Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Подкурив сигарету, Чонхо сделал первую глубокую затяжку и тут же закашлялся, согнувшись пополам. Он сплюнул на траву, зажмурился и снова зажал фильтр губами.       Прошла похоронная месса. Все жители Пёнхана собрались в церкви, чтобы помолиться за душу покойной и выразить свои соболезнования. Не явились только представители семьи Ким, по всей видимости, посчитав родителей покойной недостойными их присутствия. Чонгук тоже не пришёл, и среди молитв звучал шёпот о сочувствии уже к Чонхо.       Да, в сплетнях он был жертвой ситуации, но это всё равно был позор. Его родной сын сбежал в другую семью, да ещё и не присутствовал на таком важном служении.       Чонхо не спал целую ночь, размышляя о том, что делать с мальчишкой, который осмелился угрожать ему. Шанс подставить его в убийстве был упущен, теперь оставалось лишь следить и ждать, пока Тэхён допустит ошибку.       Окинув похоронную процессию взглядом, Чонхо заметил на себе взгляд Джэёпа, но проигнорировал это и направился в противоположную от кладбища сторону. Сейчас ему нужно было присутствовать на других похоронах, где вместе с телом Сонбина под слоем земли останутся остатки чести Чонхо.       Хоронили виновного в смерти Дахён в лесу. Бледное тело было замотано в белую ткань и лежало рядом с ямой, которую копал Минхе, в то время как его жена плакала, покачиваясь из стороны в сторону, сидя на земле. Донгхо не было, его родители оставили вместе с Ли Джоно, сохраняя надежду, что служитель веры убережёт их младшего сына от жестокости людей.       Минхе бросил лопату, когда увидел приближающегося Чонхо. Он, грязный и потный, выбрался из свежевырытой могилы и пошёл навстречу следователю. Не скрывая злости, Минхе со всей силы толкнул Чонхо в грудь, в результате чего последний попятился назад и упал.       — Шакал! — прокричал он. — Да как ты посмел явиться сюда после того, как оклеветал моего сына?! Кто дал тебе право появляться перед нашими глазами?!       — Я сказал лишь правду, — ответил Чонхо, поднимаясь на ноги и отряхивая чёрный костюм, который выделялся на фоне белых одеяний на обоих похоронах, от земли. — Вы можете не верить, но это правда. Примите мои соболезнования.       Он старался говорить уверенно, и за годы работы это у него весьма неплохо получалось. Если бы Чонхо пришлось слушать себя со стороны, не зная, что Сонбин в действительности жертва, он бы поверил в собственные слова.       — Да будь ты проклят, — отозвалась Херин, посмотрев на Чонхо с ненавистью. — Вы даже не разрешили похоронить его на кладбище. "Убийце и после смерти не положено быть среди людей", — вот что сказал этот ублюдок, — задыхаясь от нового приступа слёз, пробормотала она.       Херин подползла к телу сына на коленях, убрала ткань с его лица и коснулась рукой щеки.       — Он ведь не убийца, — шептала, словно в бреду. — Он был хорошим мальчиком... хорошим и добрым. Он мой старший сын, я отдала часть своей души, когда он родился... Родителю не положено хоронить своего ребёнка, — внезапно громко сказала Херин, посмотрев на Чонхо. — Но я надеюсь, что вы похороните своего так же, как и я, в лесу, господин Чон. Я буду молиться за это до конца своей жизни.       Чонхо молчал, но его взгляд ожесточился, и жалости совсем не осталось. Минхе смотрел на жену с сочувствием, но не пытался заставить её замолчать. Набрав в лёгкие воздуха, он выдавил из себя:       — Убирайтесь!       Затем он поплёлся к могиле, чтобы забрать оттуда лопату. Чонхо пытался помочь, но на него вновь замахнулся Минхе, и пришлось отступить.       Херин помогала мужу опустить тело сына в могилу, и когда они оба выбрались из неё, белые одежды были перепачканы землёй, как и руки с лицами, с которых вытирали слёзы. Их лица были обезображены скорбью.       Чонхо, по просьбе Ли Джоно, должен был убедиться, что Сонмина похоронят, а потому он продолжал стоять, наблюдая за происходящим. Родители, опустившись на колени, молились за упокоение души их сына, и, судя по отрывкам предложений, долетавших до Чонхо, молились они не Богу, а Будде.       Было сложно описать, что испытывал в этот момент Чон. Горечь от клеветы отступила сразу же после проклятия Херин. Все его мысли теперь были заняты семьёй Ким, которая отобрала у него сына. В момент горечи и скорби других Чонхо думал лишь о мести мальчишке, посмевшему оскорбить его.       Чем бы Чонхо ни занимался в последнее время, он постоянно возвращался в своих размышлениях к разговору с Тэхёном. Словно умалишённый, вспоминал всё, что видел и слышал в их доме, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что могло помочь раздобыть компромат и использовать его. А затем, немного погодя, когда всё уляжется, затихнет и люди немного забудут про трагедию, Чонхо найдёт управу и на сына, ведь после потери хозяина он вернёт собственный поводок в руки своего отца.       — Пусть он найдёт покой, и пусть его путь будет светлым, — громко сказал Минхе, что заставило Чонхо вернуть всё своё внимание к похоронам.       Херин бросила в могилу горсть земли, затем её супруг поднял лопату и начал закапывать тело. Чонхо хмыкнул и широко улыбнулся, пересекаясь с потерянным взглядом Херин, желая доставить ей ещё большую боль, отомстить за слова, произнесённые ранее. Он достал из внутреннего кармана сигареты, вынул последнюю и бросил пустую пачку на землю. Развернувшись, Чонхо подкурил и медленным шагом пошёл к церкви, чтобы присоединиться к поминальной трапезе семьи Кан. ***       Чонгук хотел поговорить с Тэхёном. Он планировал попросить прощения и уладить конфликт, разгоревшийся между ними. План был прост, а ночь подарила несколько часов для размышлений и подбора слов. Чон уверял себя, что без сомнений начнёт диалог первым, но когда перед глазами показался Тэхён, чьё выражение лица хоть и не скрывало тревоги и печали, но всё равно казалось уж слишком безразличным, все планы рухнули. Чонгук прошёл мимо него, заметив, что Тэхён обернулся и посмотрел ему вслед.       Прошло уже три дня, а они всё ещё молчали, мельком глядя друг на друга исподтишка.       Чонгук подметил, что Минхао больше не наблюдал за ним, или, по крайней мере, делал это менее явно. Взгляд Тэхёна на себе Чонгук тоже не замечал, но его игру слышал каждый раз, когда оказывался на улице. Тэхён играл в одной из комнат на первом этаже, выбирая разные, но окно перед ним неизменно оставалось открытым.       Служанки с тихим трепетом наблюдали за Тэхёном, стараясь сохранять видимость активной деятельности. Некоторые перешёптывались, смущённо улыбаясь, прикусывая губы и опуская головы, другие сохраняли молчание; в их глазах Чонгук видел скорее грусть, нежели глупую влюблённость. Однако, даже осознавая естественность происходящего, он не мог избавиться от душащей ревности. Тэхён тоже испытывал подобное; это было видно по его раздражительному поведению в моменты, когда он не коротал время за игрой на скрипке. Впрочем, у обоих были свои причины для ревности.       Чонгуку не раз говорила Исыль, что некоторые девушки на него засматриваются. Да и сам он однажды слышал, что кто-то собирался предпринять попытки по соблазнению. В конце концов, хоть с отцом они и в ссоре, наследство Чонгук должен был получить приличное, а для многих это казалось неплохим вариантом. Несомненно, Минхао тоже слышал подобные разговоры, ведь у стен в этой резиденции были уши дворецкого, который без сомнения пересказывал всё, что смог разузнать, всем господам с фамилией Ким.       Однажды Чонгук зашёл в гостиную, где с книгой в руках на диване спал Тэхён. Он выглядел беспокойным и довольно быстро проснулся, после чего покинул помещение, оставив книгу на столике. В момент, когда Ким проходил мимо, он задел Чонгука плечом, и, повернув голову, он не увидел Тэхёна рядом с собой — между ними лежала пропасть, созданная этой глупой ссорой без причины.       Они оба были гордецами, но долго это продолжаться не могло. Рано или поздно один из них должен был сломаться и пойти на мировую первым, надеясь, что второй будет делать шаги навстречу, а не отдаляться ещё больше. Было бы невыносимо, если всё закончилось именно так — из-за эмоций, вызванных банальной усталостью и раздражительностью.       