Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Чонгук стоял за углом, прижимаясь всем телом к стене, вслушиваясь в каждый шорох и шаг, которые не мог увидеть из-за попытки спрятаться, чтобы подслушать разговор Тэхёна с господином Кимом. Терпения ждать и гадать у него не было — возможно, ему даже не расскажут, как прошёл разговор, а это в сложившейся ситуации было недопустимо.       Громкие, тяжёлые и уверенные шаги привлекли его внимание. Туфли на небольшом каблуке оповещали о приближении к гостиной отца Тэхёна. Дверь открылась, но не закрылась, и Чонгук слегка выглянул из-за стены, сразу же встретившись взглядом с дворецким, чья рука удерживала ручку.       Минхао точно расскажет о попытке подслушать, и Чонгук даже не собирался отбиваться от обвинений — он признается и понесёт наказание. План с треском провалился.       Он вышел из-за угла, виновато опустив голову, но продолжал смотреть на дворецкого исподлобья. Тот, в свою очередь, отпустил ручку, оставив дверь не до конца закрытой, и, взглянув на часы, направился в сторону кухни.       Чонгук хотел бы спросить о причине таких действий, ведь совсем недавно он повёл себя грубо с Минхао, но вопрос о выгоде дворецкого уходил на второй план — за дверью в гостиную шёл важный разговор. Подобравшись ближе, Чон прислонился щекой к двери.       — И что с того? — спросил господин Джэюн, отвечая на фразу Тэхёна, которую Чонгук упустил.       — Это ведь преступление, мы не можем стать частью этого.       — Ради кого риск? Ты хочешь пойти против тех, кто держит власть, чтобы помочь кому? Семейке уборщиков с мёртвым сынишкой? — он громко цыкнул. — Если уедут, хоть бельмом на глазу быть перестанут, а мы останемся в стороне.       — Как мы останемся в стороне, если твоего сына заставляют читать это? — повысил голос Тэхён. — Прости, я... не хотел повышать тон.       — Слова — пыль, Тэхён. Они улетят вместе с ветром, и ты больше никогда их не услышишь.       — Но это не просто слова, отец.       — Нет, ты ошибаешься, как всегда. Что такого ты скажешь, что повлияет на нашу семью? Это вольная трактовка слова Божьего. Я лично вижу в этих строках лишь напоминание о том, что наше общество должно оставаться чистым. Важные и мудрые слова в столь неспокойное время для Пёнхана!       — Но...       — Но, но, но! — прервал его господин Джэюн, повышая голос. — Как много "но" в разговоре, где моя позиция уже озвучена! Или тебя волнуют не эти бродяжки, а что-то другое? Кто-то другой? Ха, в этом всё дело, да? Хочешь пойти против Чонхо, потому что между вами уже существует конфликт из-за щенка, которого ты приволок в этот дом, потому что нуждаешься в друге?!       У Чонгука по спине пробежали мурашки. Он судорожно вдохнул и поджал губы, продолжая слушать.       — Конфликта нет, — ответил Ким.       — Меня не волнуют те, чьи фамилии отличаются от моей, Тэхён. Мы всегда будем поддерживать тех, кого выгодно, а не правильно в твоём детском и убогом понимании. Испортишь репутацию Чонхо — и его шавка вылетит на улицу прямиком к таким, как Чхве, о которых ты печёшься. Посмотрим, через сколько его разорвут на части, потому что именно дети пожинают плоды трудов своих родителей. Думаешь, я не знаю, что наш следователь успел натворить за годы своей жизни? С радостью поделюсь всем с общественностью, чтобы защитить своего наследника.       За спиной послышались шаги. Сердце Чонгука забилось сильнее, его охватила тревога и паника. Он обернулся и увидел приближающегося Минхао, чьи глаза тут же сощурились, внимательно изучая лицо Чона.       Чонгук отстранился от двери и поспешил навстречу дворецкому, чтобы разминуться с ним и направиться прямиком на кухню.       — Господин Ким, к господину Тэхёну пришёл посетитель, он ожидает на террасе, — открыл дверь Минхао, но ответа Чонгук не услышал, потому что уже был на достаточном расстоянии от гостиной.       На кухне его встретил господин Ёнсу, который, вытерев руки о фартук, с широкой улыбкой подошёл ближе и хлопнул его по плечу.       Не обращая внимания на главного и незваного гостя, остальные работники продолжали заниматься своими делами. Однако одного из них всё же отвлёк от работы господин Ёнсу, громко прокричав:       — Эй, Сольхва, налей-ка господину Чонгуку чая, — он отвернулся и указал пальцем на шкаф. — Того, что мы купили для госпожи. Ой, такой вкусный, — качая головой, он вновь повернулся к Чону и подтолкнул его к стулу около стола. — Господин Тэхён в добром расположении духа, все говорят, что это ваша заслуга. Как же хорошо, что вы теперь с нами, столько спокойствия сразу появилось, и госпожа Джэрин души в вас не чает. А в спокойном доме и работать спокойнее, да?       — Конечно, шеф, — отозвался Сольхва, протирающий чашку белым полотенцем.       — А ты чего уши развесил? Работай давай! — указал он, словно сам не отвлёкся. Сев рядом с Чонгуком, господин Ёнсу внимательно посмотрел на него и, подняв брови, спросил: — Всё ли хорошо, господин Чонгук?       Чон натянул улыбку и коснулся пальцами виска, отвечая:       — Да, только голова немного болит.       — Тогда хорошо, что я сразу попросил сделать чай — он и от головы, и от плохого настроения помогает. Да и не мудрено, что болит, погода меняется в последние дни, а по ночам как холодно. Вы ещё и работаете не покладая рук, да сохранит вас Будда... то есть Господь. Ох, всё ещё не привык толком, — хохотнул господин Ёнсу, после чего продолжил тараторить, обращаясь и к Чонгуку, и к себе, и к каждому, кто был на кухне.       Ответы в таком диалоге не имели значения, поэтому Чонгук просто слушал. В его голове не было ни одной мысли, а на душе было погано. Он чувствовал себя обузой, камнем на шее Тэхёна, и от этого ему становилось ещё противнее.       Возможно, если бы он согласился уйти в армию, всё было бы иначе, но какой толк думать о том, что уже нельзя изменить? Сейчас Чон не мог решиться пойти против своего желания быть рядом с Тэхёном, особенно после того, что Ким сделал ради крыши над его головой.       Став одной из главных причин, по которой Тэхён сломался, Чонгук не имел права оставить его наедине с болью последствий, даже если из них двоих только он признавал наличие этой боли. ***       Коротая время за книгой, Джэрин всё никак не могла рассеять предчувствие, которое, подобно туману, окружило её, предупреждая о надвигающейся буре. Она коснулась указательным и средним пальцами правого виска и начала массировать его, хотя голова не болела, но становилась тяжелее с каждым мгновением.       — О милостивые боги, уберегите мою семью, — прошептала она, почувствовав тревогу, мешающую дышать полной грудью.       Поднявшись и положив книгу на тёплое сиденье кресла, в котором сидела, Джэрин, расправив чёрное платье до щиколоток, сделала несколько шагов к окну, а затем тяжело вздохнула, положив руку на грудь.       — Что ж со мной такое? — скорее риторический вопрос.       В Пёнхане было неспокойно, и из-за этого на душе у неё стало тяжело. Девочку убили, а следователь, вместо того чтобы заниматься расследованием, отвлекается на разжигание конфликтов между людьми. А ведь у Джэрин три племянницы, каждая из которых, из-за безответственных людей, находилась в опасности. Племянника избивал отец за каждую провинность, а невестка со дня на день могла слечь замертво. Впрочем, из комнаты она выходила редко, как и её старшая дочь — может, они обе уже лежали, как трупы, временно способные лишь дышать.       