Ха! Это тебе так только кажется.       Джин хотел было поинтересоваться у Пак Сухёка, как его семья относилась к смерти двух человек, но они шли довольно быстро и уже приблизились к дому. Настало совсем неподходящее время для подобных расспросов.       Его мать, Даын, как раз спускалась со второго этажа. Увидев господина Сухёка, она засуетилась и чуть ли не подбежала к ним, чтобы встретить. Отец, судя по звукам, находился на кухне, и Джин отправился к нему, оставив мать наедине с врачом.       С момента, как деду стало плохо, отец тоже помрачнел, опасаясь за жизнь собственного отца. Он отменил работу и остался дома, боясь пропустить последние часы жизни старшего члена семьи. Хоть Джин с матерью и пытались убедить его в том, что всё не настолько критично, Кан Джунсу стоял на своём, потому что дед часто рассказывал, как не успел попрощаться со своим отцом из-за работы, а, вернувшись домой, обнаружил его холодный труп.       Отец уронил ложку, поднял её и кинул в раковину. Он сделал себе кофе, а, услышав шаги, обернулся и спросил:       — Сделать и тебе, пока не сел?       — Не хочу, — ответил Джин и занял своё место за столом, сложив руки перед собой.       Отец сел рядом, поставил чашку на подставку и устало закрыл глаза, откинувшись на спинку стула.       — Твой дед просто невыносим, когда болеет, — сказал он правдиво. — Не знаю, как мама терпела его.       Джин усмехнулся и посмотрел на отца. Ему стало интересно, знал ли он о том, что рассказал Чхве Донгхо. Возможно, именно он мог развеять сомнения и дать ответ, причастна ли их семья к смерти семьи пастора, чьих могил даже не было на кладбище, хотя Джин искал довольно долго.       Набравшись смелости, чтобы начать разговор, он перевёл взгляд на магнитик с изображением семьи на холодильнике.       — Я говорил с господином Чхве перед его смертью.       — Да? — безразлично спросил отец, скорее для приличия. — О чём?       — Он сказал, что жители Пёнхана убили его семью.       — И ты поверил?       — А это правда?       — Нет, — уже с большей вовлеченностью ответил. — Они сгорели в собственном доме из-за свечи, которая упала на ткань. Это и сам господин Чхве говорил, и отец мне рассказывал в детстве.       — Тогда почему он это сказал мне?       — Старик долго один был. Мало ли что себе в голову вбил. Меньше слушай таких.       — Показалось, что он действительно в это верил, — задумался Джин, а затем печально заключил: — Жаль его.       Отец не ответил, вместо этого он сделал глоток кофе и подпёр рукой голову.       Легче после этого разговора не стало. Ничего не поменялось — всё осталось, как и прежде, камнем на груди. Продолжать диалог не хотелось, Джин чувствовал, что ему не стоило настаивать на том, чтобы отец отвечал на любые вопросы, ведь ему пастор был попросту безразличен.        Услышав, как двое спускались по лестнице, разговаривая, Джин поднялся и вышел к матери и врачу, но, не найдя в их разговоре про цены на фрукты ничего занимательного, поднялся на второй этаж и заглянул в комнату, где на кровати спал дед.       Настолько грязным это помещение не было никогда. Каждая вещь, лежащая не на своём привычном месте, казалась настолько неправильной, что становилось физически больно. Джин прошёл в комнату и начал убирать со стола газеты и книги. Казалось, что от чистоты комнаты деда зависело душевное состояние его внука, и, возможно, это действительно было так.        Подняв большую и старую книгу, от которой отвалился корешок, он замер, увидев рукописное письмо, адресованное Чхве Донгхо.       Беспорядок больше не тревожил.       Он поднял пожелтевший листок, лежавший между страницами открытой книги, и быстро прочитал письмо, написанное непривычным для Джэёпа ровным, даже каллиграфичным почерком:

Дорогой Донгхо,

этот груз уже много лет лежит на моей душе, и я всё так же, как и много лет назад, боюсь признаться тебе в страшном преступлении, которое невозможно оправдать ни одним благим намерением. Всё ещё слыша твои слова утешения и скорби по моей сестре, я чувствую себя ничтожным, осознавая, что повинен в каждом происшествии, случившемся с твоей семьёй.

Спустя годы пишу это письмо, как трус, в надежде получить возможность сбежать и скрыться от твоего осуждающего взгляда, чтобы признаться в том, что именно я убил твоего брата в ту роковую ночь.

Я не заслуживаю прощения за этот поступок, а потому и не прошу его. Надеюсь, что наберусь сил однажды оставить это письмо в твоём почтовом ящике, чтобы правда стала известна.

Кан Джэёп. 22.12.1992.

      Джин на секунду потерял равновесие, не в силах поверить в прочитанное. Несколько минут он смотрел пустыми глазами на лист, который, окончательно осознав каждое слово, аккуратно сложил и засунул в карман своих штанов. Взглянув на деда, он вдруг увидел перед собой убийцу — человека, не признавшегося в содеянном и не понесшего наказания. Это вызвало приступ тошноты.       Находиться в одной комнате с ним стало невыносимо.       Джин вышел, плотно закрыв за собой дверь. Сделав несколько глубоких вдохов, он спустился по лестнице и услышал голос матери:       — Сынок, иди на кухню, я грею обед, — сказала она, а затем, уже более радостно, добавила: — С дедушкой всё будет хорошо, мы зря волновались, — она покосилась на отца.       — У меня... — прошептал Джин, замерев на месте. — У меня есть дела, скоро вернусь, — произнёс он уже громче.       Не дождавшись вопросов от матери или хотя бы пожелания удачи, он вышел на улицу. Воздух показался обжигающим и удушающим. Джин шёл куда глаза глядят.        Что теперь нужно было делать?       Рассказать родителям? А если они и без того всё знают?       Рассказать журналисту? Как это повлияет на его будущее? Как после этого жить в деревне, смотреть людям в глаза?       В кармане лежало признание в ужасном преступлении. Этого вполне хватило бы, чтобы все существующие суды вынесли вердикт «виновен». Этого было достаточно, чтобы стать прокажённым в Пёнхане, родственником убийцы.       Ноги привели его к резиденции Мин, потому что мысли неизменно возвращались к Чон Хосоку, но мозг кричал: «Убирайся как можно дальше!» Действовать на эмоциях было нельзя, иначе последствия могли стать непредсказуемыми.       Джин хотел спрятаться. И он это сделает, уйдя к озеру, где Пёнхан превращался в совсем другое место — более яркое, спокойное и приятное. 1974       После того как новости о теле подтвердились, Чонгук предпринял попытку поговорить со своим отцом, отправившись ранним утром в его дом. Там никого не оказалось, и этой неудачи хватило, чтобы отказаться от идеи разговора.       