В резиденции, в общем-то, было не так уж и плохо, если привыкнуть к количеству людей. Главный по кухне — господин Ёнсу, который просил называть себя дядюшкой, оказался довольно милым человеком, хотя и сплетником, каких поискать. Он не всегда видел грань, а даже если и замечал её, с добродушной наглостью пересекал запретную черту. Зато вкусно кормил, часто угощал чем-нибудь сладким. Недавно, глядя на его улыбку с неровными зубами, Чонгук подумал, что этот мужчина ему уже действительно как дядюшка, хоть они и знали друг друга меньше недели. Забавно, что повар из дома чужой семьи за пару дней по ощущениям стал ближе родни.       Занятия проходили спокойно. Исыль была милой девушкой, не доставлявшей никаких неудобств. Они вместе смеялись, и Чонгук даже попытался посадить её на Бадд, который, вместо содействия, начал брыкаться. Они всё же прокатились на нём, но в седле присутствовал и Чонгук, а Исыль пришлось обнимать его, прижимаясь к спине. После этой прогулки Исыль стала чувствовать себя увереннее с лошадьми, а возможно, дело в новом конюхе, чьё имя Чон забыл, а спрашивать ещё раз было слишком неловко.       Исыль с этим парнем проводила много времени, прикрываясь желанием завоевать доверие Киари через вычёсывание её гривы.       Более проблемной оказалась госпожа Ханыль. Она заставляла Чонгука чувствовать на своей коже грязь, которую невозможно отмыть, как ни старайся. Её флирт был очевидным и неумелым, а намёки превращались в неловкие монологи, где Чонгук выполнял роль невольного слушателя.       Проявлялись и её ревнивые черты. Она требовала отчёта о каждом взгляде Чонгука таким тоном, словно приобрела его за весьма приличную сумму. Во время первого и на данный момент единственного урока по рисованию пришлось вмешаться Тэхёну, который старался лишний раз не открывать рот. На правах старшего брата он отчитал Ханыль, после чего приказал ей покинуть комнату, но, столкнувшись с полным безразличием со стороны сестры, приказ был адресован уже Чонгуку.       В этот вечер Чон видел Тэхёна, направляющегося в кабинет своего отца.       Госпожа Джэрин всегда отвлекала от мыслей о Тэхёне. Она была очень добра и часто разговаривала с Чонгуком, когда тот был свободен, чаще всего по вечерам или за поздним завтраком. Темы разговоров были разные, но одним из самых тёплых стал тот, что произошёл прошлым вечером, когда Чон случайно застал её за чтением письма от дочери.       Госпожа Джэрин рассказала, что её дочь Бао совсем недавно стала частью семьи Мин. Она говорила про свадьбу и желание поскорее стать бабушкой. Голос был грустным, но даже через печаль передавалась любовь, которую она испытывала, а ещё... ещё был стыд. Бао родилась вне брака, от кого — никто не знал. Госпожа Джэрин хранила это в тайне, но вот позор, ставший клеймом, словно шрам, проходящий через всё лицо, скрыть невозможно.       Бао не хотела детей, даже в браке, даже от господина Мина. Она уверена, что её детей тоже будут осуждать из-за происхождения матери и поступка бабушки. Госпожа Джэрин даже обронила слезу, рассказывая об этом, а после разговора Чонгук снова стал невольным свидетелем чтения мантры Тары.       Старшая госпожа Ким всё так же оставалась буддисткой. Когда Чонгук услышал её тихие слова, повторяющиеся раз за разом, сердце тоскливо кольнуло, но потом появилось замешательство. С религией у Чонгука отношения очень сложные, болезненно-напряжённые. Он принял новую веру, даже в какой-то момент искренне заинтересовался ею, но затем появился вопрос: "А существует ли Бог или Будда вообще?"       Да, ответ написан в книге с названием Библия, однако можно ли верить тому, что написано на этих полупрозрачных страницах в твёрдом кожаном переплёте? Переход из одной веры в другую скорее сбил с толку, нежели укрепил дух. Чонгук боялся не того, что согрешит перед Богом, он и каялся не по этой причине; его больше страшила возможность того, что Бог действительно существовал.       Эти размышления и не дали уснуть прошлой ночью, благодаря чему Чон увидел из окна, как Тэхён покидает резиденцию. Вернулся Ким только к завтраку, на котором его отец поинтересовался, как прошла ночная прогулка, но ответа не получил.       Чонгук этим днём провёл первый урок рисования с Исыль. Он рассказал ей азы, объяснил разницу между мягким и твёрдым карандашом, показал, как рисовать простые формы, и помог разобраться с тонами и штриховкой. Это занятие прошло намного легче, чем с Ханыль. Исыль хоть и не была заинтересована в том, о чём говорил Чонгук, но старательно делала вид, что слушает, и это даже принесло небольшие результаты.       После урока Чонгук ушёл в свою комнату, где и провёл остаток дня, компенсируя ночной недосып. Работа у него хоть и не была физически трудной, но в сочетании с бессонницей сильно утомляла, поэтому он и решил иногда спать днём. Судя по тому, что его не торопились будить, Чонгук никому не понадобился, что было к лучшему.       К ужину Чон спустился на первый этаж и, несмотря на право есть за одним столом с хозяевами дома, отужинал в компании поваров, которые продолжали что-то готовить даже вечером. Вернувшись в комнату, Чонгук решил заняться рисованием, ведь навык следовало совершенствовать.       Он положил на пол несколько книг, сверху поставил свечу и ручку с пергаментом — стандартный набор, когда не было желания заморачиваться. Эскиз давался сложно, внимание рассеивалось слишком быстро, и порой Чонгук ловил себя на том, что просто замирал в одной позе, не шевелясь. В эти моменты в голове не звучал голос мыслей, он просто слушал тишину вокруг себя.       Стало совсем темно, комендантский час уже наступил, в соседних комнатах должны были спать, но свет Чонгук выключать не торопился. За окном послышались голоса, и, отложив бумагу с наброском книг, Чон поднялся и шагнул к окну. Тэхён даже не пытался скрыть, что уходит; более того, его провожал дворецкий, который любезно открыл перед ним ворота и кратко поклонился.       Чонгук покинул комнату и быстро направился к выходу из резиденции. Ему нужно было узнать, куда Тэхён ушёл, что он скрывал. Чону казалось, что сейчас от этого зависела жизнь. В дверях он столкнулся с Минхао, который, улыбнувшись, поинтересовался:       — Вам что-то нужно, господин Чон?       — Куда ушёл Тэхён? — спросил Чонгук и заметил в его глазах растерянность.       — Я не знаю, — признался дворецкий, пожав плечами.       В ответ Чон кивнул и обошёл Минхао, но тот схватил его за локоть и остановил, не давая идти дальше.       — Господин Чон, если бы он хотел, чтобы вы знали, куда он ходит, он бы сказал вам лично, — сжимая руку сильнее, сказал дворецкий.       — Отпустите меня, — потребовал Чонгук, понимая, что подобная задержка могла помешать удачному преследованию, ведь если Тэхён скроется из виду, Чонгук вряд ли сможет его отыскать.       — Вам не следует беспокоить господина Кима, вернитесь в свою комнату.       — Что он скрывает, господин Пак? — серьезно спросил Чон.       — Я знаю не больше вас, и давайте так всё и оставим, — искренне ответил дворецкий. Чонгук вырвал свою руку из его хватки и пошёл дальше. — Господин Чон, — направившись следом, проговорил Минхао. — Не совершайте глупостей, ваши отношения и так в данный момент шаткие, не стоит вторгаться в его личное пространство.       Чонгук резко остановился и развернулся на пятках. Дворецкий старше, но одного возраста было недостаточно, чтобы остановить защитную реакцию в виде агрессии.       — Да что вы знаете о наших отношениях? — тихо, но чётко процедил он. — Не суйте свой нос в чужие дела, господин Пак. Я самый близкий друг Тэхёна и имею право знать, почему он покидает стены своего дома ночью.       — Вы не имеете права знать то, что вам не положено из-за отсутствия доверия, — ответил дворецкий, и эта фраза комом в горле перекрыла доступ к кислороду.       Чонгук сжал челюсть так сильно, что её свело. Минхао хотелось ударить. Как он посмел произнести нечто подобное? Почему эти слова до ужаса похожи на очевидный факт?       Чонгук сделал шаг назад, потом второй, а затем развернулся и побежал к воротам. Он убегал от слов дворецкого, но они его нагоняли и обгоняли, оказываясь быстрее, в то время как Минхао отступил, посчитав, что сделал достаточно.       Чонгук нарушил комендантский час, вышел за пределы резиденции и осмотрелся. У него было два пути, и, выбрав один из них, он понимал, что существовала непозволительно большая вероятность — пятьдесят процентов, — что выбор окажется ошибочным. Решив, что Тэхён вряд ли направился в самое сердце Пёнхана, он выбрал противоположную сторону и побежал.       Он старался выжать из себя максимум, хоть лёгкие и обжигало дыхание, а ноги болели от непривычно быстрого бега. Луна светила ярко, и этого было достаточно, чтобы не испытывать сильного дискомфорта из-за темноты вокруг. Увидев перед собой фигуру вдалеке, Чонгук остановился и согнулся пополам, пытаясь отдышаться, в то время как человек продолжал отдаляться.