Следовало отстраниться от всех тревог: у неё сердце не железное и ещё немного беспокойства — и она сама захворает. Все душевные болезни — от тревог, а физические — от душевных.       Хотелось бы помочь, да вот только чем она могла бы преуспеть, если брат не считался с её мнением, а племянник и вовсе перестал разговаривать в последние дни. Нет ей места ни в доме дочери, ни в родном гнезде. Если бы она смогла родить сына, он бы приютил её, почитал и заботился. Но Джэрин уже не могла понести ребёнка. Да и кто её возьмёт в супруги после скандала, произошедшего по молодой глупости, но разлетевшегося по всему высшему свету быстрее чумы? Прошлое, словно проказа, убило все возможности для будущего.       Она начала ходить из стороны в сторону, сложив руки перед собой. В такт её шагам часы отбивали секунды.       Джэрин задумалась о том, чтобы попросить Минхао принести ей расслабляющий чай, однако её намерения прервал стук в дверь. Появился дворецкий, и на её губах тронулась лёгкая улыбка.       — Я как раз о тебе вспоминала.       — Надеюсь, в ваших мыслях не было ничего дурного, госпожа, — улыбнулся в ответ Минхао.       — Ни в коем случае.       — Я пришёл сказать, что господин Тэхён желает встретиться с вами в библиотеке.       Улыбка исчезла с её лица. Джэрин склонила голову набок и поджала губы, внимательно глядя на дворецкого. Большой палец одной руки надавил на ладонь другой, тревога вновь накатывала.       — Что-то случилось?       — Не могу знать.       — Тогда не буду заставлять племянника ждать, — кивнула она, сделав шаг к двери.       — Вы чего-то хотели? — внезапно спросил дворецкий, и брови Джэрин поднялись в безмолвном вопросе. — Вы сказали, что вспоминали обо мне, нужна была помощь?       — Ох, это подождёт, — подойдя ближе и коснувшись плеча Минхао, ответила она, после чего покинула свою комнату и поспешила на третий этаж, в библиотеку.       Стараясь издавать как можно меньше лишних звуков, Джэрин подошла к нужной двери. Место было не случайным: в библиотеку обычно поднимались лишь слуги, которые расставляли книги по полкам либо приносили необходимое в комнаты господ. Весь третий этаж принадлежал Джэюну, здесь он работал и спал.       По коридору мало кто любил гулять. Дверь в кабинет находилась прямо у лестницы — неудачное расположение на первый взгляд. Порой, когда Джэюн не занимался важными делами, он открывал дверь настежь и, сидя за рабочим столом, мог видеть всё происходящее на этаже. К тому же он прекрасно слышал любой громкий разговор на втором этаже, что иногда было полезно.       Никто из детей не хотел попадаться на глаза отцу, и на третий этаж поднимался только Тэхён, который обычно не продвигался дальше кабинета.       Посмотрев на дверь, за которой сидел брат, Джэрин пересекла порог библиотеки и заперла за собой дверь.       Тэхён стоял у окна, прислонившись к стене плечом и головой, нервно кусал ноготь и смотрел куда-то вниз. Возможно, он просто задумался, размышляя о том, что его тревожило. Услышав движение, племянник отстранился от стены, выпрямился и посмотрел на Джэрин без намёка на улыбку. Его взгляд казался другим — уставшим, печальным и разочарованным.       Приближаясь к нему, она чувствовала, как невидимый груз на груди становился тяжелее.       — Ты хотел меня видеть? — первой заговорила она.       — Да, тётушка, — кивнул он. — Боюсь, что мне больше не к кому обратиться.       — Надеюсь, смогу дать тебе то, что ты ищешь.       — По своей глупости я стал заложником конфликта с господином Чоном, и теперь выясняется, что он следит за мной, — потупив взгляд, сказал Тэхён. — Тот парень, которого обвинили в убийстве Дахён, не виновен, а это значит, что скоро опять убьют, и в этот раз следователь обвинит меня.       — Твой отец не позволит.       Уверенность Джэрин держалась на знании, как сильно Джэюн печется о статусе и репутации семьи, к сожалению, в любви брата к его собственным детям приходилось сомневаться. Племянник хмыкнул и усмехнулся.       — Да, но Чонгук... он станет разменной монетой из-за моей оплошности. Если господин Чон выступит против нашей семьи, отец обвинит его, и тогда Чонгук может пострадать. Я угрожал Чон Чонхо, у меня есть компромат на него... — он неуверенно повел головой и вздохнул. — Надеюсь, что всё ещё есть что-то стоящее, но боюсь, что этого недостаточно. Не хочу разрушить его судьбу, не хочу, чтобы он возвращался к себе. Мне нужно заключить мир со следователем, чтобы он получил право выбора и не зависел от своего отца, как я от своего.       — Не слишком ли большую цену ты платишь за чужую жизнь? — почти прошептала Джэрин, и Тэхён поднял на неё взгляд, посмотрев прямо в глаза без стеснения и неловкости.       — Он ведь мой друг, — так же тихо ответил он.       — На твоём пути встретятся и другие друзья.       — Нет, — уверенно произнёс Тэхён, и Джэрин усмехнулась. — Он часть моей настоящей семьи.        Его голос звучал уязвимо, впрочем, он так и выглядел. Она видела, что племянник пытается быть с ней искренним, и ценила это.       Возможно, Чонгук действительно был другом. Возможно, речь шла о другом роде дружбы, о котором знать ей не хотелось. В Тэхёне говорила юность и даже наивность. В свои двадцать пять он впервые испытал настолько сильные чувства и жертвовал многим, пытаясь помочь тому, кто был важен его сердцу. Только бы знать, просили ли его о помощи.       Племянника понять можно. Джэрин и сама помнила дни, когда дорожила человеком настолько, что даже недельное расставание казалось невыносимой пыткой. Эти чувства сломали её жизнь, и сейчас Тэхён шёл по той же тропинке.       Тревога продолжала бушевать в её душе, но она знала, что должна вести себя достойно, чтобы племянник мог положиться на неё. Если она попробует уговорить его отпустить Чонгука и заняться своей судьбой, Тэхён закроется. Возможно, этот урок ему предстояло выучить самостоятельно.       Однако существовала вероятность того, что отступать уже было поздно. Многие мужчины в её окружении вели себя как дети, когда задевали их гордость. Если Тэхён говорил всё как есть и не драматизировал, Чонхо был одним из таких людей. Он мог обвинить племянника и разрушить семью Ким, даже если бы Чонгук покинул их дом в ту же секунду. Если его обида была настолько сильна, единственным решением оставалось наступление.       — Осуждаешь меня? — спросил племянник. — Я осознаю, что некоторые мои поступки были недостаточно обдуманными.       — Кто я такая, чтобы осуждать тебя?       Вопрос был искренним. Осуждать Джэрин просто не имела права, ведь собственными руками ломала свою судьбу, своим языком простилала дорогу в ад на земле. Сколько слёз она пролила, пожиная последствия своих же ошибок, и сейчас все, на что имела право: на помощь, а не осуждения. Тэхён — мужчина, им позволено большее, он сможет стать тем, за кем Джэрин приходилось лишь наблюдать со стороны.        Если он возьмет свою судьбу в руки, возможно, получится добиться всех целей самостоятельно, не придется полагаться на Джэюна, который мог отречься от сына, как когда-то отрекся от сестры.        — Я не позволю никому обидеть тебя или твоих сестёр, — сделав шаг вперёд, Джэрин коснулась его щеки. — Нужно поговорить с твоим отцом, попробовать всё ему объяснить и убедить его.       — Нет, — отрицательно покачал головой Тэхён, напугано посмотрев на свою тётушку. Он провел языком по нижней губе и опустил взгляд. — Нет, отец не поймет и не примет. Мне дали понять, что сейчас мы не союзники. Семья превыше всего, но Чонгук Чон, а не Ким.       «Семья превыше всего» — повторила она про себя и вновь заговорила, озвучивая то, о чем раньше позволяла себе только думать:       — В таком случае нельзя рассчитывать на Джэюна. Я помогу раздобыть компромат на Чонхо, а ты попробуй наладить с ним отношения. Если пути назад нет, будем действовать вместе.       Она знала, как стоит поступить, но не была уверенна, насколько это верное решение. В детстве и юности приходилось много слушать, её никогда не ставили в один ряд с Джэюном, но во время важных разговоров не отстраняли. Отец учил брата, как следует защищать семью, а после она и сама стала врагом своим родственникам, а потому на собственном опыте испытала действенность каждого совета.       — Но как же Чонгук? Если его отец потеряет репутацию, это тоже коснётся его.       — Пусть отречётся. Тогда это заденет не так сильно. Тебе нужна невеста, ты станешь сильнее, сможешь забрать часть дел у Джэюна, он старается держать тебя подальше от бизнеса, но рано или поздно придется учить, а не только делать вид. А если нет... я подскажу.        Тэхён, поджав губы, кивнул.       — А если господин Чон согласится на мир?        — Будешь жить как жил, учиться и заводить друзей по переписке. Важно поддерживать хорошие отношения с соседями. Я говорю не про Пёнхан — мы богаче большинства семей в соседних деревнях и даже городах. С тобой, как с наследником, многие другие наследники захотят завести дружбу, и слухи будет легче распространять, если потребуется.       — И так я стану тем, кого презираю.       Джэрин осеклась, быстро заморгала и отступила на шаг. Она отвела взгляд и вздохнула. Возможно, слова звучали жестоко, только вот в реальном мире без жестокости не обойтись. Уверенность в том, что Тэхён не станет использовать власть против всех неугодных, вселяла веру в то, что её совет даст добрые плоды.       Он сейчас не имеет ничего, неуверенность шагает по пятам, но рано или поздно придется встать во главе семьи, и хоть живут они в деревне, дела семьи Ким выходят за её пределы, и, чтобы иметь выгоду, мягкость из характера придется выдавить. Чтобы защитить Чонгука от тех, в чьих руках уже была власть, Тэхёну придется отобрать часть и себе, чтобы говорить с каждым на равне, а не как подчиненный.        Храня обиды на брата и каждого в Пёнхане, Джэрин искренне хотела помочь Тэхёну, и, возможно, тогда для неё все же найдется место в его доме.        — Ты становишься либо во главе паствы, либо её частью, — серьёзно сказала она. — Отделишься, и тебя сожрут, как это сделали со мной. Хочешь защитить кого-то без участия отца — стань тем, кто может ему противостоять.       — Только вот как избавиться от стыда за собственное лицемерие, тётушка?       — Лучше так, чем оказаться живым призраком, когда тебя отвергают даже близкие, а родной брат позволяет себе ужасные заявления в обществе. Ты просил помощи и не хочешь повиноваться родителю. Я даю совет, племянник, а как им распоряжаться — решай сам.       Они замолчали.       Тэхён оставался задумчивым, а Джэрин верила, что поступила правильно.        — Почему ты помогаешь мне? — внезапный вопрос сбил с толку.       Джэрин задумалась и дала самый правдивый ответ, на который только была способна:       — Семья превыше всего, мой любимый племянник. Тебе угрожают, твой отец — самодур и напыщенный индюк, а я женщина и не смогу постоять за тебя из-за собственной репутации.       Тэхён кивнул, опустив голову. Его лицо не выражало никаких ярких эмоций, печаль превратилась в маску, за которой невозможно даже угадать, о чем он размышлял.       — Не говори Минхао об этом разговоре, я не доверяю ему, — попросил он, после чего отшатнулся и, развернувшись, вновь прислонился к окну.       Джэрин не хотела его оставлять, но должна была, чтобы дать возможность обдумать всё услышанное. Перед тем как уйти, она сказала:       — Ты не лицемер. Ты не пытаешься навредить невинным — это говорит о тебе как о человеке, который лучше многих в этой деревне. ***       За окном уже стемнело. Чонгук, проводивший время с Бадд и Киари, чтобы отогнать тревогу и грусть, зашёл в дом и сразу направился к лестнице. Однако он ненадолго замер, увидев перед собой Тухи. Она держала в одной руке книгу, а пальцы второй крепко сжимали блюдце со сладостями. Опережая Чона, она медленно шла к лестнице.       Волосы её были заплетены в длинную косу, белая рубашка заправлена в юбку, а ноги босы. Чонгук с интересом рассматривал её: он редко видел Тухи и хотел понаблюдать за единственным человеком, стремившимся отгородиться от всех и действительно делающим это.       Держа расстояние, они поднимались по лестнице, минуя ступеньку за ступенькой. Чон знал, что вряд ли остался незамеченным, но начинать диалог он страшился: это было запрещено, да и что он мог сказать?       Наконец, у самой двери Тухи поставила блюдце на книгу, словно на поднос, обернулась и спросила:       — Что-то хотите сказать, господин Чон?       Её требовательный тон и вскинутая бровь заставили Чонгука растеряться.       — С чего вы взяли?       Разговаривать со старшей дочерью Ким приходилось ещё реже, чем видеться, и между ними не было никаких дружеских или даже приятельских отношений.       — Вы идёте за мной, хотя могли бы обогнать и быстрее добраться до своей комнаты, — тяжело выдохнув, ответила Тухи.       — По правде говоря, я не хотел начинать с вами беседу, но мне действительно интересно, почему я так редко вас вижу. Вас что-то беспокоит?       Возможно, тайные переживания Чонгука были связаны с тем, что он заметил в Тухи родственную душу. Одинокую и потерянную в этом доме. Она старалась оградить себя от всех бессмысленных интриг, погружаясь в собственный мир. Чон бы хотел узнать её ближе, но сейчас понимал, что не сможет с ней даже здороваться.       — Что меня может беспокоить, по вашему мнению? — спросила она, но Чонгук не нашёл в себе слов для ответа, он облизал пересохшие губы и нервно сглотнул. — Господин Чон, я имею наглость посоветовать вам наслаждаться жизнью в этом доме, полностью забыв о моём существовании, как это сделал ваш верный друг. Я не мешаю вам, а вы не мешаете мне. Обойдёмся без приветствий, взглядов, вопросов, шёпотов и, желательно, дыхания в мою сторону. Благодарю!       Тухи сжала челюсть, но улыбнулась, словно хищница, готовая поглотить жертву, её взгляд оставался холодным, в нём не было никаких эмоций, кроме раздражения. При отце она кардинально менялась, но, похоже, у каждого в семье Ким было две личности: одна для господина Джэюна и другая для всех прочих смертных. Пора бы и привыкнуть, ведь Тэхён был таким же, единственным отличием было лишь особое отношение к Чонгуку.       Старшая дочь семьи Ким открыла дверь своей комнаты, затем прошла внутрь и с хлопком её закрыла.       Чонгук лишь растерянно открыл рот, ведь он ничего не сделал Тухи, но всё равно нарвался на грубость. Ещё несколько секунд он смотрел на дверь, а когда отвернулся, чтобы сделать всего несколько шагов к своей комнате, увидел стоящего в проходе рядом с лестницей, ведущей на третий этаж, Минхао.       Всё же в этом доме было слишком много людей для комфортного существования.       