Откровенно говоря, он не знал, чего хотел добиться, и понятия не имел, что собирался сказать. Чон просто хотел посмотреть ему в глаза, чтобы убедиться в своём предположении, что всё, о чём говорили в резиденции и Пёнхане, — ложь. Девушку убили недавно, иначе тело давно бы нашли. Но проблема заключалась в том, что если Чонгук скажет это кому-то, его примут за выдумщика, нагоняющего панику. Каждый подумает, что он клевещет на собственного отца.       Раньше можно было поделиться тяжестью своих рассуждений с Тэхёном, но сейчас даже это стало невозможным.       Верхом на Бадд, пребывающем в специфическом настроении, непонятном даже самому Чонгуку, он приближался к резиденции. Ему навстречу шёл Хансоль. Тот явно разговаривал с Тэхёном, Чон уже дважды замечал их вместе накануне.       Возможно, это была ревность, а может, простой интерес, но Чонгук, поддавшись внезапному желанию, дёрнул Бадд за поводья. Лошадь встала на дыбы и заржала. Хансоль растерянно поднял голову и попятился назад, опасаясь приближаться к жеребцу, способному лягнуть.       — Эй, что это с ним? — нервно усмехнувшись, спросил он.       Чонгук преградил ему путь, спешился и приблизился к всё ещё смотрящему на жеребца Хансолю. Щёлкнув пальцами перед его лицом, привлекая внимание, Чон спросил:       — Что ты делаешь в резиденции? Зачем ходишь сюда каждый день?       — У меня личные дела с младшим Кимом, — нахмурившись, ответил Хансоль.       — Какие у тебя могут быть дела с Тэхёном?       На лице Хансоля появилась ухмылка. Он выгнул бровь и, будто играясь, поинтересовался:       — Завидно, что у тебя их больше нет?       — Что? — раздражённо выдохнул Чонгук, приблизившись на шаг и схватив Хансоля за рубашку, сжав её настолько сильно, что самому стало больно. Они никогда не ладили, но никогда прежде не хотелось ударить его так сильно. — Не испытывай моё терпение, оно и без тебя едва держится. Думаешь, я не видел, как Джэёп за отцом, как псина бездомная, таскается? А ты, как мне помнится, его друг. Поэтому я повторюсь: какие дела у тебя могут быть с Тэхёном?       — Думаешь, я не слышу, что ты больше не в близком кругу? — усмехнулся Хансоль. — Местечко тёплое, почему бы не занять? Столько привилегий от дружбы с наследником семьи.       Он толкнул Чонгука в грудь, но тот не ослабил хватку.       Почему-то это настолько задело и оскорбило Чона, что злость, словно злой дух, вселилась в него и начала управлять телом. Он ударил Хансоля по лицу, попав в нос, и услышал хруст, после чего на его руку капнула кровь. Осознав, что он действительно нанёс удар, а не просто подумал об этом, Чонгук с ужасом отпрянул от Хансоля, который прижимал руки к лицу, наклонившись вперед.       Вместе с осуждением к самому себе Чон внезапно почувствовал удовлетворение. Эту смесь эмоций было сложно описать и осознать, но на мгновение ему показалось, что он вернул контроль над своей жизнью. Он не опустил голову, принимая чужие правила и колкие слова, а дал отпор. В мыслях проскользнуло желание ударить и Тэхёна — настолько сильно, чтобы тот физически почувствовал всю моральную боль, которую причинил Чонгуку.       Он одёрнул себя от этих мыслей. Подобное было не тем способом, которым Чонгук должен был решать проблемы, потому что так поступил бы его отец: избил бы и подумал, что доказал свою правоту. Но Чонгук ведь был другим. Он на самом деле не походил на Чон Чонхо.       — Действительно? — прошептал он в ответ своим мыслям.       — Безумный ублюдок! — завопил Хансоль. — Ты сломал мне нос!       — Держись подальше, — растерянно ответил Чонгук первое, что пришло в голову. — И от моего отца, и от Тэхёна. Не лезь в это, к добру не приведёт.       От самого себя стало страшно и тошно. Хотелось вымыть руки, тело и внутренности тоже, чтобы очиститься от всего противного, что долго таилось внутри и в такой неожиданный момент вырвалось наружу. Он оседлал жеребца, галопом добрался до резиденции, которая находилась совсем близко, и лишь у ворот спешился, чтобы отвести Бадд к конюшне и оставить там отдыхать.       Чонгук снял с жеребца седло, угостил его кусочком яблока, а затем протянул на раскрытой ладони немного и Киари, которая совсем поникла и выглядела грустной из-за того, что Тэхён перестал её навещать. Она не взяла яблоко, и Чонгук, заведя Бадд в стойло, вновь обратил внимание на кобылу.       Её еда оставалась нетронутой, а сама она стала гораздо менее энергичной, чем обычно. Она не реагировала на Чонгука и в конечном итоге просто отвернулась, уставившись в стену, чем вызвала у него ещё больше беспокойства. Если хозяин не начнёт ухаживать за лошадью лично, это может привести к печальным последствиям.       Оставив попытки накормить Киари, Чонгук ушёл из конюшни и направился в дом, где по удаче сразу встретил Минхао.       — Господин Чон, вы уже который день белее самых белых стен, — обеспокоенно сказал дворецкий. — Возможно, стоит обратиться к врачу?       — Со мной всё в порядке, — холодно ответил он. — Передайте господину Киму, что его лошадь отказывается есть. Ему следует взять ответственность на себя.       — Конюх... — начал Минхао, но Чонгук, сведя брови, перебил его.       — О каком конюхе речь? Это его лошадь и его ответственность! Она... она не ест, потому что он перестал даже изредка приходить в конюшню, — затараторил он. — Киари скучает, и в этом виноват только Тэхён.       Ситуация злила Чонгука, потому что он тоже внезапно остро почувствовал себя брошенным и одиноким среди стольких людей вокруг.        Они стояли в коридоре, и Чонгук слишком поздно осознал, что говорил громче, чем следовало. Когда он открыл рот, чтобы извиниться перед дворецким, послышался стук каблуков, и из-за угла вышла госпожа Джэрин. Она улыбалась, но на её лице не было и капли искренности. Подойдя ближе, госпожа сказала:       — Пусть и выбран неподходящий тон, но суть остаётся правдой. Тэхён должен нести ответственность за своё животное. Передай ему, чтобы он немедленно отправился в конюшню.       Минхао пристально посмотрел на Чонгука, вскинув подбородок, словно оценивая его, затем поклонился госпоже и, обойдя её, направился к лестнице.       Госпожа Джэрин коснулась плеча Чона, подтолкнула его в сторону комнаты для чаепитий и неторопливо пошла в том же направлении. Он не спешил говорить, лишь наблюдал за напряжённой фигурой, боясь вызвать её гнев после недавней выходки.       