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Чон медленно поплёлся следом. Горло пересохло, и сердце больно покалывало, но это быстро прошло, и всё внимание сосредоточилось на силуэте вдали.       В один момент человек, который всё же оказался Тэхёном, остановился и обернулся, посмотрев на Чонгука через плечо. Чонгук тоже замер на месте. Они смотрели друг на друга, продолжая молчать, ведь по какой-то причине именно в моменты, когда можно поговорить, слова отказывались покидать рот.       Спустя время Тэхён отвернулся и пошёл дальше, а Чонгук последовал за ним. Между ними сохранялось физическое расстояние, но чувство близости снова дало о себе знать теплом, расползающимся по груди.       Тэхён молча вёл Чонгука туда, куда уходил уже вторую ночь подряд. Разве это не свидетельство доверия, которое отрицал Минхао?       Они шли по дороге, сохраняя расстояние. Тэхён больше не оборачивался, а Чонгук не пытался его догнать. С каждым шагом они всё дальше удалялись от резиденции, и Чонгук заметил, как тело Тэхёна расслабляется, а походка становится другой. Вдали от посторонних становилось спокойнее не только ему.       Пройдя мимо знака с надписью «Пёнхан», Тэхён резко свернул с дороги на маленькую, почти незаметную тропинку и направился через редкие деревья к более густому лесу. Осмотревшись, Чонгук начал догадываться, куда направляется Ким.       Сам Чонгук тех времён не застал, но люди говорили, что когда-то Пёнхан был немного больше, и на территории деревни жил старик, чей дом находился в лесу. Он редко появлялся среди других жителей и чаще всего только тогда, когда нужно было пополнить запасы еды. Старик всегда был при деньгах, но никто точно не знал, чем он занимался. Говорили, что он был шаманом, практиковавшим ритуалы, связанные с умершими. Его часто приглашали в дома умирающих или тяжело больных, чтобы облегчить страдания и исцелить.       Никто не знал, как умер старик, но его тело нашли в лесу, далеко от его дома, который начали считать проклятым и перестали туда ходить. По всей видимости, именно это место и облюбовал Тэхён, привлечённый атмосферой спокойствия и уединения.       Луна, которая вовремя скрылась за облаками, усложнила дорогу. Чонгук, словно слепой котёнок, всматривался в даль, цепляясь за каждое дерево рядом с собой. Наконец он решил остановиться и подождать, пока облака уйдут, и вскоре шагов Тэхёна, который продолжал идти вперёд, стало совсем не слышно.       Чонгук остался один среди деревьев. Внезапный холод тревоги пронзил его до самых костей. Он не боится темноты, но лес всё же пугал. Продолжая смотреть вдаль, туда, где скрылся Тэхён, Чонгук надеялся опять увидеть его. Неожиданно заметил источник света и без замедления направился к нему. Ким подарил Чонгуку маяк.       Приблизившись достаточно, он увидел старый дом, который, казалось, вот-вот развалится. Окна были потрескавшимися, но целыми, а дверь распахнута. На крыльце стояла керосиновая лампа, а на столе, попадавший в поле зрения Чонгука через дверь, горело около пяти свечей, воск которых стекал на деревянную поверхность.       Чонгук собирался направиться к двери, но замер, заметив Тэхёна, вышедшего из-за угла с ещё одной лампой в руках. Когда Ким остановился, Чон с удивлением заметил небольшую горку из камней, сложенных друг на друга. Поставив лампу на землю, Тэхён положил на вершину ещё один камень, после чего опустился на колени и склонил голову, сложив перед собой руки.       Чонгук прижался плечом к дереву, не решаясь приблизиться, боясь нарушить поистине важный для Тэхёна момент. Он пришёл сюда, чтобы помолиться. Здесь Тэхён может оставаться буддистом и, не опасаясь, что его увидят, обратиться к Будде.       Идя к этому дому, Чонгук не ожидал, что обнаружит не просто убежище, где Тэхён наслаждался одиночеством, а сакральное место для души, сохраняющей остатки веры.       Чонгук медленно подошёл к Тэхёну, затем встал на колени рядом с ним и сложил руки в молитвенном жесте. Он смотрел на Кима, чьи глаза были закрыты, а губы шевелились в беззвучной молитве. Сомнения терзали его, но сердце поддерживало, и Чонгук решился на разговор — не с Тэхёном, а с Буддой.       «— О, Будда, я потерян, — говорил он про себя. — Я обращаюсь к тебе в поисках покоя и смирения. Я испытываю сомнения, и это затрудняет мой путь. Моя вера пошатнулась. Даруй мне мудрость отыскать свет среди тьмы моих внутренних разногласий. Наставь меня на путь понимания и мира, благослови мои отношения, помоги развивать их с любовью, пониманием и уважением. Наполни наши сердца терпением и состраданием. Даруй мне силы жить в согласии с собой и окружающим миром.»       Чонгук почувствовал, как по его щеке прокатилась слеза. Его сердце наполнилось лёгкостью, тяжёлый груз словно упал с плеч, и лёгкие наполнились сладким воздухом. Он ощутил умиротворение, освобождение и бесконечный покой. Потерянный пазл его личности, незначительный, но всё же важный, наконец был найден, и гармония наполнила каждую клеточку. Всё его существование обрело правильное направление.       — Спасибо за твою мудрость и руководство, — прошептал Чонгук. — Пусть я найду покой и понимание на своём пути.       Чонгук посмотрел на Тэхёна, испытывая благодарность за то, что он привёл его в это место и подарил возможность обратиться к Будде.       — В его глазах мы не сломаны, Чонгук, — тихо сказал Тэхён, посмотрев на него. Он положил руку на грудь Чона и продолжил: — Он принимает нас такими, какие мы есть. Тот Бог ломает нас, стыдит, но Будда любит и дарует покой. Я не религиозный, но эту связь невозможно разорвать.       Голос Тэхёна был искренним, наполненным верой. Чонгук улыбнулся, разглядывая в его глазах чистое счастье, горящее ярким пламенем, которое неизбежно потухнет, как только они покинут это место. Оба чувствовали связь со своей верой, и в обстоятельствах, с которыми каждый из них должен справляться, эта тонкая нить, связывающая их с умиротворённым прошлым, ощущалась ещё острее.       — Прости меня, — проговорил Чонгук, накрыв руку Тэхёна своей. — Я сожалею о каждом слове, которое произнёс.       — И ты прости, — ответил он. — За то, что не нашёл в себе сил подойти и начать разговор раньше. Мне стыдно, всё не должно было заканчиваться ссорой.       — Я скучал по тебе, — признался Чон.       — Да, это взаимно, vita mea, — с лёгкой улыбкой сказал Тэхён. — Не бросай меня больше, — попросил он, не разрывая зрительного контакта. — Без тебя я словно без сердца.       — Кажется, я люблю убегать в неподходящие моменты, — с неловкостью ответил Чонгук.       — Тогда... могу ли я побежать за тобой в следующий раз?       — Хотел бы я верить, что это больше не произойдёт.       — Ты можешь убегать, — уверенно сказал Тэхён. — Беги, если это помогает тебе, а я сделаю всё, чтобы любая дорога вела ко мне.       Чонгук смотрел на Тэхёна, словно видел его впервые. Его слова стали лучшим утешением, но мысли оставались главным врагом. Чону стало ещё стыднее за слова, произнесённые у озера, и об этом невозможно было молчать. Он хотел дать себе обещание, что такое больше никогда не повторится, но "никогда" это слишком громкое слово для невыполнимого обещания.       — Мне так жаль, что ты услышал те ужасные слова, — с горечью признался он, чувствуя, как сердце, накрытое двумя руками, забилось быстрее. — Если бы я мог всё вернуть, я...       — Ты говорил, что нам нужно учиться. Возможность появилась раньше, чем я рассчитывал, но это опыт. Не буду говорить, что такие мысли не преследуют меня, но прошлое позади, а если всё время смотреть назад, можно не заметить то, что перед тобой.       — Просто хочется быть мудрее, — тяжело вздохнув, ответил Чонгук.       — Ну, в какой-то степени мы мудрее отцов, на которых так похожи, — пожал плечами Тэхён, неловко усмехнувшись. Он не дождался ответа и поспешил продолжить: — Становится прохладно, зайдём в дом?       Чонгук не заметил перемены в температуре, но кратко кивнул, отпустил руку Тэхёна и поднялся на ноги.       Тэхён поднял керосиновую лампу и пошёл ко входу в дом, в то время как Чонгук быстро осматривался, всматриваясь в каждый элемент декора, освещённый тёплым светом. Он поднял ещё одну лампу, стоявшую на крыльце, пересёк порог, и Тэхён плотно закрыл за ним дверь.       На стенах старенького дома висели не менее старые картины и амулеты, на полках стояли буддийские артефакты. Тэхён потушил обе лампы, уступив возможность свечам освещать небольшое помещение. Тени, создаваемые таким освещением, придавали комнате особую интимную атмосферу.       