Дворецкий сделал первый шаг, направляясь к Чонгуку, затем второй и третий, а Чон оставался на месте, зная, что избегать кого-либо здесь долго не получится. К тому же с Минхао у них было что обсудить.       Подойдя неприлично близко, Минхао прижался своим плечом к плечу Чонгука. Повернув голову, он тихо, но уверенно произнёс:       — Сегодня я помог вам, господин Чон. Надеюсь, вы поделитесь, что именно услышали.       Это была фраза, против которой не стоило возражать. Если Тэхён узнает, что Чон подслушал, всё быстро уладится, но если информация дойдёт до господина Кима, беды точно не избежать.       — А я всё думал, почему вы так просто ушли, — горько усмехнулся Чонгук, опустив голову.       — Я полагал, что мои намерения весьма прозрачны, — ответил Минхао.       Это действительно было так. Самое логичное предположение оказалось бы верным, только вот Чонгук был занят размышлениями о Тэхёне и своей роли в его жизни, так что совсем не подумал о том, что долго скрывать секрет не удастся. Дворецкий хотел быть в курсе всех дел, стремился контролировать происходящее в доме, и его требование взамен на молчание было более чем логичным.       Чонгук пересказал диалог между Тэхёном и господином Джэюном, опуская реплики, в которых фигурировал кто-либо из семьи Чон, оставляя только возмущение о речи в церкви. Он старался говорить быстро и по возможности тише. Когда он закончил, Минхао кивнул, поджав губы, и сразу зашагал дальше, словно они просто разминулись в коридоре и даже не поздоровались.       Сердце Чона сжалось: он скучал по дням и ночам, когда единственной заботой был натюрморт и тайные встречи с Тэхёном у озера после споров с кем-то из семьи. Всё было спокойно, размеренно, стабильно-хорошо и даже скучно — до смерти Дахён. Вернуться бы назад и почувствовать это умиротворение вновь... только вот, к сожалению, это было невозможно.       Оказавшись в своей комнате, он лёг на постель, не включая свет. Рисуя пальцем узоры на гладком одеяле, Чонгук погрузился в размышления.       Ему казалось, что всё происходящее вокруг него было настолько бессмысленным и глупым, что закрадывалось впечатление: что-то не так именно с ним, а не с окружающими. Непонимание причин, по которым вместо поиска виновных в Пёнхане искали крайних, словно пригвоздило его к земле, а нарастающее с каждым днём недоумение из-за наблюдения за отношениями в семье Ким перекрыло ему доступ к кислороду.       Даже в деревне власть имущие стремились использовать трагедию в своих целях — подставить кого-то, обвинить без малейших доказательств, манипулировать. Каждый, кто мог себе это позволить, хватался за клочки призрачной власти, и для Чонгука всё это оставалось непостижимым. Он просто не видел смысла в подобных играх даже в Сеуле, не говоря уже о Пёнхане.       Голова начала болеть. Лёгкие болезненные пульсации в висках превратились в тиски с иглами, пронзающими кожу. Чонгук зажмурился, положив руку на голову и зарывшись пальцами в собственные волосы.       Ему хотелось тишины, избавления от невидимого тяжёлого груза собственной неуместности.       Он гладил себя по голове, и с каждой секундой глаза слипались всё больше. Чон провалился в неспокойный сон, не заметив момента, когда перестал бороться с тяжелыми веками.       Когда Чонгук открыл глаза в следующий раз, перед ним, на полу, рядом со свечой, сидел Тэхён. На его плечах было одеяло, голова мирно покоилась на коленях, он внимательно смотрел на Чона. Казалось, что эмоций на лице Кима не было вовсе, даже глаза сделались стеклянными и пустыми.       Никто из них не шевелился, не пытался начать разговор. Почему они вновь предпочитали молчание, Чонгук не смог объяснить или оправдать в своей голове.       — Тебе нужно ещё поспать, — сказал Тэхён вполголоса.       — Я слышал, о чём вы говорили с господином Кимом, — признался Чонгук громче. — Минхао тоже знает, о чём был разговор.       — Не думай об этом.       В этот самый момент Чонгук понял, что он всё ещё пустое место. Отца просто заменил Тэхён, который тоже видел в нём того, с чьим мнением не стоит считаться. Все прошлые обиды напомнили о себе, обрушились, словно лавина.       Все размышления о том, чем Ким жертвовал, что делал ради комфорта Чонгука, перестали казаться важными и действительно значимыми. Между ними не было доверия, это обесценило всё в один миг.       — Тогда я хочу вернуться к себе, — сказал он в ответ, пытаясь застать реакцию на озвученное желание.       Пожалуй, Чонгук устал от этого места, от постоянного ощущения, что он лишний, незаметный, неважный даже для Тэхёна. Они обещали говорить друг другу правду, но в очередной раз приходится ставить перед фактом, что секрет известен. Ким вновь советовал не думать о том, что происходит, но в таком случае придётся перестать думать вообще и продолжать плыть по течению, надеясь на то, что в потоке проблем про его существование не забудут вовсе.       Тэхён хотел оградить Чонгука, но для последнего это лишь оправдание истинного желания. Ким хотел контролировать их отношения, жизнь и будущее каждого из них. Преследуя благие цели, Тэхён отдалялся всё больше, а Чонгуку становилось лишь хуже.       «— Самая настоящая обуза», — думал он про себя и был прав.       — Почему? Ещё утром всё было хорошо.       — Нет, не было, — возразил Чонгук без лишних эмоций, сейчас он, похоже, не был на них способен, ведь усталость всё ещё мешала дышать полной грудью. — Возвращаясь к твоему вопросу, в неведении могу жить и у себя. Возможно, стоило сразу согласиться на условия отца, потому что происходящее сейчас, — полная бессмыслица, и я более чем уверен, моё имя звучит в твоих разговорах намного чаще, чем хотелось бы.       — Я всего лишь пытаюсь защитить тебя, дать тебе выбор.       Чон усмехнулся, осознавая, что его мысли только что были озвучены. Он поднялся с постели, опираясь на руки, чувствуя боль во всём теле, сел, скрестив ноги, и кивнул несколько раз.       — Кто я, по-твоему? — спросил Чонгук, но не дал ответить. — Твоя невеста или, может быть, сестра? Я тебе должник или работник? Кто дал тебе право даже думать, что в твоих руках возможность решать мою судьбу без моего ведома и согласия? Хочешь дать мне выбор, лишая его?       — Я не лишаю тебя выбора, — твёрдо сказал Тэхён, подняв голову с колен и развернувшись всем телом к Чонгуку.       — Правда?       Закусив губу, Ким замолчал.       Чонгук по глупости своей надеялся, что они смогут быть на равных, смогут решать проблемы вместе. Он рассчитывал, что с его мнением будут считаться, но осознание обратного становилось всё сильнее. Как можно быть на равных с тем, от чьих денег зависишь? Разве не самой большой глупостью была мысль о возможности остаться человеком, а не собственностью в этих отношениях?       Молчание Тэхёна отвечало на каждый вопрос. Как и всегда.       — Я не сразу задумался о том, как изменятся наши отношения после того, как я лишусь всего, — признался Чонгук. — Но сейчас кажется, что ты просто купил меня и решил, что моё мнение больше не учитывается. Постоянно повторяешь, чтобы я не думал, как будто это возможно. Мысли даже за этот день менялись с такой скоростью, что, кажется, я уже схожу с ума. Я решил, что должен быть рядом до последнего, надеясь, что ты расскажешь всё, но, похоже, недоговаривать уже вошло в привычку. При отце у меня хотя бы была возможность построить карьеру военного, стать тем, кого действительно слушают, а с тобой из возможностей у меня, похоже, осталось только молчание и услуги любовницы.       — Не говори подобных слов.       — Я где-то ошибся?       — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя так.       — Тогда перестань относиться ко мне так.       Тэхён закрыл глаза ладонью, тяжело вздохнул, затем потянулся к свече, которую принёс. Он задул огонёк, всё погрузилось в темноту, и Чонгуку пришлось проморгаться, чтобы привыкнуть к мраку, в котором едва удавалось разглядеть очертание тела.       Он неуверенно протянул руку вперёд и нащупал грудь Тэхёна, чьё сердце билось уже в привычном быстром ритме. Ким, сжав запястье руки, отстранил ладонь от себя, и Чону оставалось лишь догадываться, что произойдёт дальше.       — Ко мне приходил Хансоль, — спустя время заговорил Тэхён. — Он сказал, что Сонбина убили Джэёп, Сунмин и Минхо. Твой отец это знает. Сейчас Джэёп и Хансоль следят за мной, чтобы найти повод арестовать, думаю, он проверяет и отца. Господин Чон приходил после того, как ты начал жить у нас, хотел поговорить с отцом, чтобы тот выгнал тебя, заставил вернуться домой. В тот день я угрожал ему, и, судя по всему, получилось даже лучше, чем предполагал. Мне нужно наладить отношения со следователем, а потому придётся прочитать то, что они дали на службе. А если не получится, придётся отбиваться не только от господина Чона, но и от Кима, потому что он настроен защищать меня как наследника... Ты станешь разменной монетой из-за моей ошибки.       Чонгук уже пожалел, что вообще хотел знать правду, но вместе с тем ему стало легче, потому что теперь он владел информацией и мог помочь. Обдумывая всё, что услышал, Чон поджал губы и опустил глаза; его пальцы массировали ладонь другой руки.       — Теперь ты доволен? — вновь подал голос Тэхён.       — А кто убил Дахён? — спросил Чонгук. — Сонбин или Джэёп?       — Никто из них. Я не знаю, кто это сделал.       — Но это значит... — ужасная догадка ударила под дых, и Чонгук не хотел верить, что отец способен на подобное. Но, к сожалению, практика показывала обратное. — Если убийства продолжатся...       — Скорее всего, я стану козлом отпущения.       Чонгуку хотелось увидеть лицо Тэхёна сейчас, потому что его голос даже не дрогнул — он, похоже, смирился с тем, что может случиться. Темнота разделяла их, словно стена, через которую невозможно пробиться.       Как жаль, что Ким решил бороться в одиночестве. Похоже, именно сейчас Чонгуку предстояло сделать выбор: в очередной раз попытаться пройти сквозь тьму к свету вместе с Тэхёном, либо же самостоятельно поджечь свечу и отыскать свою собственную дорогу.       Даже если Чонгук вернётся к отцу, гарантий, что он оставит в покое Кимов, не было. Этот человек был злопамятен и готов ждать годы, чтобы отомстить. Ошибка, за которую придётся платить, не принадлежала Тэхёну, она была на совести Чонгука, потому что он мог догадаться, что подобное оскорбление Чон Чонхо не простит. Он не сможет закрыть глаза на неуважение собственного сына.       Любые мысли, размышления и предположения сводились к тому, что Чонгук просто не понимал смысла происходящего. Уже привычное состояние. Слишком много бессмысленной жестокости и потраченной энергии из-за такой глупости. Тэхён борется за Чонгука с его отцом. Ещё месяц назад это прозвучало бы как очень глупая и неуместная шутка.       Прошло около десяти минут, возможно, немного больше, но разговор не продолжался. Чонгук не был готов делать выбор сейчас, в это мгновение. Он не хотел покидать Тэхёна, но и верить, что каждую проблему не придётся с особым старанием вырывать из него, уже тоже не мог. К тому же информация про убийство Сонбина и осведомлённость отца об этом, хоть и могла быть чем-то ожидаемым, всё равно стала настоящим потрясением, очередным разочарованием в, казалось, бесконечной череде.       — Спасибо, что рассказал, — выдохнул Чонгук. — Спокойной ночи.       На этом разговор был окончен. Точка. Чон более не произнёс ни слова.       — Спи сл... — голос Тэхёна дрогнул. — Спи сладко, vita mea.       А дальше — тихие шаги, звук открывающейся и закрывающейся двери, первая покатившаяся по щеке слеза, долгая бессонная ночь, за которой последовал тяжёлый, но красивый огненно-красный рассвет. ***       Зайдя на кухню, Минхао столкнулся с привычным хаосом, который уже стал родным. Все готовились к завтраку: большая часть поваров готовила для господ, другие — для прислуги, а Ёнсу сидел на стуле, записывая на листок список продуктов для покупки.       Дворецкий пришёл за чаем для госпожи Джэрин и не планировал задерживаться. Он спросил, подойдя к главному по кухне со спины:       — Чай готов?       Ёнсу вздрогнул и обернулся через плечо.       — Эй, господин Пак, что ж вы так пугаете? — возмущённо воскликнул он.       — Я ведь даже не старался, — пожал плечами дворецкий в ответ.       Ёнсу вернулся к своему списку, вспомнив ещё несколько пунктов, и указал на поднос с дорогой чашкой на блюдце и прозрачным чайничком, в котором заваривался красный чай с вишней и мятой — один из самых любимых у госпожи Джэрин. Минхао кивнул и поднял поднос. Один из поваров подбежал, чтобы открыть перед ним дверь, после чего дворецкий покинул кухню.       Предчувствие было плохим, словно этот день не сулил ничего хорошего. В доме царило видимое спокойствие, но пропасть между членами семьи становилась всё больше, а значит, скоро пришлось бы занять сторону в невидимом противостоянии отца с его наследником. Хотелось бы отсрочить этот момент, но господин Ким делал всё, чтобы отдалить своего сына от себя. Весьма сообразительный человек оказался неспособным осмыслить, насколько серьёзна эта ошибка.       В последнее время старшему Киму казалось, что все настроены против него, что господин Тэхён разрушит всё, что старательно строили предки. Минхао не знал, как пресечь такие мысли, он не имел права это делать, будучи лишь наблюдателем, а не деятелем. Он мог распоряжаться только информацией, которую получал. Возможно, в будущем получится повлиять на ход событий, направить всё в менее разрушительное русло. Сейчас было важно лишь не лишаться возможности получать знания, ведь в них хранилась сила.       Приблизившись к комнате госпожи Джэрин, Минхао удобнее подхватил поднос, постучал и медленно открыл дверь. Поставив поднос на маленький столик, он отошёл от чайного сервиза, чтобы закрыть дверь.       Госпожа сидела на постели, всё ещё в ночной одежде, но с халатом на плечах. В это время она обычно была уже полностью собрана и готова начинать новый день.       — Вы плохо себя чувствуете? — спросил Минхао.       — Да, голова болит, — кивнула госпожа Джэрин, положив руку на грудь и отвернувшись к окну. — Ночь сегодня была тёмная, — задумчиво произнесла она.       — Но рассвет компенсировал тьму своей красотой, — попытался разрядить напряжённую атмосферу дворецкий.       — Передай брату, что я не спущусь к завтраку.       — Стало быть, и на служение не пойдёте?       — Какое мне дело до их Бога, — хмыкнула в ответ. — Воспользуюсь отсутствием всех и обращусь к Будде.       — Как пожелаете, — улыбнулся Минхао, наливая в чашку чай.       Он передал чай госпоже Джэрин, после чего поспешил покинуть комнату. Минхао хотел узнать у неё обо всех событиях в церкви, но, поскольку эту службу госпожа пропустит, ему придётся обратиться к другому человеку.       