В комнате госпожа Ким заняла место во главе стола и медленно указала рукой на место напротив себя. Чонгук обошёл стол, чтобы сесть, и, когда сделал это, встретился с её уставшим, но строгим взглядом.       — Я не хочу, чтобы наше прошлое общение ввело тебя в заблуждение, — сказала госпожа Джэрин, и Чонгук понял, что ничего хорошего ожидать не стоило. — Ты мне нравишься, Чонгук. Я вижу в тебе так много хорошего и светлого. Мне всегда казалось, и сейчас кажется, что ты человек, которому можно доверять. Именно поэтому я была с тобой откровенна — даже больше, чем было положено.       — Мне стоит ожидать "но", госпожа? — тихо спросил он, положив руки на колени.       В этот момент в комнату вошли три служанки с подносами в руках. Они не ожидали увидеть Чонгука, поэтому одна из них, со свободными руками, тут же убежала, в то время как другие принялись расставлять перед госпожой чайник, чашку с блюдцем и несколько видов сладостей.       Когда накрыли и перед Чонгуком, а все посторонние вышли, госпожа Джэрин налила себе чай и произнесла:       — Но ваш раздор слишком сказывается на самочувствии Тэхёна. — Всё опять свелось к нему, что было неудивительно. — При всей моей симпатии и догадливости я не могу понять причину, по которой он принимает большую часть своих решений. В чём его выгода, если вы по-прежнему лишь раните друг друга?       Чонгук отвёл взгляд, пытаясь сохранить самообладание и не поддаваться страху от осознания, что ещё один человек знает. Голос госпожи Ким стал жёстче.       — Не стоит нарушать правила приличия: смотри в глаза, пока с тобой разговаривают.       — Прошу прощения, — поклонившись, Чонгук вновь встретился с ней взглядом.        Он чувствовал себя неуверенно и, чтобы контролировать внутренние ощущения, сжимал руками ткань своих брюк.        — Скоро меня не будет в этом доме, — несмотря на сталь в голосе, её взгляд внезапно смягчился. Она не отчитывала Чона, скорее доверяла ему нечто важное. — Думаю, ты слышал о состоянии здоровья Ынбёль. Как ни печально признавать, если она не найдёт в себе силы бороться, то вскоре скончается.       — Почему вы говорите мне это?       — Потому что я хочу дать тебе выбор, — без долгих пауз ответила она.       «Выбор, — подумал Чонгук. — Какое хорошее слово, которым прикрываются все, кто хочет накинуть на шею тугой ошейник.»       — Какой? — почти прошептал, ожидая услышать то, что уже говорили многие.       Чон устал от выборов, которые предоставлялись ему, ведь они неизбежно вели в очередной тупик.       — Любовь способна окрылять. Я на своей шкуре знаю, каково это — падать после того, как она умирает. Если ваша ссора — это конец, и решение принято, я заберу тебя с собой и обеспечу образование. Любое, какое выберешь сам.       Слова, скрывающие за собой не просто тёплое место в другом доме, нечто большее, и поверить в то, что они были действительно произнесены, сложно. С чего вдруг такое предложение и каковы будут последствия, однако все мысли уступали одной, и Чонгук её озвучил:       — Он просил за меня?       — Нет, — ответила она, а затем сделала глоток чая. — Говорю ведь, что ты мне нравишься. Скоро сюда приедет девушка, возможная невеста для моего племянника. Если ты будешь рядом, особенно с этим выражением лица, он начнёт колебаться, а это плохо. Я отличаюсь от брата, но всё равно берегу семью и забочусь только о людях с моей кровью.       — Что, если я не хочу становиться вашим должником? — с опаской спросил Чонгук и увидел на губах госпожи Джэрин лёгкую ухмылку.       — Можешь остаться в Пёнхане, — каждое её слово, словно угроза, врезалось под кожу.       — Вы, как и ваш брат, госпожа, — ответил Чон. — Ищете врагов там, где их нет, угрожаете и ведёте бесполезные игры с иллюзорной властью.       — Ты глупый человек, если думаешь, что мы играем в игры, — растерянно хмыкнула госпожа. — Прямо сейчас твой отец, вероятно, предпринимает попытки найти компромат на мою семью. Он намеревается посадить моего племянника, а прошлый подозреваемый в убийствах и вовсе умер. Думаешь, что-то важное происходит только в Сеуле? Тогда ты ещё глупее. От брака Тэхёна зависит будущее этой семьи. У его ребёнка будет шанс попасть в совет, а потом, возможно, и в парламент. Он станет владельцем крупного бизнеса, огромных участков земли. Это целая паутина связей и договорённостей. Думаешь, я позволю тебе разрушить его жизнь, учитывая, что с этим прекрасно справляется Джэюн?       Чонгук смущённо и растерянно смотрел на госпожу Ким, не зная, что сказать. Он опустил голову и сцепил пальцы в замке. Молчание продлилось недолго.       — Если у него будут проблемы из-за тебя, если все узнают о недуге, которым он страдает... Это пятно будет настолько огромным, что заденет даже мою дочь. Я клянусь, что за неё задушу вас обоих собственными руками. Ты волен выбирать: остаться здесь или уехать со мной и жить свою лучшую жизнь за чужой счёт, а потом и за свой, но вдали от моего племянника. Только прими решение до того, как брат выгонит меня за попытку спасти его жену.       Госпожа Джэрин улыбнулась так, словно не говорила Чонгуку всех этих слов, а затем вернулась к чаепитию, больше не обращая на Чона внимания.       Он полностью потерялся в размышлениях и сожалениях о том, что просто не согласился покинуть Сеул, когда настаивал отец. Сейчас и госпожа Ким обратилась против него, переменившись в настроении и поведении настолько резко, что Чонгук лишь убедился в двуличии каждого члена их семьи.       Хотелось плакать и бить стены. Нужен был человек, на котором можно было бы выместить злость. Но имел ли Чонгук право даже думать о подобной жестокости?       Всё зашло слишком далеко. Даже бездействуя, он погружался всё глубже и глубже в интриги чужой семьи, которая никогда не станет ему даже отдалённо родной. Чонгуку казалось, что даже если он попытается выбраться, то погрязнет в этом болоте ещё сильнее.       Сколько времени прошло, прежде чем он поднялся с места, так и не притронувшись к чаю, понять было сложно. Может, всего две минуты, возможно, больше двух часов. Госпожа Ким продолжала сидеть на своём месте. Она не проводила Чонгука взглядом, даже не попрощалась. Впрочем, как и Чон, нарушивший все правила приличия. Он просто ушёл из комнаты, слишком громко закрыв за собой дверь.       Он медленно поднялся по лестнице и направился к своей комнате. Решение собрать вещи и убежать обратно к отцу почти что было принято. Останавливало лишь то, что более мерзким, чем любой из семьи Ким, был старший в семье Чон.       