Всё, что нужно для комфортного пребывания в этом доме по ночам, находилось в одной комнате и даже не было разделено ширмами. На старом деревянном столе лежали книги, ранее хранившиеся в комнате Тэхёна. Два стула были заняты стопками писем, вырезок и подпольных журналов, критикующих власть. На полках, помимо вещей предыдущего хозяина, присутствовала и пыль, а место для кухни уже давно не использовалось. В углу находился старенький матрас, на котором, по предположению Чонгука, лежало минимум пять пледов, перенесённых сюда Тэхёном.       Чонгук несколько раз услышал, как ветер пробирался сквозь щели дома, и его взгляд цеплялся за пламя, которое тревожил сквозняк. При других обстоятельствах Чонгук мог бы сказать, что ему некомфортно в этой постройке, но Тэхён, казалось, вдохнул в это место новую жизнь, оживив всё вокруг своим присутствием.       В едва сохранившемся доме умершего шамана было намного уютнее, чем в богатой резиденции.       Тэхён первым опустился на многочисленные одеяла. Он расправил один из сложенных пледов и укрыл себя по пояс, после чего протянул руку Чонгуку, который отвлёкся от изучения комнаты. Чон подошёл ближе, снял туфли и сел на мягкий, к своему удивлению, матрас, накрыв светлым одеялом лишь одну ногу.       Несмотря на то, что разговор состоялся, поганое чувство стыда и неловкости не отпускало их, как будто сидело напротив и не собиралось покидать тёплую обитель. Тэхён смотрел на Чонгука, подперев голову рукой, подбирал подходящие слова, но ничего не приходило в голову. Чтобы прервать молчание и не дать напряжению разрушить чувство уединения, которое подарило им время на улице, Чонгук заговорил первым.       — Ты давно сюда ходишь?       — Скорее да, чем нет, — отведя взгляд, ответил Тэхён. — В последнее время бываю тут чаще. Это место помогает думать. В последние дни мысли были только о тебе. Я выбрал не те слова, этот разговор звучал в моей голове слишком часто, и мне кажется, что я придумал нам обоим парочку лишних реплик.       — Да, понимаю, — хохотнул Чонгук.       — Смешно тебе, да? — вскинув бровь, серьёзно посмотрел на него Тэхён.       — Ты даже не представляешь, — кивнул Чонгук. — Мне очень поднимает настроение, что мы оба дураки.       Губы Тэхёна растянулись в улыбке, он толкнул Чонгука в плечо и с наигранными эмоциями заявил:       — Я вообще-то обижен!       — Чем я тебя обидел? — упав от якобы сильного удара на матрас, спросил Чон.       — Я хотел научить тебя кататься на велосипеде в тот день.       — Не знал, что обрадуюсь тому, что мы поссорились, — пошутил Чонгук, и Тэхён потянулся к нему.       — Задушу тебя, — пригрозил Тэхён, едва ощутимо сомкнув руки на его шее.       — Души.       Чонгук поднялся, опираясь на руку, приблизился к лицу Тэхёна и накрыл его губы своими. Ответ не заставил себя ждать, и Чонгука наполнило приятное чувство.       Кима хотелось обнять и действительно придушить, сильно прижимая к себе, чтобы передать всю радость от того, что их первая серьёзная ссора из-за пустяка закончилась.       Поцелуй был нежным, мягким, ласковым. Тэхён едва ли не с трепетом провёл подушечками пальцев от шеи к щеке, гладя Чонгука по коже, в то время как рука Чона покоилась на его затылке.       Тэхён первым отстранился, его лицо украшала улыбка, по которой Чонгук успел сильно соскучиться. Ким оставлял краткие поцелуи в уголке губ, на носу, скуле и шее. В ответ он услышал тихий смех и получил несколько поцелуев, один из которых пришёлся на плечо и плавно превратился в укус.       — Сними обувь, — тихим голосом потребовал Чонгук.       — У меня мёрзнут ноги, — растерянно ответил Тэхён, посмотрев на свои туфли.       — Тут есть ещё несколько одеял, — парировал Чон.       — Так и убивают романтику, — цыкнул, но отстранился и устроился на самом краю матраса, чтобы расшнуровать и снять туфли.       — Надо ложиться спать, — потерев глаза тыльной стороной ладони, сказал Чонгук, после чего лёг на постель, положив руку под голову. — Не хочу пропустить завтрак.       — Я разбужу тебя, — ответил Тэхён, откидывая пиджак на грязный пол и забираясь под одеяло. — Перед тобой ранняя пташка.       Взгляд Чона был направлен на стул, точнее на журналы с чёрными буквами и картинками внутри. На издания, за владение которыми можно было заработать кучу неприятностей. Каждый день новая причина для тревоги.        Тэхён лёг на грудь Чонгука и закрыл глаза. Он укрылся двумя одеялами по самый нос, но порой все равно казалось, что он трясётся от холода. Чонгук, в свою очередь, старался раскрыться, не разрушая тёплое убежище лежащего на нём Тэхёна, из-за которого становилось жарко.       Чон перебирал волосы Тэхёна, продолжал смотреть на журналы и, не сдержавшись, он попросил, хоть тон и напоминал командный:       — Избавься от этих журналов.       — Не волнуйся об этом, — ответил Тэхён, высунув нос из-под одеяла.       — Ты не говорил про это место из-за них?       «— Да», — сам же и ответил.       — Их никто не найдёт, vita mea.       — Тебя могут посадить или, ещё хуже, убить, — шепотом сказал Чонгук, опасаясь даже собственных мыслей. — Ты сам говорил, что репутация семьи превыше всего, и сейчас я вижу подобное.       Чонгук не понимал логики Тэхёна, для него абсолютно не ясна была причина, по которой в этом доме хранилось нечто настолько опасное. Он хотел его ударить, чтобы пришло осознание, что приобретение подобных журналов — настоящее безумие. Тэхён поступал беспечно, не уничтожая их, не пряча лучше.        — Вот именно, меня могут посадить за мнение, — ответил Тэхён громче, возмущаясь. — Люди пропадают, а в этих журналах они все есть, как и преступления нашего правительства.       — Это глупо.       — Я не лезу, просто наблюдаю.       — Это глупо! — повторил Чонгук. — Ты отказываешься вмешиваться в то, что происходит под нашим носом, но рискуешь своей жизнью из-за бумаги. А если кто-то узнает?       — Всё будет хорошо, — успокаивающе ответил Тэхён. — Я не подвергну нас опасности, vita mea.       — Не заставляй меня волноваться из-за этого, Тэхён. С президентом тебе не справиться, это не наши отцы. Узнают — и это конец.       — Я не лезу, — повторился Ким. — Клянусь, что всегда буду в стороне. Давай спать.       — Да, — кивнул Чонгук, отвернув голову к стене.       Свечи продолжали освещать помещение. В мыслях Чонгука шло сражение за возможность поверить в обещание Тэхёна, исполнение которого зависело не только от него, но и от удачи. Чонгук надеялся, что эти журналы навсегда останутся в этом доме, и никто, кроме них двоих, больше их не увидит, потому что в противном случае последствия затронут не только их, но и весь Пёнхан.       Тэхён уже погрузился в лёгкий сон, его дыхание стало ровным и спокойным. Чонгук смотрел на него, пытаясь успокоить свои тревожные мысли. Он осознавал, что в этом вопросе Тэхён будет упрям, но уверенность, что тот постарается защищать их обоих, немного успокаивала.       Однако сейчас риск при любых обстоятельствах казался слишком большим.       Чонгук закрыл глаза рукой. Он хотел просто насладиться моментом их уединения — редким моментом тишины и покоя в последние дни, когда они могли быть вместе, вдали от всех тревог и обязательств.       — Я люблю тебя, дурак, — прошептал Чонгук. Для него было важно произнести эти слова, даже если Тэхён не услышит.        Заснул он, когда все свечи потухли, и сон подарил ему хорошее видение, где нет ни опасности, ни страха. ***       — Сядешь в эту машину, и мы больше не друзья, — сказал Джэёп, отступив от Сунмина к Минхо.       Теперь в его глазах Сон Сунмин стал предателем, спасающимся бегством, когда нужно отвечать за свои действия. Он уехал в армию с рекомендательным письмом, которое получил в обмен на письменные показания против своих же друзей по делу об убийстве Сонбина. Дело, конечно, официально не было открыто, но если когда-нибудь это понадобилось бы сделать, Чон Чонхо воспользовался бы этим рычагом давления.       Однако Джэёп всё равно старался сохранить крупицы прошлой жизни, которая была у него до смерти Сонбина.       — Это твоя вина, твой грех, — ответил Сунмин, глядя в глаза Джэёпа. — Я больше не с вами.       — Трус и предатель, вот кто ты, — выплюнул Джэёп, вскинув подбородок и посмотрев на последнего оставшегося друга.       Минхо молча смотрел себе под ноги, не торопясь открывать рот.       — Вы оба, — закипел Джэёп. — Оба слабаки, бесхребетные и жалкие. Мы поступили верно, и стыдиться нечего.       Слова были адресованы тому, кто их произнёс. Прошло не так много времени, но даже столь короткий срок стал для Джэёпа настоящим адом, где чувство стыда, вины и даже несправедливости превращалось в бурлящую смолу, в которую приходилось нырять с головой. Даже сон не приносил освобождения — там Джэёп видел свою жертву.       Сонбин обращался к нему лишь с одним вопросом: за что? Какой бы ответ ни звучал, его не принимали за правдивый. Джэёп просыпался в холодном поту, а в ушах эхом раздавался неизменный вопрос, доводящий до отчаяния и паники.       Сунмин сел в машину, захлопнул за собой дверь и кивнул водителю. Минхо ушёл глушить свои чувства в алкоголе. Джэёп же направился в церковь за своей спиной.       Он остался совсем один: каждый предал и бросил его на произвол судьбы и милость хозяина с фамилией Чон. Поднимаясь по лестнице, Джэёп молил не о прощении, а о возможности отсрочить отчёт перед следователем.       Каждая лавочка в церкви была занята, на ней сидела минимум одна женщина. Среди молящихся о спасении выделялся лишь мальчишка, пристально разглядывающий потолок. Донгхо словно не осознавал, что происходило вокруг; он был в своём мире, где всё ещё были причины для радости. Сейчас Джэёп ему даже завидовал.       Не осознавая причин, он подошёл к лавке, на которой сидел Донгхо, и присел рядом, посмотрев на мальчика.       Он был похож на старшего брата, а может быть, это только так казалось. В любом случае, нахождение рядом с ним постепенно превращалось в пытку.       — Здравствуй, хён, — улыбнулся Джэёпу Донгхо.       — Привет, — ответил Джэёп, растянув губы в мучительной улыбке.       — Все в последнее время грустят, — поделился наблюдением Донгхо, оглянувшись по сторонам. — Ты тоже грустный? Это из-за того, что твоя сестричка умерла?       — Да, это немного расстраивает.       — А мой братик тоже умер, но я не грущу ради мамы и папы, — с гордостью за себя, громким шёпотом сказал Донгхо. — Учитель Ли говорил, что мой братик с Богом, и ему там намного лучше, чем нам... Но, похоже, мама не рада, что Сонбин в раю, наверное, она думает, что братик скучает по нам, и из-за этого плачет.       Глядя в искренние глаза и слыша уверенный голос, Джэёпу хотелось лишь плакать и просить прощения перед этим ребёнком. Он почти не видел родителей, так как жил в церкви, а когда им удавалось встретиться, госпожа Чхве всё время была в слезах. За этими по-детски наивными словами скрывалась ужасная боль и непонимание, с которыми хрупкий разум не мог справиться.       — Она просто скучает, — с трудом, из-за кома в горле, сказал Джэёп.       — Я тоже скучаю, — опустив голову, ответил Донгхо. — А ты скучаешь по сестричке?       — Да, — прошептал Джэёп, обронив первую слезу, закрыв глаза и отвернувшись в другую сторону.       Донгхо поднялся с лавки, приблизился, и его пальцы коснулись щеки, стерли слезу, а после он и вовсе обнял Джэёпа, прижав его к своему маленькому тельцу. Сердце мальчика быстро стучало, а руки сжимали ткань недорогой рубашки, которую Джэёп носит с похорон сестры.       — Не плачь, — сказал Донгхо. — Ты должен быть сильным, чтобы мама с папой могли грустить. Мы, мальчики, должны защищать родителей, а когда люди плачут, их можно обидеть.       Совесть набросилась с новой силой. Джэёп чувствовал себя ничтожным, ведь убийцу Сонбина успокаивал его младший брат. И в этот момент вместо благодарности появлялась лишь злость, потому что непонятно, почему этот мальчонка проявлял такие чувства, зачем говорил эти слова? Почему ребёнок намного сильнее духом Джэёпа?       Стыду не хотелось сдаваться, а потому от него нужно было бежать изо всех сил. Лучше бы не видеть Донгхо вообще, как и его семью. Вот бы избавиться от раздражителя, напоминающего о ране, вот бы они переехали. И это даже было возможно: если не хотят сейчас, захотят немного позже, главное — подтолкнуть. Он посеет мысль о том, что семье Чхве не место в Пёнхане, скажет одному, случайно упомянет в разговоре с другим, и их просто выгонят за пределы деревни. Тогда всё наладится, и Джэёп вернёт себе здоровый сон и полноценную жизнь.       Он обнял Донгхо в ответ. Мольба о прощении за всё, что Джэёп сделал и ещё сделает, осталась неозвученной. Этому мальчишке не место в этой деревне, потому что Джэёп был уверен: с годами жалость обратится ненавистью.       Джэёп давно смирился с тем, что хотел думать только о себе и своём комфорте. Такой подход к жизни требовал жертв.       В углу, у двери, ведущей в кабинет следователя, стоял Чон Чонхо, и Джэёп его заметил. Похлопав Донгхо по спине, он отстранился и поднялся, после чего направился к нужной двери, за которой скрылся следователь Чон. Он вытер слёзы, попытался скрыть волнение и всего на секунду задержался перед дверью, прежде чем постучать и зайти.       Чон Чонхо сидел на краю своего стола, его губы зажимали фильтр сигареты, а пальцы ловко зажгли спичку. Дым начал подниматься к потолку и рассеиваться. Следователь посмотрел на Джэёпа, стоящего у стены, словно виноватый ребёнок.       — Это было весьма трогательно, — сказал Чон, сложив руки на груди. — Но о мальчике надо было думать до того, как ты убил его брата.       Джэёп не чувствовал той боли, на которую рассчитывал Чонхо. Негативные чувства к Чон Чонхо становились для него своеобразной бронёй против всего, что тот говорил. Вместе со страхом, раздражением и ужасным дискомфортом каждый разговор с этим человеком вызывал уже привычную агрессию — эмоцию, которая стала для Джэёпа самой сильной и универсальной, заглушающей всё остальное. Сейчас злоба стала его постоянным спутником.       — Чонгук сидит в резиденции, рисует и катается верхом с дочками Ким, — отчеканил Джэёп. — Ничего нового, странного или необычного — я узнал всё, что мог. Семью Ким траур совсем не затронул, — добавил он уже более возмущённо. — Ни стыда, ни приличия: сунули нам конверт с деньгами, и мы сразу должны закрыть глаза на их равнодушие.       — Закрой рот и радуйся, что хоть денег дали, — грубо сказал Чон Чонхо. — Иди к ним в дом и скажи спасибо лично кому-то из Кимов.       — Но мы уже передали благодарность.       — Если есть возможность попасть в их дом, используй её, чтобы найти или услышать что-то, — следователь, глядя на пепел, опадающий на пол, словно подбирал правильное слово. — Провокационное.       — Уговор был не таким, — повысил голос Джэёп, сделав шаг вперёд. — Я слежу за вашим сыном, а не за семьёй Ким.       — А я меняю уговор. Чонгук не так важен сейчас. Мне нужны Кимы, особенно Тэхён, — поднявшись, Чон Чонхо указал на Джэёпа рукой с сигаретой. — Хоть землю жри, но этот ублюдок должен быть в моих руках, а вместе с ним и мой однофамилец. Как псина за костью гоняется, но всё это быстро закончится, когда...       И он замолчал, а Джэёп и не хотел знать продолжения. Он не хотел лезть к Кимам: всё, чем владела семья Кан, по документам принадлежало им. Что помешает лишить жилья и имущества, если господин Ким узнает, что копают под его семью? По закону имеют право, а Джэёп потом останется на улице, потому что следователь вряд ли вступится — отречётся, как от ненужного мусора. У Чон Чонхо на руках вечная гарантия молчания со стороны Джэёпа.       В такой ситуации оставалось лишь поклониться в пол и пообещать сделать всё возможное, но наглости хватало и на просьбу:       — Тогда и вы сделайте для меня кое-что, — настороженно сказал Джэёп.       — Мне даже интересно, чего ты хочешь, — с усмешкой ответил следователь.       — Заставьте семью Чхве уехать из Пёнхана.       На лице Чон Чонхо заиграла улыбка, он зажал губами фильтр сигареты, почесал затылок и несколько раз кивнул. Обойдя стол, следователь занял своё рабочее место и махнул рукой в сторону Джэёпа, отпуская его.       Джэёп поклонился и поспешно покинул кабинет — желания находиться в одном помещении с этим человеком у него совсем не было. ***       Сидя на постели, Чонгук листал страницы одного из журналов, принадлежавших Тэхёну, пока тот продолжал мирно спать, прижимаясь спиной к ноге Чона. Завтрак они всё-таки пропустили, обед, возможно, тоже, но это не так страшно, если Ким смог выспаться и отдохнуть.       Чонгук перевернул страницу, и на глаза ему попалась фотография мужчины. Он ни политик, ни журналист, вряд ли кто-то значимый, так почему он здесь? До этого в статьях писали только про цены, уровень жизни в столице и на окраинах, тяжёлую работу и низкую рождаемость, но теперь большие буквы сообщали, что человек пропал без вести.