Дворецкий подошёл к двери в комнату госпожи Исыль, постучал, а затем заглянул внутрь, но там никого не оказалось. Тогда он направился к комнате госпожи Тухи, и она оказалась у себя.       В традиционной одежде нежно-персикового цвета она сидела на полу около окна. Облокотившись на стену, госпожа Тухи держала перед собой книгу по истории Франции, но опустила её на колени, когда Минхао вошёл в комнату.       — Господин Пак, пора спускаться на завтрак? — легко улыбнувшись, спросила она.       — Завтрак подадут через пятнадцать минут, — улыбнулся он в ответ.       — Хорошо, — кивнула она, возвращаясь к чтению. Заметив, что Минхао продолжает стоять, госпожа Тухи добавила, как бы отпуская его: — Мне уже помогли одеться, спасибо.       — Позвольте попросить об одолжении.       — Ох, — тягостно выдохнула госпожа Тухи, прикрыв глаза. — Я вас слушаю.       — Мне хотелось бы знать, что произойдёт в церкви.       — Хорошо, но вы поможете мне достать книгу по экономике, — отложив книгу и поднявшись на ноги, госпожа Тухи отряхнула свои одежды и шагнула к Минхао. — Ту, которую отец запретил брать.       — Не думал, что вы серьёзно интересуетесь экономикой.       — А я и не интересуюсь, но встречалась с моим будущим супругом, и он — один из тех, кто ценит интеллект. Возможно, показав, что я прекрасно образована и могу поддержать беседу на любую тему, он будет относиться ко мне более серьёзно. Не будет любви — попробую взрастить дружбу или уважительное партнёрство.       Минхао усмехнулся и медленно кивнул, словно кланяясь.       — Я всё сделаю.       — Теперь можете идти, — приподняв брови, госпожа Тухи посмотрела за спину Минхао на дверь, и он поспешно вышел.       После разговора с госпожой Тухи дворецкий задумался о том, как ему достать книгу из кабинета господина Кима, но его мысли быстро сменили направление, ведь предстояло сделать много дел до того, как господа отправятся в церковь.       Минхао разбудил госпожу Ханыль и затем отправил к ней служанок, чтобы те помогли ей одеться. Он зашёл к господину Киму, который, даже не дав возможности пожелать доброго утра, сообщил, что уже собирался спускаться. В коридоре дворецкий встретил господина Чонгука; судя по всему, разговор накануне слишком задел его, и он, опустив голову, быстро пошёл к лестнице.       Проверив комнату госпожи Исыль ещё раз, дворецкий вновь никого там не обнаружил.       Заглянув к госпоже Ынбёль, Минхао в очередной раз расстроился из-за её состояния. Обмолвиться даже парой фраз не удалось: она спала, но даже во сне казалось, что страдала от боли. Следовало попросить господина Джэюна вызвать врача, хоть в последние два раза тот лишь отмахивался от его обеспокоенных слов.       Откровенно говоря, дворецкий даже не знал, чем именно болела госпожа Ынбёль. Врач всегда всё обсуждал напрямую с господином Джэюном, и каждый раз они оставались одни. Сама госпожа тоже никогда не называла название болезни, как и дети. Впрочем, последние, возможно, не владели этой информацией так же, как и дворецкий.       Минхао заметил на тумбочке окровавленный белый платок, он заменил его своим, который обычно носил в нагрудном кармане, а испачканный кровью выбросил. Затем он покинул комнату госпожи Ынбёль, отправившись на поиски её средней дочери.       Госпожу Исыль удалось найти в конюшне. В традиционной одежде голубых оттенков она стояла около Киари, словно боясь к ней притронуться.       — Вот вы где, — с облегчением выдохнул Минхао.       — Пора завтракать? — спросила она, приподняв брови.       — Да, — кивнул он.       — Вы не знаете случайно, где Ан Чанми? — словно между делом поинтересовалась госпожа Исыль, но Минхао, зная, сколько времени она проводила в конюшне с конюхом, насторожился.       — Он простудился, госпожа, — озадаченно ответил дворецкий. — Выйдет на работу только через неделю.       — Что ж... — стараясь скрыть печаль, улыбнулась госпожа Исыль. — Мне всё ещё неспокойно рядом с лошадьми, придётся справляться самой.       — Я верю в ваши силы, вы обязательно справитесь.       Госпожа Исыль рассмеялась, после чего направилась в дом, а следом за ней пошёл и дворецкий.       Какое-то время он стоял в столовой, наблюдая за напряжённым и молчаливым завтраком членов семьи Ким. Место господина Чонгука вновь пустовало, и госпожа Ханыль вновь поинтересовалась, почему тот не пришёл, на что в ответ получила серьёзный и грозный взгляд отца. ***       Сидя на кухне в окружении поваров и нескольких служанок, Чонгук ковырял палочками в своей тарелке, не желая прикасаться к еде. Их отношения с Тэхёном менялись слишком быстро и почти всегда из крайности в крайность. Доверие было исчерпано, но боли не было, вероятно, потому, что Ким всё ещё находился с ним в одном доме. Чонгук не принял окончательного решения, находясь на распутье.       Стоило ли вообще ломать себе голову размышлениями, если в конечном итоге его мысли не переместятся в голову Тэхёна? Ничего не изменилось бы, терзал ли он себе сердце или смиренно принял неизбежное расставание.       В голове вновь мелькнула мысль — пойти и поговорить с отцом, попросить прощения, согласиться уехать в армию и забыть про Пёнхан, как про кошмар. Похоже, это и было то, чего желала его душа. Но воспоминания про Дахён заставляли отречься от этой мысли.        Дверь открылась, и Чонгук положил голову на стол. Вокруг резко наступила тишина, и она становилась громче разговора десятка человек в небольшом пространстве. Что-то было не так, и пришлось осмотреться, чтобы понять, что именно. Вряд ли все до нервного молчания волновались за Чонгука.       Он поднял голову, упёрся на стол локтями и посмотрел на дверь. Там в строгом чёрном костюме, белой рубашке и галстуке стоял Тэхён.       В этот момент через другую дверь зашёл господин Ёнсу, который встречался с поставщиком мяса.       — Господин Ким, — с придыханием залепетал Ёнсу, но его прервал холодный голос.       — Покиньте кухню.       — Да-да, конечно. Чего расселись? Все на перерыв, бегом-бегом! — обратился он к сотрудникам.       Взгляд Тэхёна не отрывался от Чонгука, который, в свою очередь, тоже не спешил отводить глаза.       Через минуту на кухне остались только они вдвоём, и Тэхён подошёл к столу, но не сел. Он стоял рядом какое-то время, открывая и закрывая рот, но не произнося ни слова. Когда терпение Чонгука оборвалось, он спросил:       — Продолжим ночью, чтобы тебе не пришлось смотреть мне в глаза во время разговора?       Он был зол на Тэхёна настолько, что сводило челюсть. Зачем тот пришёл, если не способен выдавить из себя даже приветствия? Тогда Чонгук дал ответ на свой вопрос сам.       «— Пусть молчит, — думал он про себя. — Я и без того знаю, что он скажет, какую песню начнёт и для чего это нужно».       Сейчас это казалось даже смешным.       — Пришёл сказать, что встречаюсь с твоим отцом сегодня, — опустив взгляд, сказал Тэхён.       — Удивительно, — выдохнул в ответ Чонгук. — Я думал, что мне станет об этом известно уже после.       — Пожалуйста, vita mea...       — У меня есть имя, и только оно уместно в этой ситуации, — с открытой грубостью прервал его Чонгук.       — Чонгук, я понимаю, что виноват перед тобой, и постараюсь загладить вину, — смиренно ответил Тэхён. — Сколько бы времени ни потребовалось, я всё исправлю.       — А если я не хочу? — внезапно спросил он, даже для самого себя.       