Остановившись у двери, Чонгук заметил Тэхёна, идущего прямо на него. Хорошо, что жалость уступила место новой эмоции — отвращению. Он постарался побыстрее скрыться из виду, но, оказавшись в комнате, услышал стук. Без приглашения зашёл Тэхён, от которого гость, считавшийся хозяином комнаты, попятился, желая избежать любого взаимодействия.       Всё недовольство, отвращение, ненависть, непонимание, злость, разочарование, смятение и обида перемешались и сконцентрировались на Тэхёне, от которого просто хотелось избавиться любой ценой. Чонгук бы выколол себе глаза, чтобы не видеть, он бы лучше оглох, лишь бы не слышать:       — Ты плохо выглядишь, мне стало тревожно.       Самым ужасным было лишь то, что из-за усталости или чего-то другого Чонгук по-прежнему не чувствовал никакого тепла к Тэхёну, негативу ничего не мешало. Однако, даже испытывая только ужасные эмоции, его барьеры, словно по указке, сломались, и по щекам покатились слёзы, которые быстро стирались пальцами.       — Я ненавижу тебя, — сказал Чонгук, подняв глаза к потолку. — Ненавижу, потому что всё это из-за тебя. Моя жизнь превратилась в дерьмо из-за тебя! Ненавижу.       Он не понимал, хотел ли говорить эти слова, но они продолжали слетать с его языка, пока Тэхён безмолвно приближался, пытаясь коснуться или обнять. Когда он оказался достаточно близко, Чонгук оттолкнул его от себя, устав отстраняться, но это оказалось бесполезным.       — Я загнан в угол, — Чон ударил Кима в грудь и, когда тот сделал первый шаг назад, начал напирать. — Из-за тебя. Вся твоя семья угрожает мне. — Он опять ударил ладонями по груди. — Каждый манипулирует мной, пытается контролировать, даже твой чёртов дворецкий! За мной следят! Твоя сестра вообще пытается меня соблазнить! Я чувствую себя беспомощным и жалким. Всё это из-за тебя! Ты виноват! Я ненавижу тебя всей душой... ненавижу!       Чонгук всё не мог остановиться. Он продолжал толкать и бить Тэхёна после каждой своей фразы, даже когда второй был уже плотно прижат к двери. Сильнее раздражало лишь то, что Ким не отвечал, молча стоял и терпел, слушал, совсем не меняясь в лице. Тогда Чон ударил уже по нему, после чего Тэхён пошатнулся и безвольно упал. Из уголка его рта потекла кровь, щека покраснела, на ней тоже осталась рана.       — Всё кончено, — отшатнувшись, промямлил он. — Всё кончено, кончено, — повторял он, не в силах остановиться. — Я ненавижу тебя, Тэхён, ненавижу. Между нами всё кончено, я ухожу, ухожу от тебя...       Тэхён вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони, а затем просто лёг на пол, прижавшись к нему щекой и закрыв глаза. Он тяжело дышал, кусая себя за раненую губу, из-за чего кровь не останавливалась. Казалось, что в Киме не осталось сил, чтобы пошевелиться. В Чонгуке их не осталось тоже. Он сел в самом дальнем от Тэхёна углу и, закрыв лицо руками, беспомощно заплакал, испытывая мерзкую, вязкую, липкую, обжигающую жалость уже к себе.       Он ненавидел себя за то, что поднял руку на Тэхёна, что причинил ему боль — физическую и моральную. Чонгук опустился на уровень тех, кого презирал. Он пал так низко, что больше не узнавал себя.       Сломанная копия под стать такому же Тэхёну.       «— Вернуться бы к озеру, назад в прошлое, где всё было хорошо. Услышать бы счастливое vita mea в свой адрес. Стать бы собой. В который раз эти мысли посещают меня? Уже противно.» 2024       Хосок постучал по одной из закрытых дверей, даже не надеясь, что она окажется не запертой на ключ. Он прошёл мимо неё и ещё нескольких дверей, в которые тоже стучал, спустился на первый этаж, где в тихой и светлой гостиной нашёл Чимина, сидевшего на диване с газетой в руках.       — Эй, Schatz, когда я займусь уже делом? — недовольно протянул Хосок, проходя в гостиную. Он сел рядом с Чимином и закинул руки на спинку дивана. — Дай мне хотя бы список тех, кто работал тут при вашем драгоценном господине Киме.       Чимин сделал вид, что не услышал, хотя последнюю фразу Хосок произнёс чуть ли не ему на ухо. Дворецкий демонстративно повернул голову в противоположную от Хосока сторону и продолжил читать, надеясь, по всей видимости, что его неудавшийся собеседник уйдёт.       — He, hallo! — раздражённо повысил голос Хосок, придвинувшись ещё ближе к уху Чимина. — Манеры уехали вместе с хозяином, Hündchen? Отвечай, когда к тебе обращаются.       — Вам бы говорить про манеры, — огрызнулся Пак, и в ответ Хосок захлопал в ладоши.       — Вау, ты не глухой и говоришь!       На лице Чимина поочерёдно появились все оттенки раздражения и презрения, он даже не пытался это скрыть. Однако, прежде чем ответить, закрыл глаза и вновь вернул безразличный вид.       — Господин Мин не давал мне права предоставлять вам доступ к какой-либо информации без него.       — А он тогда не мог сразу на луну свалить, а? — Хосок широко раскрыл глаза и подался вперёд.       — Ничем не могу помочь, — Чимин произнёс это с удовольствием, смакуя каждое слово, и наглая улыбка на его лице лишь подтверждала это.       — Тогда на кой чёрт ты тут вообще находишься? Мебель полезнее!       — Буду рад, если вы посчитаете меня предметом интерьера и будете вымещать свою беспочвенную злость в другом месте.       — Я был бы намного, — Хосок протянул последнее слово, садясь удобнее и закидывая ногу на ногу, сложив руки на груди. Затем он повторил: — Намного приветливее и дружелюбнее, если бы все в этой деревне не были такими... Bastarde, Mistkerle, Arschlöcher und Schweine!       — Предполагаю, что это оскорбления, — переворачивая страницу газеты, сказал Чимин равнодушным голосом.       — Такая страсть, даже завидно, — Хосок громко цокнул языком. — Защищать убийцу всеми силами только из-за слепой веры в то, что никто не должен знать ваших грехов. Это так по-корейски! Вот оно, строгое воспитание нашей великой страны. Один за всех и все за одного. Плевать, что этот самый один убил пятерых девушек, с кем не бывает, правда? Важно ведь, чтобы большой и грозный журналист не узнал правду. Не дай бог, — он перешёл на шёпот, — расскажет всей Корее, и вас сожгут, как ведьм в Салеме.       — Всё, что я только что услышал, — полнейшая бессмыслица, — опустив газету и посмотрев на Хосока, ответил Чимин. Затем он поднялся, но уйти ему не удалось, ведь Хосок тоже встал и преградил проход.       — Почему ты сидишь в этой резиденции, отказываясь от возможности жить? Может, ты действительно ведьма, Пак Чимин, — задумчиво свёл брови Хосок и коснулся пальцем подбородка. — Твой отец имел отношение к убийствам? Хм, может, он и убил всех тех девушек? Хорошая теория.       