Цена инакомыслия: Исчезновение Ли Чжонсу

В последние месяцы наше общество становится свидетелем всё более ужасных событий, и это лишь подтверждает, что цена за свободу слова и даже мысли в современной Корее стала очень высокой. Исчезновение Ли Чжонсу — активиста, старавшегося обратить внимание жителей своего поселения на проблемы нашей страны, — это не просто вопиющий случай, который не должен повторяться, это яркий пример того, что случается с простыми гражданами за инакомыслие.

Ли Чжонсу не был ярым активистом, не собирал митинги, не представлял никакой угрозы, однако одним утром он пропал из собственного жилья. Его жена и родители забили тревогу, но не получили никакой информации, а позже органы власти заявили, что Ли Чжонсу пересёк границу с Северной Кореей. На данный момент этот человек объявлен предателем родины.

Местные жители разделились на два лагеря: одни осуждают господина Ли и надеются, что предатель будет наказан; другие пребывают в ужасе, опасаясь как-либо комментировать произошедшее. Очередная плохо скрытая публичная порка заткнула даже тех, кто сохранял искры мятежности.

Тем не менее анонимный источник сообщил нам, что Ли Чжонсу был увезён в неизвестном направлении между трёх и четырёх часами утра. Его возвращение к семье маловероятно, скорее всего, мужчина уже убит.

Корея превращается в место, где за правду приходится платить жизнью. История Ли Чжонсу заставляет каждого из нас задаться вопросом: стоит ли инакомыслие жизни? По нашему мнению, ответ весьма очевиден. Мы должны помнить, что за каждого из нас в это самое мгновение сражаются и умирают на скрытой от глаз войне.

Ли Чжонсу — один из героев, чьё имя не должно быть забыто, но, к сожалению, он не первый и далеко не последний.