Ему хотелось задеть, уколоть побольнее, показать и дать прочувствовать чувство собственной незначительности. Вместе с этим чувством приходила чистая злость и, к удивлению, стыд за собственное поведение. Чонгук мог понять Тэхёна, но почему он должен был вновь это делать — опять стараться и хвататься за эти отношения?       Ради искренней любви.       Возможно ли это светлое чувство в условиях неравенства, вечной недосказанности, избегания и молчания? Нет, невозможна и никогда не будет.       Любовь болезненно умирает.       — У меня не останется выбора. Отступлю и буду пожинать последствия.       Его виноватый голос делал лишь хуже, и Чонгук чувствовал себя несправедливым человеком, лишающим Тэхёна последнего устойчивого участка земли под ногами. Злость сменилась грустью и негодованием. Какому Богу стоило молиться, чтобы понять, как поступить, и не пожалеть после этого?       — Прости меня за всё, что я сделаю в будущем, — заговорил Тэхён снова, и смысл его слов был лишь отчасти понятен. — Возможно, я сделаю нечто очень плохое, но все мои действия неизбежно приводят лишь к одной цели: я хочу защитить тебя, хочу помочь.       — И вот ты опять настойчиво игнорируешь вопрос, нужна ли мне твоя помощь, — раздосадовано покачал головой Чонгук.       — Сейчас это уже не имеет значения, — серьёзно ответил Ким. — Тебе нужен я, если только ты не решил вернуться к отцу. Если это так, скажи сейчас, а если промолчишь — я сделаю то, что должен, но клянусь собственной душой, более между мной и тобой не будет секретов.       — Я уже слышал это.       — Можешь не верить словам, докажу поступками.       Чонгук поджал губы, опустил голову, уставившись в свою тарелку с рисом, а Тэхён стоял рядом. Так и не дождавшись ответа, он слегка поклонился и прошептал:       — Увидимся на служении.       Ким покинул кухню, Чонгук отодвинул от себя тарелку и, выждав время, вышел за дверь, следом отправляясь к церкви. Решение всё ещё не было принято, и, пожалуй, он разберётся с этим на месте, когда будет стоять в церкви между двумя людьми, считающими его своей собственностью. ***       Вопреки ожиданиям, после похорон Дахён напряжение между жителями Пёнхана лишь нарастало, хоть все и были объединены против одного врага — Сонбина. Казалось, что все чувствовали тревогу так же явно, как и сам Чонхо, но он предпочитал думать, что всё обойдётся, и со временем душа каждого найдёт покой.       В кабинете на всё ещё пустом столе стояла пепельница; Чон оставил там очередной окурок, после чего поднялся, подошёл к окну и воспользовался духами, стоявшими на подоконнике. Завтра он вернётся в свой кабинет — больше в этом месте не нужно было задерживаться, ведь всё кончено.       Неожиданно в мыслях всплыло имя Дахён. Появился вопрос, на который уже было поздно искать ответ: кто всё же убил её и за что? Ходил ли этот человек по улицам Пёнхана, а, возможно, уже лежал в сырой могиле? Чонхо не верил, что, даже спустя годы работы, он испытывает чувство вины за то, что халатно выполнил свой долг перед каждым жителем этой деревни. Хотя, возможно, это было не виной, а сожалением из-за того, что в конечном итоге он не смог получить свою выгоду.       Качнув головой, он нахмурился, развеивая обременяющие рассуждения. Если и утруждать себя размышлениями, то лучше подумать, как избавиться от Кимов, ведь, как бы Джэюн ни относился к сыну, в обиду он его не даст. Нужно было раздобыть такую информацию, чтобы все выпады со стороны господ Ким против Чонхо казались незначительными.       Он решил начать с финансов — проверить каждый счёт и копейку, а затем разобрать по кирпичикам биографию каждого члена семьи.       В кабинет постучали.       — Входите, — громко сказал Чонхо, ожидая, что увидит перед собой Сунхо.       Однако, обернувшись, он заметил другого гостя, и чужой глубокий уважительный поклон вызвал усмешку на его губах.       — Господин Чон, — хоть и уважительно, но всё ещё самодовольно произнёс младший Ким.       — Какая честь, господин Ким-младший, — наигранно любезно ответил он. — Чем обязан?       — Как там говорят: враг моего врага — мой друг? — задумчиво нахмурив брови, спросил он тоном своего отца, и у Чонхо свело челюсть от раздражения и неприязни.       — В таком случае у вас нет друзей.       Никто из них не сдвинулся с места; они продолжали говорить через весь кабинет, пристально всматриваясь в лица, пытаясь заметить смену эмоций.       — Я бы так не сказал.       — Что это должно означать? — нахмурившись, спросил Чон.       — Мне известно, что за мной следят, также я знаю, кто убил старшего сына Чхве и кто помог им избежать наказания. Я знаю, что после нашего разговора мы с вами не в лучших отношениях. Однако мой отец не станет сидеть сложа руки, если вы обвините меня в чём-либо. Подумайте и скажите, кто станет первой жертвой нашего конфликта.       Чонхо закусил внутреннюю сторону щеки. Он был зол, но всё же дорожил сыном больше, чем кем-либо другим во всей стране и даже во всём мире. Лишь сейчас его глаза перестала застилать пелена медленно, но ярко зарождающейся ненависти к семье Ким, и он осознал, что будущее Чонгука может оказаться в опасности.       — Какое тебе дело до моего сына? — опуская формальности, спросил он.       — Он мне как брат, — ответил Тэхён, и в этих словах послышалась искренность. — Я ценю дружбу намного больше, чем семью либо любовную связь, а потому намерен защищать его, как себя, даже от своего отца. Когда зарождался наш конфликт, я отстаивал его интересы и прошу простить, если был слишком груб. Ваши с Чонгуком отношения меня не касаются; если он захочет, то вернётся к вам, но и вы должны отступить от слепого желания подчинить его.       — Хороша песня, да только вот правды в ней почти что нет. Только я смогу защитить его от таких ублюдков, как ты и твой отец.       — Ему не нужна защита, только свобода... от вас, господин Чон, — твёрдо сказал Тэхён, после чего вскинул подбородок. — Мы никогда не станем союзниками, но я выполню всё, что потребуется для поддержания мира между нами. Настоятельно рекомендую рассмотреть моё предупреждение и отступить, ведь никакой родитель не должен пережить своего ребёнка.       Младший Ким покинул кабинет ещё до того, как Чонхо успел осознать весь смысл сказанного и обвинить этого сопляка в угрозе.       Они забрали у него сына, последнее, что осталось от супруги. Они настроили Чонгука против него, разрушили его семью, уничтожили все, что он строил. Тэхён растоптал чувство достоинства Чонхо, демонстративно показывая, что только он стоит между Чонгуком и Джэюном, что только от него зависит будущее того, кого Чон пообещал защищать ценой жизни рядом с телом жены.       Злость, настоящая и уничтожающая все на своем пути ярость, закипала внутри, и в этот момент он окончательно решил, что будет выжидать, пока не подвернётся удачная возможность уничтожить род Ким. Он дождётся, пока Чонгук окажется в безопасности и покинет эту проклятую деревню, если потребуется, заставит его, силком увезёт в Сеул. Пройдёт год или десять лет, даже если сам уже будет при смерти, он не успокоится, пока каждый в Пёнхане не возненавидит Кимов, и лишь тогда, когда последний из их семьи предстанет перед Богом, Чон Чонхо обретёт покой.       