Хосок говорил на эмоциях, но Чимин решил действовать. Его удар оказался сильнее, чем можно было предположить, просто глядя на дворецкого. Чон не упал, но попятился к дивану и довольно быстро рухнул на него, прижимая руку к щеке, которая моментально стала горячей. Тем не менее довольный оскал остался на лице.       Подобное развитие событий он не рассматривал, это стало настоящим потрясением, ведь ранее никаких признаков агрессии дворецкий не проявлял. Похоже, вместе со скорбью в Пёнхан пришла и любовь к насилию, поэтому слова придется контролировать лучше.       — Угадал? — сглотнув слюну с кровью, решил продолжить давить Хосок.       — Проявите уважение к мёртвым! Кто дал вам право судить о моём отце? Кто разрешил вам его обвинять? — прокричал Чимин. — Вы приехали в чужой дом и без прелюдий ворошите старую рану всего Пёнхана. Я уже говорил и повторю ещё раз: это вас не касается. Уезжайте или хотя бы держите язык за зубами.       — Вау, говоришь, как и тот безумный старик, почти слово в слово, — поднявшись, хохотнул Хосок, гладя свою щёку.       За окном начала сигналить машина. Чимин, даже если и хотел ответить, не успел открыть рот. Оба повернули голову в сторону окна, и Хосок озвучил собственные мысли: — Хозяин приехал, — сказал он дворецкому, но обращался скорее к себе.       Сегодня должна была начаться работа под новым руководством.       Чимин скривил губы и ушёл встречать Юнги, толкнув Хосока плечом. Тот проводил дворецкого саркастичным взглядом, после чего болезненно скривился, исследуя языком внутреннюю сторону щеки, где от зубов осталась рана.       — Вот сукин сын, — прошипел.       Он сел на диван, затем лёг на него, перекинув ноги через быльцу. Даже красота этого дома уже не спасала, и в ней Чон начал видеть уродство и гниль. Из последних сил он цеплялся за надежду, что статья окупит все страдания. Однако, без сомнений, все деньги потом придётся отдать на реабилитацию после Пёнхана, выжавшего из него все соки, как из лимона.       Достав из кармана, который располагался у самого колена, телефон, Хосок открыл фотографию семьи Ким и двух человек, не являвшихся её частью. Осмотрев помещение, Чон, к своей радости, отыскал место, где она была сделана. На стене, перед которой пятьдесят лет назад стояли люди с фотографии, всё ещё висела картина цветущей сакуры, под которой сидел человек. Подойдя ближе, он смог прочитать маленькую надпись, свидетельствующую, что этот подарок прибыл из Японии.       Ранее Хосок не замечал эту картину — она не имела для него значения, но теперь в ней появился смысл, прямая связь между теми, кто с разницей в десятилетия смотрел на неё. Чон неторопливо осмотрел пол, стену, саму картину, а затем отошёл на несколько шагов и, будто в музее, замер, глядя на яркое цветение дерева.       Он стоял, не двигаясь, даже не размышляя, продолжал смотреть и смотреть, не отрываясь от своего занятия. За спиной с щелчком закрылась ранее открытая дверь, Хосок знал, кто вошёл, но не обернулся и ничего не сказал. Мало ли — вдруг и Мин накинется с кулаками.       Последняя мысль заставила его ухмыльнуться: Мин Юнги, решивший ударить журналиста... Хосок, пожалуй, посмотрел бы на это странное зрелище, но со стороны.       Тело медленно наполнялось ощущением расслабленности. Чон чувствовал, как напряжение покидало мышцы. Приятная мурашка пробежала вдоль позвоночника, и он немного сгорбился, ощущая безопасность. До этого момента он даже не подозревал, что всё настолько серьёзно.       — Нравится? — мягко спросил Юнги.        Затем послышался звук, из-за которого Хосок подумал, что тот опустился на диван.       — Нет, — ответил Хосок.       — Со стороны так совсем не кажется.       Юнги не спешил. Его голос был тихим, спокойным и даже далёким. Он звучал приятно.       — Мне мало что действительно нравится, — легко улыбнулся Хосок. — Даже если я долго смотрю на это.       Мин не ответил, а Чон не продолжил разговор. Они были достаточно далеко друг от друга, и никому сейчас не хотелось нарушать внезапный комфорт. Хотя точная причина желания просто помолчать для Хосока оставалась непонятной, он не противился.       Может, дело в том, что они оба знали про ориентацию друг друга, что делало их ближе. Может, из-за того, что Хосок подписал бумаги и уверил себя в том, что Мин больше не враг. Но очевидный факт был неоспорим: Юнги стал единственным человеком, с которым было просто нормально в резиденции. Поэтому его мозг воспользовался возможностью отдохнуть и перестал настаивать на работе.       Вероятно, из-за такого контраста с другими любое доброе слово скоро будет восприниматься по-особенному тепло. Хосок хотел избежать этого, но вместе с тем ему хотелось хорошего общения хоть с кем-то. Даже если в этом не было никакой искренности.       — Признаюсь, когда я узнал, что вы уехали, — заговорил Юнги, — подумал, что больше не увижу вас.       — Я просил передать, что вернусь. Или вы, господин Мин, жаждали моего визита поздней ночью?       Вопрос остался без ответа. Через короткое время Юнги, ходивший на удивление совершенно бесшумно, сравнялся с Хосоком, сжавшим запястье руки за спиной, и посмотрел на нарисованную сакуру. Чон повернул голову, и теперь его взгляд был прикован к красивому статному профилю собеседника, заговорившего в тот же момент:       — И всё же, что именно с таким интересом вы рассматриваете?       — Ничего.       — Невозможно, — слишком уж серьёзно.       — Мой интерес не в картине, а в её истории, — повернувшись всем телом к Юнги, ответил Хосок.       — И какая же история у этой картины?       Хосок отпустил запястье руки, посмотрел на тёмный экран телефона, увидел там своё отражение, а затем разблокировал устройство и протянул Мину. Юнги внимательно посмотрел на фото, забрав телефон.       На его лице появилось нескрываемое удивление: он вскинул брови и задал вопрос:       — Откуда это?       — Сын Ким Исыль прислал, — ответил Хосок.       Он гордился собой, но улыбку добытчика информации стёрла фраза Мин Юнги:       — Не знал, что у неё есть сын, думал, они все умерли бездетными, — поделился он, но одёрнул себя и добавил, желая сменить тему: —У меня есть фотография с Тэхёном и Чонгуком, похоже, её сделали в тот же день.       — Знаешь про этого Чонгука? — интерес активизировался в Чоне. — Как с ним связаться? Хочу поговорить.       — Мы опять на «ты»? — хмыкнул Юнги. — Я недавно узнал о нём. Чимин говорит, что пытался найти его...       — И? — перебил, выхватив свой телефон из чужих рук.       — И не смог, — спокойно продолжил Юнги.       — Могу попросить у Намджуна попробовать что-то найти, — пожал плечами Хосок. — У него возможностей больше, чем у дворецкого.       — Нужно уточнить, насколько это законно, — улыбнулся Юнги, развернувшись и направившись в сторону дивана.       — Надеюсь, что это неудачная шутка.       — Пожалуй, так и есть, — он сел, закинул ногу на ногу и стал покачивать ею. — Раз уж мы решили сотрудничать, мы должны доверять друг другу, правда? Любая информация останется только между нами, но хотелось бы, чтобы всё действительно было законно.       — Раз уж зашла речь о сотрудничестве, — Чон подошёл к расслабленному Юнги и широко улыбнулся, наклонившись. — Мне нужны ключи от всех комнат, а ещё списки работников этого дома за семьдесят четвёртый год. И ты, господин Klugscheißer, расскажешь всё, что знаешь, пока я буду записывать с особой внимательностью.       — Вы даже не пытались скрыть своего наслаждения.       — Мой покровитель приехал, и я не могу упустить возможность заставить вашего прекрасного дворецкого заняться чем-то полезным, — довольно проговорил Чон. — Ich gebe zu, es ist viel besser als Sex.       Мин снисходительно выдохнул, прикрыв глаза. Казалось, он смотрел на Хосока, как на ребёнка, который наконец получил желанную игрушку. Впрочем, так оно и было. Слишком долго приходилось слышать отказы от Пак Чимина, и сейчас он, как самый настоящий ребёнок, спрятался за спиной Юнги, чтобы оттуда поддакивать всем требованиям, которые нельзя будет оспорить.       Что направился к двери первым. Юнги, поднявшись, зашагал следом, и вместе они отправились на поиски дворецкого. Каждый молчал, желая обсудить все известные подробности наедине, в закрытой на замок комнате, чтобы никто не мешал или не подслушивал.       Чимин был в саду. Мин отдал приказ через открытое окно, в которое высунулся наполовину. Услышав покорный ответ от дворецкого, Чон едва удержался от восторженного возгласа.       После этого последовало обсуждение выбора комнаты, в которой предстояло работать. Юнги предложил комнату Тэхёна или библиотеку. Хосок же считал, что нужно занять более отстранённое место, но причину такого желания не смог объяснить — ему просто так было комфортнее.       Во время споров Юнги небольшой связкой ключей открыл на первом этаже малую библиотеку, затем на втором — три спальни. Ещё к одной не нашлось ключа, поэтому Хосок послал служанку, случайно попавшуюся на глаза, за дворецким. Наконец они оказались на третьем этаже. Там Юнги открыл кабинет, где должен был работать сам, и библиотеку, которая раньше была открыта. Хосок уже бывал в ней.       — А ты прям все двери закрыл, даже те, что раньше были открыты, — подметил Чон. — Спасибо, что хоть мою комнату не посчитали нужным обезопасить от меня.       — Закрывал не я, — перебирая ключи, ответил Юнги, направляясь к лестнице. — Странно, я думал, тут все.       — Похоже, некоторые двери не под силу открыть даже такому авторитетному человеку.       — Вас слишком задевает моё положение, — опережая Хосока на несколько шагов, сказал Юнги. — Это бросается в глаза.       — Ох, как неловко.       Пока Юнги пытался подобрать ключ к запертой двери, Хосок присел около стены, прислонившись к ней спиной и головой. Чимин не торопился, но всё-таки почтил своим присутствием, чтобы сказать:       — Я отдал все имеющиеся ключи.       И уйти, сославшись на поручение от Юнги.       — Спасибо, помог, — прокричал ему вслед Чон. — Gut gemacht! — он поднялся на ноги и приблизился к двери, после чего постучал по ней.       Юнги вскинул бровь и, подхватив настроение Хосока, съязвил:       — Не откроют.       — Я могу её выбить, и количество проблем сократится.       Мин посмотрел осуждающе, но промолчал. Он отошёл подальше, сложил руки на груди и посмотрел на пол, задумавшись. Хосок едва сдерживал себя, чтобы не подогнать его или действительно выбить дверь, и когда его терпение уже было на исходе, Юнги подошёл к одной из комнат.       Открыв настежь дверь, он скрылся в комнате, но быстро покинул её, держа в руках шкатулку. Чон нахмурился, всё его внимание было приковано к этой маленькой, но очень красивой вещице, в которой оказался ключ. Он не был похож на другие, что были в связке, выглядел намного старее, хотя замочные скважины на первый взгляд не отличались друг от друга.       Вопрос озвучивать не потребовалось, Юнги всё объяснил сам.       — Это шкатулка из комнаты Тэхёна, я не нашёл, что можно открыть этим ключом в прошлый раз, но думаю, он от этой комнаты.       Предвкушение вскружило голову: что могло скрываться за этими дверьми? Какие тайны потенциального убийцы хранили эти стены? Хосок за считанные секунды успел обустроить комнату, даже отыскать какие-нибудь компрометирующие письма.       Каково было его удивление, когда дверь открылась, и они с Юнги вошли в абсолютно пустое помещение. Голые стены, пыльный пол.       — Это, наверное, шутка, — разочарованно выдавил из себя Хосок, посмотрев на Мина, который, к счастью, тоже ничего не понимал. 1974       Чонгук лежал у стены, как тряпичная кукла, которую выбросили и забыли. Он не шевелился, но пристально смотрел на Тэхёна. Казалось, Ким спал, глаза закрыты, дыхание ровное, умеренное, собственные вдохи и выдохи синхронизировались с его.       Тихо и спокойно, но ничего хорошего в этом не было. Затишье перед ураганом, землетрясением, цунами. В этой тишине слышался болезненный вопль, а за маской спокойствия кровоточили раны, физические и душевные.       Чонгук хотел подняться, он пытался заставить себя отлипнуть от пола, который когда-то обжигал холодом, но каждая часть его тела оставалась парализованной. Из него будто вырвали душу, и её уже не вернуть, сколько не пытайся.       Тэхён открыл глаза, его окровавленные губы разомкнулись, но слов Чон не услышал. Говорил ли он вообще что-нибудь? Похоже, нет.       «— Его душу тоже забрали.»       Чон закрыл глаза, почувствовав, как они начали наполняться слезами из-за скорби, которую вызвал взгляд Кима. Даже с такого расстояния отчётливо чувствовался груз его печали, страха перед будущим, усталости. Чрезмерная жертвенность, неумение вовремя остановиться и подумать, желание контролировать хоть что-то в своей жизни — всё это сделало его таким.       А Чонгука погубила эта любовь... Или есть ещё что-то, что привело его в эту точку, откуда есть только призрачный выход?       «— Страдать можешь не только ты, — голос госпожи Джэрин поселился в голове, хоть она и не произносила эти слова. — Ваш раздор сказывается на самочувствии Тэхёна.»       