      У Чонгука волосы на затылке встали дыбом, а в душе поселился холод. Ужасающие слова об ужасной реальности, которую вряд ли смог бы изменить хоть один из этих активистов, заставили его задуматься. Он в очередной раз пришёл к выводу, что Тэхён поступает глупо, читая эти журналы и оставляя их при себе. Только зря рвёт сердце на части — от него ничего не зависит в этой ситуации. Оставалось быть простым наблюдателем, но разве это не хуже смерти за дело, в которое веришь? Наблюдая со стороны, сильнее чувствовал свою беспомощность. А потому Чонгук предпочитал вовсе игнорировать то, что происходит за пределами Пёнхана, ведь его ничего не коснётся, пока сохраняется умение держать рот на замке.       Он закрыл журнал и кинул его на старенький пол, подальше от себя и Тэхёна. Этим действием Чон словно оградил себя и Тэхёна от всей грязи, которая могла прилипнуть к ним только из-за того, что издания с подобными статьями находились рядом. По-хорошему всё нужно было сжечь, только вот Тэхён явно остался бы недоволен такой инициативой, а начинать ещё одну ссору совсем не хотелось, особенно из-за этого.       Устало выдохнув, Чонгук потёр большими и указательными пальцами глаза. Тэхён пошевелился, привлекая внимание, а затем перевернулся на другой бок. Чон подпер голову рукой, упёршись локтем на свою ногу, посмотрел на Кима, который зажмурился и открыл глаза. Он моргнул несколько раз, зевнул и прохрипел:       — Доброе утро.       — Ты обещал меня разбудить, помнишь? — тихо спросил Чонгук.       — Ой, — сонно улыбнулся Тэхён. — Я проспал?       — Да, совсем немного, — улыбнулся Чонгук в ответ, и его живот заурчал.       — Нужно поесть, — крепко закрыв глаза и потянувшись, прошептал Тэхён, после чего натянул одно из одеял до шеи. — Пойдём домой?       — Сначала проснись, — погладив Кима по голове, сказал Чонгук.       — Мне нужно сегодня ещё забежать в церковь. Пойдёшь со мной?       — Зачем тебе туда?       Тэхён засмеялся и сел, упершись рукой на матрас. Указав на себя пальцем, он с наигранной гордостью заявил:       — Ты смотришь на самого набожного человека в Пёнхане. Завтра перед проповедью я буду читать целый стих из Библии и говорить о том, что открыл мне Господь во время молитвы, — громко и чётко говорил Тэхён, изо всех сил изображая радость. Чонгук тоже не сдержал улыбки и тихо посмеивался, глядя на него. Ким зевнул, а потом снова лёг, но уже на ногу Чонгука. — Отец хочет, чтобы я был активным членом церкви, он видит в этом перспективы, — продолжил он. — Пару дней назад я передал Джоно свои заметки, сегодня он должен их вернуть, но уже с исправлениями.       — Сегодня я не занят, могу составить компанию, — кивнул в ответ Чонгук. — Но сначала я бы позавтракал.       — Мне так нравится здесь, — признался Тэхён. — Была бы возможность, остался бы жить в этом лесу, правда, я совсем не умею вести хозяйство.       — Если бы мы могли жить здесь вместе, я бы занимался хозяйством и научил тебя заметать полы, — ответил Чонгук, поддаваясь глупым мечтам. — У нас дома убираются, но я всё равно многое умею.       — Мило. Ты бы любил меня просто за то, что я красивый, vita mea.       — Уровень твоей красоты уменьшается в зависимости от количества домашних обязанностей, которые ты не выполнишь.       — У нас теперь такие отношения? — спросил Тэхён, и Чонгук кивнул. — Меня когда-то учили доить козу.       — Я бы посмотрел на тебя в нормальной одежде и с ведром молока.       — Это выглядит очень сексуально.       — Если ты будешь сексуально доить козу, мне придётся пойти на завод, от нас там сейчас больше пользы.       — Ну уж нет, — покачал головой Тэхён. — Лучше завод, чем мытьё полов.       — И коза, и завод? — выгнул бровь Чонгук. — Тогда мне придётся заниматься домом и готовить.       — Из нас выйдет прекрасная традиционно-нетрадиционная семья, vita mea, что теперь переводится как моя женушка.       Чонгук ущипнул Тэхёна через рубашку под ребром, и тот с недовольным звуком брыкнулся.       Он не стал отрицать, что подобные фантазии были весьма приятны. В тишине и спокойствии они оба могли помечтать о том, что могли бы стать фермерами или простыми рабочими завода, забывая о трудностях такой жизни. Они бы жили в маленьком доме, имели небольшое хозяйство и каждый вечер радовались бы компании друг друга, читая вместе книги или смотря телевизор, который купили на свои собственные накопленные деньги. Эти мечты и даже мысли можно назвать настоящей утопией.       На самом же деле, в самом идеальном сценарии их жизни Чонгук навсегда остался бы простым любовником Тэхёна, который сейчас является учителем его сестёр, а со временем стал бы учителем его детей. Только на таких условиях они смогли бы быть вместе не просто пару лет, но даже несколько десятилетий. Чонгук об этом думал не впервые, но именно сегодня его сердце особенно больно кольнуло. Пожалуй, он согласен на такую судьбу, но не может контролировать свои чувства — ему становится неприятно.       Сама мысль, что любимого человека придётся с кем-то делить, чужда и некомфортна. Как жаль, что нельзя запереться в своих фантазиях, и реальность этого мира всё время будет помехой.       Даже если они сбегут из своих домов, устроятся на заводе или купят маленький домик, чтобы вести хозяйство, им всё равно придётся прятаться, скрывать свои отношения от всех и бояться осуждения. За последнее время Чонгук хорошо узнал, насколько жестокими бывают люди. В лучшем случае их дом сожгут, а в худшем — их сожгут вместе с домом.       Тэхён поднялся с матраса и начал ходить от одной стены к другой, потягиваясь. Несколько одеял оказались на полу, по телу Чонгука пробежали неприятные мурашки — без Тэхёна рядом стало прохладно. Он поднялся на ноги и начал складывать одеяла на матрас.       Ким подошёл к лежащему на полу журналу, посмотрел на него несколько секунд и поднял, после чего положил на место, предпочитая не комментировать то, что Чонгук читал его содержимое. Сам Чон сдерживал себя из последних сил, чтобы в очередной раз не начать разговор о том, что все подпольные журналы надо уничтожить и не подвергать себя опасности. Сегодня он не хочет об этом говорить и не будет.       Они решили не задерживаться в домике. К резиденции шли быстро, обмениваясь рассказами о том, как прошли последние три дня. Ничего нового узнать не удалось, а Тэхён снова воспользовался возможностью пожаловаться на ужасный характер своей младшей сестры. Чона даже немного умиляла такая эмоциональность, хоть и была она совсем не доброй. Возможно, дело в том, что сам он к Ханыль никаких тёплых чувств не питал.       Около ворот с большой корзиной фруктов в руках стоял Минхао. Он предложил нарезать Тэхёну и Чонгуку немного яблок, персиков, апельсинов и груш, но Ким отрицательно покачал головой, попросив приготовить рис с овощами и мясом. Чон пожелал самгетан — суп, приготовленный из молодой курицы с рисом, чесноком, женьшенем и финиками.       Пришлось подождать, и хотя от голода и Чонгук, и Тэхён стали нервными, время, проведённое в комнате последнего, проходило хорошо. Они продолжали разговаривать, изящно маневрируя между болезненными темами, чтобы избежать споров.       — Сегодня подозрительно спокойно, — выдохнул Тэхён, положив руку под голову.       Чонгук сидел на полу рядом с постелью. Хоть никого и не было, он всё равно опасался, что тот же дворецкий может зайти без стука и увидеть неуместную близость.       — Всё возвращается на свои места, — ответил Чонгук. — Спокойствие вернулось в Пёнхан.       Тэхён улыбнулся и повернул голову к Чону.       — Надеюсь, что так. Хочешь, завтра, после того как мы вернёмся из церкви, я поругаюсь с Ханыль и выкраду тебя на прогулку к озеру? Можем поесть фруктов, например.       — Только если это не повлечёт последствий.       — Ах, последствия, — он шумно вздохнул и закатил глаза. — Думаю, они будут незначительны.       — Я проведу урок с Ханыль, а потом пойдём к озеру, — утвердительно сказал Чонгук.       — Я или она? — с детской ревностью моментально отозвался Тэхён.       — Серьёзно? — усмехнулся Чонгук в ответ.       — Найти бы ей скорее мужа, пусть уезжает в чужой дом, — ворчал Ким. — Жаль, возраст не позволяет.       — Всё не так плохо. Ханыль действительно юна, и в силу своих лет она...       — Дура, — перебил Чонгука Тэхён. — Упрямая, эгоистичная, себялюбивая и невежественная. Возраст это не исправит, как и учителя. Родители могли остановиться на Исыль или на Тухи.       — К слову о Тухи. Я совсем её не вижу, она вообще в Пёнхане?       Тэхён рассмеялся и пару раз кивнул.       — Это нормально. Я вижу её только когда мы едим вместе, но в последнее время она пропускала даже ужины. С Тухи мы были близки только до её восьми лет, а потом я часто забывал, что она живёт с нами. Она предпочитает сидеть в своей комнате, и никто толком не знает, чем она занята. Минхао как-то говорил, что Тухи ест, спит и читает. В конце концов, она имеет право быть ленивой, раз родилась в богатой семье.       — А когда её свадьба? — поинтересовался Чонгук.       — Через год, а то и больше, — пожал плечами Тэхён. — Её комната за стенкой, можешь заглянуть к ней и узнать всё, что интересно. Мы с ней по взаимному согласию скорее соседи по дому, чем брат и сестра.       Чонгука такой ответ мало удивил. Он всегда знал, что в их семье отношения неважные. Более удивительным был факт редкого общения Тэхёна с Исыль, а не игнорирования существования Тухи.       Через пару минут Минхао постучал в дверь и сообщил, что поздний завтрак, перетекавший в обед, готов. Ели они в комнате для чаепитий, потому что гостиная и столовая были заняты из-за занятий сестёр Тэхёна. Закончив, Чон передал через дворецкого благодарность повару, после чего вместе с Кимом отправился на встречу в церковь.       Он морально готовил себя к встрече с отцом, прекрасно зная, что в любом случае увидит его в церкви, в которой с каждым днём всё меньше святости. Возможно, дело в компании Тэхёна, а возможно, всё из-за размышлений, но к нужному месту они подошли быстрее, чем хотелось бы.       Недалеко от здания стояли Хансоль и Джэёп. Последний наступал на своего друга, сердито указывая на него рукой. Казалось, что он кричит на Хансоля, но крика не было слышно. Чонгук замер на мгновение, засмотревшись на этих двоих, но его окликнул Тэхён, и они оба поднялись по ступеням к дверям церкви.       Внутри находилось семь человек, и в основном это были женщины, исключая одного ребёнка. Каждая прихожанка сидела на лавке с Библией на коленях и молилась, в то время как Донгхо вытирал подоконники от пыли. Личная комната Ли Джоно была с другой стороны от той, что выделили отцу, и Тэхён без лишних замедлений пошёл к ней.       Без стука Ким открыл дверь.       — Мы не можем позволить... — послышался голос отца, которого прервал непрошеный гость.       Тэхён прошёл внутрь, следом зашёл Чонгук. Он был здесь впервые, поэтому невольно начал осматривать всё вокруг.       Каждую вещь в этой комнате можно было бы описать словом "скромность". Стены покрашены в светло-бежевый цвет, что контрастировало с прочими помещениями. Над дверью висел крест, и от руки чёрной краской было написано короткое: "Я Господь, Бог твой". В углу стояла кровать, заправленная серым покрывалом, а на ней лежала белая подушка с Библией — не той, которой пользовался господин Ли на служениях, а другой, более старой. Постель была отделена от рабочего места ширмой.       Стол стоял у окна, подоконник которого был заставлен книгами. Стул едва касался подоконника; на нём сидел Ли Джоно, сложивший руки на раскрытой тетради и смотревший на вошедших. Стол был завален книгами, учебниками латыни и иностранными рукописями, переведёнными на корейский и когда-то подаренными семьёй Ким церкви. Рядом со столом, опершись на него обеими руками, стоял отец Чонгука, голова которого всё ещё была повернута к господину Ли.       На стене висели два портрета: президента и папы Римского, а между ними — полка с тремя вазами, в которых хранились завядшие цветы.       — Господин Ли, — первым заговорил Тэхён. — Я пришёл за исправленной речью.       Ли Джоно посмотрел на Чонгука, провёл языком по нижней губе и вернул взгляд к Тэхёну.       — Подождите за дверью, господин Ким, — тихо сказал он. — Я почти закончил.       — Сколько мне ждать?       — Менее двадцати минут.       Тэхён кивнул и развернулся на пятках, оказавшись лицом к лицу с Чонгуком, который поспешил выйти из комнаты. Ким закрыл дверь и прошёл к первой лавочке, чтобы сесть на неё. Рядом устроился Чонгук, заключив про себя, что встреча с отцом прошла лучше, чем он ожидал, — она была идеальной по всем меркам.       Повернув голову к дальнему окну, Чон заметил уходящего вдаль Хансоля, а затем его внимание привлёк звук открывающейся двери — это был Джэёп. Увидев Чонгука и Тэхёна, чьё выражение лица оставалось равнодушным, Кан изменился в лице. Он сел на одну из лавок и, сложив руки в молитвенном жесте, опустил голову. Чонгук, конечно, не мог утверждать, но почему-то был уверен, что за этим жестом не последовала молитва.       — Думаешь, Джэёп действительно скорбит по сестре? — прошептал Чонгук.       — Возможно, в первые дни, — также тихо ответил Тэхён.       — Кажется, что раньше он вёл себя иначе.       — Как и мы все, — парировал Тэхён. — Такие события меняют людей.       — Да, ты прав, — кивнул Чон. — Кажется, моя паранойя прогрессирует.       — Тебе нужен отдых.       — Не сказал бы, что я тружусь в поте лица.       — Тем не менее, попробуй выспаться завтра.       — Сегодня тоже наступит ночь, — сообщил Чонгук, легко улыбнувшись.       — Да, и, подобно тени, я проберусь в твою комнату, — посмотрев на внезапно покрасневшего Чона, ответил Тэхён. — О чём таком думаешь?       Чонгук, по правде говоря, ни о чём не думал — просто эти слова сами по себе смутили его.       Ответить Чону не дал вышедший Ли Джоно, но без отца. Тэхён поднялся, сделал пару шагов вперёд и принял из рук господина Ли лист бумаги. Лицо пастыря выражало неуверенность и даже смятение, словно он сомневался, стоит ли отдавать Тэхёну то, что написал. Заметив на себе взгляд Чонгука, Ли нейтрально улыбнулся, но глаза его всё ещё выражали сомнение.       — До завтра, — сказал Ли Джоно, а затем ушёл, скрывшись в своём убежище.       Тэхён быстро пробежался глазами по строкам, его брови недобро нахмурились. Он потерянно посмотрел на Чонгука и коснулся языком уголка губ, задумавшись о чём-то.       — Что там написано? — спросил Чон, поднимаясь.       — Пойдём отсюда, — ответил Тэхён.       Ким быстро дошёл до дверей и покинул церковь, Чонгук отставал всего на пару шагов. Они отошли подальше, туда, где не должно было быть людей, и лишь тогда Тэхён отдал Чону свою завтрашнюю речь.