Они все поплатятся за то, что посмели угрожать его сыну, за то, что поставили способность Чонхо защитить Чонгука под сомнение. Он уничтожит их всех за это, даже женщин. ***       Чонгук пришёл в церковь заранее и долго сидел на первой лавке. Он видел, как Тэхён покинул кабинет отца, а затем зашёл в соседнюю комнату, даже не посмотрев на него.       Чувство, что Ким, как и старший Чон, которого с каждой минутой всё меньше хотелось называть отцом даже в мыслях, относятся к нему как к вещи или домашнему питомцу, не покидало его. Желчь внутри бурлила, хотелось бушевать и оскорблять каждого, кто имел неосторожность посмотреть в сторону Чонгука неправильно.       Мысли становились всё более дерзкими. Картина, где Чонгук плюёт в лицо Тэхёна за подобное отношение, не раз появлялась перед глазами, а на смену ей приходила ещё более заманчиво-возмутительная фантазия: пощёчина для Чон Чонхо. Бросить бы их обоих, и пусть дальше борются за призрака, за отголосок прошлого, а Чонгук нашёл бы своё место где-нибудь в Пусане, у моря. Он бы рисовал прохожих за символическую цену, работал в забегаловке или кафе, а может, нашёл бы богатую семью и устроился туда дворецким, как Минхао.       Но всё это были мечты. Без образования он был как без головы: домашнее обучение мало кому нужно, а без связей не попасть даже в самый последний университет из списка тех, после которых работа по специальности хоть как-то гарантирована, а не завод и нищета.       В конечном итоге Чонгук почувствовал изнеможение. Голова вновь начала болеть, и чем больше людей было вокруг, тем тяжелее становилось дышать.       Хотелось сбежать, но ноги не двигались. Душа требовала кричать от боли и непонимания, от несправедливости и чужого наплевательского отношения, но с губ не слетало даже приветствие. Сердце крошилось, а в глазах собирались солёные слёзы. Однако Чонгук смотрел на Библию, лежащую неподалёку, и все думали, что он вот-вот готов заплакать от общения с Богом.       Каждый человек, окружавший его, казался лицемером и предателем, и Чонгуку даже казалось, что и он давно стал таким. Все улыбки были фальшивыми, а разговоры о святости скрывали ужасающие помыслы. Пастор вёл свою паству в нужном направлении, если конечная цель их жизни — адские муки.       «— Если он существует, я понесу наказание», — вспомнилась фраза Тэхёна, и теперь даже в этих словах Чонгук видел попытку контролировать его жизнь.       Закрыв глаза, он размышлял, как охладить свою злость.       Все резко притихли, а затем раздался шум, но не яростный, а восторженный и благодарный. Обернувшись, Чонгук увидел нескольких человек из прислуги семьи Ким, раздающих людям пакеты, и их наполнение доводило всех до ликования. Когда прислуга закончила раздавать пакеты, в церковь зашёл господин Ким, а позади него шли три дочери в традиционной одежде.       Люди из толпы выкрикивали слова благодарности, те, кто стоял ближе, легко касались господина Джэюна, благословляя его и желая здоровья всей семье. Тухи, Исыль и Ханыль заняли свои места, а господин Ким прошёл к новой кафедре, где покоилась Библия Ли Джоно. Он демонстративно достал толстый белый конверт и положил его рядом со священным писанием, после чего вернулся к дочерям.       Все начали шептаться о том, какой набожный господин Ким и что им тоже стоит ровняться на него. Чонгук в это время лишь неодобрительно качал головой.       Вышел Ли Джоно, постучал в кабинет следователя и подошёл к кафедре. Он замер на мгновение, а затем поднял конверт с деньгами и громко произнёс:       — Да благословит Господь это пожертвование и того, кто его сделал. Мы потратим каждую вону на благое дело.       После Джоно унёс конверт в свою комнату, а оттуда вышел Тэхён, приблизился к кафедре и попросил тишины. На его лице застыла непроницаемая маска, голос звучал хладнокровно и жестоко. С одной стороны от него стоял Чон Чонхо, с другой — Ли Джоно. Происходящее пугало, но Чонгук не смел отвести взгляд.       Мысленно он молил о том, чтобы Тэхён не стал зачитывать заготовленный для него текст, всё же надеясь, что среди его многочисленных тайн нашёлся другой способ достичь желаемого.       — Итак, — громко произнёс Ким и затих. Набрав в лёгкие воздуха, он продолжил: — Извергните нечестивого человека среди вас. Так говорит Господь наш.       Дальше Чонгук не хотел слышать ничего, но оглохнуть от ужаса не получилось, и каждое следующее слово звучало как приговор. На бумаге речь казалась жестокой и бесчеловечной, искажённой и испорченной, но когда её озвучивал Тэхён, каждый пункт преумножался многократно.       Чон огляделся, пытаясь найти волнение и потрясение среди прочих людей. Он заметил всего три пары глаз, смотрящих на Тэхёна, как на Антихриста. Его семья оставалась безразличной; казалось, каждый из них пропускал речь мимо ушей, потупив взгляд и качаясь из стороны в сторону. Прочие либо одобрительно кивали, либо были погружены в свои размышления, не осознавая посыл до конца.       В толпе Чонгук заметил и Джэёпа; по его щеке стекала слеза, а взгляд был направлен в потолок. О чём он думал, можно было только догадываться, но Чон осёкся, прежде чем почувствовал даже крупицу сочувствия. Вернув взгляд к Тэхёну, он заметил, что тот тоже смотрел на брата покойной Дахён.       — Аминь, — закончил Ким, и его потемневший от сожаления взгляд обратился к Чонгуку, который тоже позволил слезе сорваться с ресниц.       Затем раздались аплодисменты — не громкие, но Чонгуку они казались оглушительными. Тэхён ушёл к своей семье, Ли Джоно приготовился молиться. Хотелось уйти, но поступать наперекор своим желаниям уже вошло в привычку. ***       — Эй, вы уверены, что их нет? — спросил Хёнву.       — Ублюдки уехали в другой город на подработку, — ответил Сухо.       — А когда вернутся, их будет ждать послание, — злорадно захохотал Джихун.       — Прав младший господин, нечего терпеть таких, как они, — сказал Минджун. — Раз и навсегда избавимся от сорняка.       — Всё готово? — уточнил Хёнву.       — Да, — ответил Минджун.       Все четверо стояли рядом с домом семьи Чхве. Сухо с Джихуном только что закончили разливать вокруг дома бензин и керосин.       Действовать нужно было быстро, но эффективно. Если у ублюдков не останется дома в Пёнхане, то и возвращаться им будет некуда, а значит, они уедут и не вернутся больше. Пёнхан избавится от вечного напоминания о трагедии.       Луна скрылась за облаками ещё до того, как компания из четырёх мужчин, желающих защитить своих дочерей, собралась вместе. Дальше собственного носа ничего было не разглядеть, но Хёнву поджёг спичку и заметил довольную улыбку на лице Минджуна; тот часто закивал.       Сделав несколько шагов к проклятому дому, он бросил спичку на мокрую траву, и постепенно огонь охватил дом снаружи.       — Да очистит их пламя, — сказал Джихун.       В его глазах танцевал огонь, а на губах оставалось неозвученное проклятие.       Кивнув друг другу на прощание, мужчины разошлись каждый в свою сторону, возвращаясь к спящим жёнам и детям, и каждый из них видел пожар перед своими глазами. Они были довольны тем, что совершили, верили, что очистили Пёнхан от скверны.       В то время как вся деревня спала, дом семьи Чхве разрушал и обращал в прах огонь. Там, в одной из комнат, в объятиях друг друга лежали родители, потерявшие своего сына и смысл жизни, а в церкви маленький Донгхо проснулся от кошмара, в котором мама и папа бросали его, отправляясь на поиски старшего брата.