Но ведь это сказывается не только на нём, только каждому плевать. Они приходят к Чонгуку, желая защитить только Тэхёна, всё ради его комфорта и благополучия. Он грустит, и это плохо, каждый в доме готов был танцевать вокруг, лишь бы тот улыбнулся. Где человек, который задумался бы о том, что и у Чона есть чувства, что ему больно не меньше?       Он начал распаляться от этой мысли, злость опять закипала, а потом его окатило ледяной водой осознания, насколько он ошибался в своих рассуждениях.       Тэхён... Именно он всегда думал о чувствах Чонгука, старался уберечь и оградить от всего плохого. Из-за этого он поступал определённым образом, и из-за этого они оба сейчас, словно лишённые жизни, лежали на полу. И Минхао, и госпожа Джэрин, и даже отец Тэхёна — они все решили за него, что будет лучше, и начали действовать.       Чем отличался Тэхён от Чонгука в этой ситуации? Почему козлом отпущения стал он, если всё это время смиренно ждал решения Чона, даже не приближаясь к нему? В чём его вина?       Мерзкое чувство после своего поступка Чонгук до сих пор ощущал гвоздём в горле, но сейчас это усилилось в десять раз. Снять бы с себя кожу и найти другую, чтобы стать другим человеком, чтобы не отвечать за свои собственные ошибки.       Всегда ведь легче просто сбежать.       Чонгук только сейчас осознал, что всегда пытался только сбежать, он лишь терпел и бездействовал, наблюдал и осуждал.       Тэхён зашевелился, Чон открыл глаза и увидел, что тот уже сидел на коленях, собираясь с силами встать. Покачавшись из стороны в сторону, Ким поднялся и провёл руками по волосам, зачесывая их назад, сильно сжимая на затылке. Повернувшись к двери, он взялся за ручку, но задержался.       Чон приложил все усилия, чтобы сесть. Тело заныло в качестве протеста, но Чонгук поднялся на ноги.       Набрав в лёгкие воздуха, предпринял первую попытку остановить Тэхёна, потому что не хотелось оставлять одного, отпускать с разбитой губой и растоптанным сердцем. Голос пропал, Чонгук лишь судорожно выдохнул и сделал шаг вперёд.       — Тэхён, — прошептал он с тяжестью.       Ким обернулся, отпустил дверную ручку и посмотрел на него. В глазах среди потерянности блеснула искра надежды, способная погубить их обоих, ведь за надежду Тэхёна почему-то на мгновение ухватился и Чонгук.       Совершил ли он ошибку, остановив попытку уйти? Ответ они однозначно узнают, но потом.       Сейчас же Чонгук подошёл ближе и обнял Тэхёна, прижимая его к себе, чувствуя, как его сердце отчаянно пыталось сломать рёбра. В ответ объятий не последовало, лишь ступор, но затем на плечо упала слеза, и Тэхён уткнулся в изгиб шеи, обвив руками талию, заплакав громко и горько, так, что Чонгуку стало больно.       Тэхён никогда не был таким раньше.       — Прости, — на самое ухо тихо произнёс Чонгук, пока за него хватались, как утопающий за спасательный круг. — Прости меня, хорошо?       Он почувствовал тяжесть тела Кима, потерявшего силы стоять. Они опустились на пол, не отлипая друг от друга.       Молчание затянулось, слёзы закончились, а солнце скрылось, уступая место луне. Тэхён уже довольно давно отстранился от Чонгука, глаза каждого прятались, не желая встречаться, однако их пальцы были переплетены, что создавало ощущение единства.       Комнату освещал лунный свет, ведь никто из них не захотел подниматься, чтобы включить освещение. Чонгук смотрел на печального Тэхёна с опухшими глазами и пораненной губой. Он пытался понять, меняется ли что-то внутри, просыпаются ли прошлые чувства, жалеет ли он об их временном тихом воссоединении.       Минуты длились как целые часы, мысли то покидали, то атаковали, а Тэхён в своём отчаянии начал казаться Чону невероятно красивым. Словно сошедший с портрета именитого художника, он был способен очаровать и разбить. Даже черты его лица казались сломанными.       Восхитительная картина, но Чонгук бы пожертвовал многим, чтобы никогда её не видеть.       — Я хочу уйти, — сказал Тэхён, посмотрев на дверь. Его нежный голос дрожал. — Пойдёшь со мной? — спросил он, посмотрев в глаза.       — Куда?       — К озеру.       — Пойду.       Ким кивнул, стараясь улыбнуться искренне и счастливо. Он поднялся первым, следом встал и Чонгук.       Несмотря на тёплое время года, на улице уже становилось прохладно. Чон забрал одеяло из своей комнаты и, быстро сложив его, вернулся к Тэхёну, который ждал у двери. В доме не было тихо, но все, чьего осуждения действительно стоило опасаться, уже находились в своих комнатах. Поэтому единственным человеком, которого хотелось избежать, стал дворецкий.       Они встретили его на первом этаже. Вездесущий Пак Минхао появился словно из ниоткуда и уважительно поклонился младшему господину, смотря при этом на Чонгука. Тэхён прошёл мимо него и направился не к выходу, а к коридору, ведущему на задний двор, там, где были конюшни.       Киари оживилась, услышав голос своего хозяина. Она начала переминаться с ноги на ногу и мордой тыкалась в его грудь, принимая и лакомство, и ласки. Бадд, не успевший соскучиться по Чонгуку настолько же сильно, на контрасте с Киари отреагировал холодно, но радостно.       Они не седлали лошадей, посчитав это тратой времени, надели уздечки и осторожно вывели из конюшни сначала Киари, а затем и Бадд. Минхао, словно призрак, провожал их до самых ворот, молча наблюдая, склонив голову к плечу и о чём-то размышляя. Когда Тэхён с Чонгуком уже верхом отдалялись от резиденции, дворецкий пожелал хорошего пути, но сделал это тихо, отчего Чон решил, что ему послышалось.       Лошади наслаждались прогулкой, как и их всадники. Они спешили, только когда были на улицах деревни, но, оказавшись на безопасной территории, перешли на спокойный темп. Чонгук даже спешился, обняв одеяло обеими руками, после чего тихо зашагал следом за Киари, в то время как Бадд самостоятельно решал, куда идти и что делать. Чон был уверен, что его жеребец не потеряется.       До озера оставалось совсем недалеко, и тогда уже спешился Тэхён. Однако Киари не отходила от него, будто боясь, что он сбежит и они больше не увидятся.       Чонгук остановился, с интересом наблюдая за тем, как Киари легонько толкала Тэхёна в спину, кружила вокруг него и всё время просила почесать её. Тихо фыркая, она тёрлась об его плечо, когда Ким убирал руку от холки и пытался продолжить путь.       Решив посмотреть, где находился Бадд, Чон с удивлением обнаружил, что он стоял рядом, внимательно смотря на него, но не спешил приближаться. Чонгук протянул к нему ладонь, Бадд с охотой дал себя почесать, а потом пошёл вперёд в сторону Киари, пока его хозяин оставался на месте. На полпути жеребец обернулся, покрутился и уставился на Чонгука беспокойно. Он заржал и начал медленно возвращаться, но Чон зашагал к озеру, куда шли и Тэхён с Киари.       