Первое Коринфянам 5:13: «Итак, извергните нечестивого человека среди вас.» Так говорит Господь наш.

Бог желает избавить нас от всякого зла, видимого и невидимого. Он очищает наши души от греха кровью Сына Своего, Иисуса Христа, распятого за каждого из нас. Однако что может сделать Бог, если человек выбирает зло самостоятельно? Возможно ли спасти душу против её воли? Нет, братья и сёстры, это невозможно. Возможно ли погубить душу? Да! Каждый человек, игнорирующий грешника, оставляет в общине болезнь, которая медленно поражает каждого члена церкви.

«Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы», — так сказано в Библии. Это истина, которую грешно упускать из виду.

Мы живём в мире, где властвует дьявол. Он обитает в душах тех, кто отвернулся от Отца, кто проклинает Его паству. Его последователи несут с собой тяжесть тысячи грехов, они ступают по нашей земле, оскверняя всё, к чему прикасаются, и каждого, с кем заговорят. В книге Притч сказано: «Не ходи по стезям нечестивых, не следуй по пути злых.»

Грех одного может заразить многих. Наша святая обязанность — устранять любую угрозу, которая может привести к духовному падению и ослабить нашу связь с Господом в это ужасное для каждого из нас время.

Семьи, погружённые во грех, семьи, молящиеся другому Богу, отвергая нашего Спасителя, должны искать путь к искуплению в одиночестве, подобно страдающим от проказы, ибо в этом их земное наказание! Господь призывал нас быть едиными, так станем же мы неприступной крепостью и укрепимся в своей вере. Спасение даровано, но слепцы, лишающие себя зрения своими же руками, способны потерять его. Не позволяйте дьяволу наставить вас на грешный путь.

Ищите силу в Господе, братья и сёстры, Он сохранит нас!

Аминь.

      — Что это такое? — спросил Чон, посмотрев на Тэхёна.       — Это охота на ведьм, — ответил Тэхён.       Чонгук вернулся к тексту. Он прочитал его несколько раз, и с каждым разом становилось всё жутче. Это не просто текст, написанный Ли Джоно под диктовку Чон Чонхо, это оружие против семьи Чхве, и страшило больше не содержание, а то, что в эти слова поверят.