Было сложно вспомнить момент, когда обе лошади приближались к воде не для того, чтобы попить. Сейчас они стояли рядом с хозяевами, ожидая их дальнейших действий.       Тэхён подошел к озеру, умылся, потом не без труда нашёл одеяло, оставленное тут ещё во время прошлых визитов. Он расстелил его на земле и сел, после чего Киари посмотрела на Бадд и наклонила голову к Киму, коснувшись его плеча. Жеребец, в свою очередь, наблюдал только за Чонгуком.       Раньше казалось, что в этом негласном стаде Бадд — лидер, более доминантный жеребец, который контролировал ситуацию, одобряя или отвергая некоторые действия как Чонгука, так и Киари с Тэхёном. Сейчас же казалось, что он ждёт сигнала, чтобы понять, насколько безопасно и может ли он расслабиться.       Бадд слишком хорошо чувствовал настроение Чонгука, впрочем, как и Киари Тэхёна.       Чон сел рядом с Кимом, положив одеяло рядом, а затем посмотрел на него.       — Можно? — первым заговорил Тэхён.       — Что? — предполагая, о чём речь.       — Полежать с тобой немного.       Неловкость, повисшая между ними, сбила с толку. Возможно ли было вновь испытать это зудящее чувство спустя столько времени? Чонгук знал, что многое поменялось в их отношениях, но сейчас это ощутилось как удар плетью.       «Мы сделали так много шагов назад, — подумал Чонгук. — Перечеркнули всё, откатились до неловкости из-за простого зрительного контакта.»       Он кивнул, и Тэхён лёг, после чего Чонгук удобно устроился на его плече. Киари легла рядом, положив голову на ноги Кима. Бадд устроился прямо за Чоном, но головы не опустил, наблюдая за тем, что происходило вокруг, охраняя покой членов своей семьи.       Перед глазами была спокойная вода, отражавшая ясное небо, слишком тихий вечер для такого места, как Пёнхан. Несправедливо спокойный, учитывая всё, что происходило.       Они лежали, мысленно преодолевая барьеры в своей голове, чтобы наконец поговорить. Лошади порой фыркали. Бадд дважды поднимался, отходил и возвращался на своё место. После последней проверки местности он всё же опустил голову на бок Чонгука, и тот улыбнулся, почувствовав её тяжесть.       Первой их покинула Киари. Она пролежала достаточно долго, но, почувствовав, что Тэхёна можно оставить, либо просто заскучав, поднялась и отправилась на поиски чего-то более интересного. Бадд ушёл за ней достаточно скоро, и неловкость усилилась.       — Я говорил с Чонхо, — прошептал Тэхён, и его сердце начало биться быстрее. — Видел труп той девушки. Это Шин Бёнхи. Её объявили пропавшей, но... это было ужасно. Она была изуродована.       Поначалу Чонгук не мог ответить из-за шока. Он просто отказывался поверить в то, что отец показал Тэхёну труп, что опять использовал смерть ради выгоды, но быстро вышел из оцепенения благодаря ужасу и возмущению после услышанных слов. Поднявшись и сев, Чон спросил:       — Зачем ты был там?       — Не знаю, что в голове у твоего отца, — ответил Тэхён. — Пришёл, и он потребовал, чтобы я подтвердил, что это девушка из нашего дома. Это условие мира, при котором все продолжат бездействовать.       Чонгук сильно укусил себя за губу. Он даже не успел сосредоточиться на мысли, как Тэхён продолжил:       — Но я не буду сидеть сложа руки. Постараюсь узнать всё самостоятельно и найти этого ублюдка. Только... мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя и окрепнуть.       Он почувствовал, как сжимаются его кулаки, но тут же разжал их, опасаясь, что Тэхён это заметит. Гнев на отца разрывал его изнутри, однако он понимал, что сейчас это не поможет, злость не заставит Чон Чонхо выполнять свои обязанности.        Чонгук попытался заговорить, сменить тему, но голос дрожал.       — Думал, ты будешь с семьёй в ближайшее время.       — А... — сев, Тэхён выдохнул и посмотрел на озеро. — Много уже знает прислуга?       — Достаточно.       — Моя мать умирает, vita mea, но отец опять запретил к ней приближаться после того... — он замялся, а глаза заблестели от подступивших слёз. — Я ударил Ханыль. Родители злы на меня, как и тётушка. Возможно, если я займусь делом, станет легче. Получится отвлечься.       Тэхён, словно пытаясь найти среди множества проблем самую безобидную, старался извлечь из этого пользу. Он избегал мыслей о матери, не желая снова плакать. Взгляд, бегающий от одного места вокруг них к другому, лишь подтверждал это.       Чонгук не мог помочь, он был беспомощен и не знал, как утешить, особенно в том состоянии, в котором пребывал. Он решил поделиться содержанием разговора с госпожой Джэрин, отвечая откровенностью на откровенность.       — Госпожа Ким думает, что твой отец прогонит её, — с опаской проговорил он. Было страшно узнать, что Тэхён в курсе. — Она предложила мне уехать с ней.       — Пожалуй, я не удивлён... — Тэхён ухмыльнулся и поджал губы, легко закивав. — Ты согласился?       — Пока что нет.       Их взгляды пересеклись, а тела застыли, будто превратившись в мрамор.       — Хочешь? — спросил Тэхён, но Чонгук не услышал его голос, лишь прочитал вопрос по губам.       — Не знаю, — так же тихо ответил он.       На губе Кима выступила кровь. Он несколько раз её прикусил, силясь продолжить задавать вопросы. Чону казалось, что это был допрос, но он хотел ответить, пусть и боялся.       — Это всё... то, что мы приехали сюда, то, что говорим, это ничего не значит, да? Ничего не изменится.       Чонгук заколебался, сжал руками ткань одеяла, прижал ноги к себе, поднимая колени к самому подбородку. Он медленно кивнул, чувствуя, что трясётся от волнения и тревоги.       — Во всяком случае, пока что.       — Хочешь, чтобы изменилось?       — Не знаю.       — Ты влюблён в... — Тэхён не смог закончить, по всей видимости, решив, что не хотел знать ответ, но Чонгук произнёс:       — Я не знаю.       — Спасибо за откровенность, vita mea, — искренне сказал Ким, в то время как тот, к кому он обращался, обнаружил, что его сердце больше не реагировало на прозвище, как раньше. — Проведём здесь ночь, хорошо? Правда, может быть холодно.       — Укроемся одеялом, — произнёс Чонгук и лёг, подложив руку под голову.       Они оба знали, что вряд ли уснут ночью, но начинать разговор больше не хотел никто из них.       — Но я всё ещё влюблён, — на рассвете прошептал Тэхён.        — Я хотел бы родиться в те времена, когда это будет нормальным, — ответил ему Чонгук.