Journalist 274: Echos der Zeit

2024 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Пробуждение было тяжёлым, как и ночь. Хосок всё время ворочался, даже не думая о Тэхёне, он не мог заглушить в своей голове шум сменяющихся мыслей, которые цеплялись за отдельные слова и строили вокруг них целые картины из скрытых смыслов и возможных значений.       Он повернулся на другой бок, скинул с себя лёгкое одеяло и продолжил лежать, глядя в стену. Подниматься он не торопился, хотелось бы оставаться в кровати до тех пор, пока не получится как следует отдохнуть, только вот так нельзя — вместо него работать никто не будет.       Хосок сел на постель, потянулся, разводя руки в стороны и зевнув. Он взлохматил волосы, потёр пальцами глаза, а затем потянулся к телефону, который лежал под подушкой. Разблокировав смартфон, Чон первым делом увидел статью, которую читал, пока глаза не начали слезиться от боли.       «Почему люди убивают?» — прочитал он про себя.       Действительно, почему? Сколько бы статей он ни прочитал, по-настоящему понять никогда не получится. Конечно, можно было сказать, что это из-за тяжёлого детства или потому, что хотят чувствовать себя сильнее, отбирая человеческую жизнь, но этот вопрос воспринимался Хосоком намного глубже. Почему они убивали, ведь убийство одного человека другим — аномалия, которая противоречит всем базовым настройкам человеческой психики? Многие люди, даже пережив насилие, не становились убийцами, а некоторые, даже в условиях идеальной семьи и жизни, были извергами. Где та грань сознания, после пересечения которой убийство казалось нормой?       Хосок зажмурился и, не прикасаясь к лицу, провёл рукой от подбородка к самой макушке, после чего завёл ладонь за голову и, будто бы схватив мысль, сделал движение, напоминающее то, которое люди обычно делали, чтобы отряхнуть руки от воды. Это редко помогало, но Чон ещё с университета делал подобное, чтобы избавиться от нежелательных размышлений, которые заставляли тратить на себя час, а то и больше. Сейчас было совсем не время пялиться в пустоту, пытаясь понять психически больных людей.       Свернув страницу со статьёй, он проверил социальные сети. Иджоу прочитала и не ответила, а это значило, что попытка потерпела поражение. Возможно, он постарается ещё раз, но нужно было немного выждать, ведь надежда на то, что ответ придёт, всё ещё присутствовала тенью от свечи, которая горела в честь поражения.       Сегодня следовало сосредоточиться на трёх людях: Мин Юнги, у которого больше не было привилегии не участвовать в расследовании Хосока, Чхве Донгхо, брат Сонбина, которого убили пятьдесят лет назад, и Джин. Более важным, конечно же, был первый — человек, знавший очень много, имевший ответы на большинство вопросов и совершенно не доверявший Хосоку. Если вчера мысль сблизиться с ним ради информации только закралась, то сейчас он твёрдо намеревался это сделать, а если не получится подобраться к сердцу этого мудака, придётся, сдирая с себя кожу, убеждать его, что статья не будет порочить честь семьи Ким. Мин Юнги был важнее, чем хотелось признавать, ценнее, чем Хосок имел наглость рассчитывать.       Когда Хосок только приехал в Пёнхан, была уверенность, что он справится и без наследника богатенькой семьи. Сейчас же всё сводилось к тому, что каждый в этом Богом забытом месте, за исключением психбольного, молчал. Они это делали не из-за того, что любили Ким Тэхёна, просто логика «лучше прошлому оставаться в прошлом» была слишком заразительна, аж тошнило.       Однако перед тем как убеждать Мина в невиновности его родственничка, нужно было убедить себя хотя бы на шестьдесят процентов, чтобы не звучать фальшиво, ведь не только Хосок мог отличить откровенную ложь от частичной правды.       Чон набрал номер Намджуна, включил громкую связь и кинул телефон на подушку, которую подвинул ближе к своей ноге.       — Я занят, — первым делом сказал Джун, ответив на звонок.       — Мне нужна консультация, — ответил Хосок, потянувшись к блокноту.       — Надеюсь, не моя.       — Найдётся психолог или профайлер?       — Профайлер? — хохотнул Намджун. — Мы в сериале, и каждое моё дело — убийца, которого пиздец как сложно поймать, а не обычная блоха, не думающая даже о том, что телефон отследить можно. На кой чёрт тебе профайлер?       — Окей-окей, психолог? — кивая и кривясь от неважного настроения друга, спросил Хосок.       — Ты же в курсе, что я могу к ней обратиться, только если у меня с головой проблемы, а на чужие это не распространяется?       — Слышишь ты, генератор вопросов, сам сказал, что занят, поэтому стань котом из Шрека и скажи ей: "Пожалуйста", — цыкнув, ответил Хосок.       — Зачем тебе психолог? — кинув, скорее всего, ручку на стол, в очередной раз спросил Намджун. Чон услышал, как тот откинулся на спинку скрипучего кресла. — Говори, я тебя проконсультирую.       — Тэхён гей, — сказал Хосок.       — Отыскал в нём родственную душу после этого факта?       — Конечно, вот теперь хочу начать убивать. Знаешь, кто первый в моём списке Арьи Старк? — Наигранно поинтересовался Хосок. — Ты.       — Знать бы ещё, кто это, — выдохнул Джун. — Так что ты хочешь узнать? Насколько нормально, что он убивал девушек?       — Да.       — Ну, если рассматривать вопрос с учётом того, что убийства происходили из-за сексуальных мотивов, то, естественно, это странно. Было бы намного логичнее убивать парней, — будничным тоном сказал Намджун. — Но мы ведь должны рассматривать не только этот мотив. Есть другие категории мотивов, к примеру, месть либо же — он громко вздохнул, а потом продолжил: — хотел почувствовать власть. Кто-то убивает из-за миссионерских мотивов, другие имеют психологические проблемы. Конечно, нужно ещё учитывать возможную социальную ненависть. Он мог презирать бедных и убивать их, потому что считал, что имеет на это право. В общем, сексуальная ориентация имеет значение, но не всегда, понимаешь?       — Да, в принципе, как я и думал...       — Ещё нужно учитывать, что, по крайней мере, я не знаю про других жертв. Очень сложно что-то говорить, не имея картинки перед глазами. Даже поза жертвы может многое сказать про убийцу. Тебе нужно больше контекста его жизни: семья, отношения с людьми, был ли партнёр, проявлял ли он жестокость к животным. Возможно, мать его не любила так же, как дочерей, и из-за этого он хотел убивать девушек, которые ему чем-то напоминали её. Даже религия могла подбить его на убийства. Если ты надеялся услышать, что ориентация многое меняет, то нет, извини.       — Получается, это бесполезно, — выдохнул Хосок.       — Ну, я бы не сказал, что совсем бесполезно, — задумчиво ответил Намджун. — На пятьдесят процентов можешь быть уверен, что это не он, но лучше оставайся на другой стороне. Если узнаешь что-то ещё, я смогу изменить процентное соотношение.       — Пятьдесят на пятьдесят — это мало, Джун, — ответил Хосок. — Расспрошу, кого смогу про этого Тэхёна, может, что полезное узнаю. Нужно ещё зайти в церковь, ты что-то узнал про Чхве Донгхо?       — Он служитель церкви, всё, что я могу узнать без ордера, — сказал Намджун. — Ну ты, в общем, держи мои слова в голове. Когда будешь узнавать что-то новое, твои мысли могут прийти к тому, что у Тэхёна не было мотива или что-то ещё.       — Уверен, что не хочешь приехать? — в очередной раз попробовал Чон. — Если узнают, что ты представитель власти, врать побоятся.       — Я сейчас зашиваюсь, а за использование служебного положения вне служебного времени на меня могут в суд подать. К тому же это твоя статья.       — Дело ведь не в том, что я работать не хочу, просто помощники пригодятся. Я информацию на прошлые статьи тоже не сам собирал, но про предыдущие дела хоть что-то полезное было. Чувствую, будто тяну за разные ниточки одного огромного клубка, который из-за этого только запутывается.       — Тебе будет полезнее кто-то из местных, а не я, — сказал Намджун, и Хосок кивнул, не говоря ни слова. — Всё, пока, друг, я занят.       Намджун завершил звонок. Хосок, набрав воздуха в лёгкие, поднялся. Он оделся, расчесался и, взяв блокнот в руки, покинул комнату.       Чувствовалось, что Чон впустую тратил время в этом месте. Он узнавал только обрывки информации, которые без общей картины казались ужасно бессмысленными. Прошло не так много времени с момента приезда Хосока в Пёнхан, но это место уже вытянуло из него все соки.       — Ich wünschte, ich hätte mich für etwas anderes entschieden, — прошептал себе под нос Чон.       Он спустился по лестнице на первый этаж, затем пошёл на кухню, где, как обычно, уже сидел дворецкий. На Пак Чимина даже смотреть не хотелось — как оказалось, задеть Хосока не так уж и сложно. Но поздороваться нужно было, это соответствует правилам приличия.       — Guten Morgen, Schatz, — с улыбкой и самым приветственным тоном сказал Хосок. Не дождавшись ответа, он достал щетку и продолжил уже с немного стереотипным немецким акцентом, когда каждое слово звучало как оскорбление: — Natürlich brauchst du nicht zu antworten. Ich verstehe das. Nicht jedem sind Manieren beigebracht worden. Jetzt verstehe ich, warum du und dein Vater hier nicht beliebt seid, Schatz.       Удивительно, Хосок редко испытывал такое яркое отторжение к людям, как к Чимину. Хотя он и не славился терпением, но быстро отходил от эмоций и старался вести себя прилично. Но этот человек... с Паком мог посоревноваться разве что Феликс, надоедливый сосед из Германии, который вечно копался в его мусоре и сообщал владельцу квартиры, что Хосок не всегда сортировал его.       Чон чувствовал себя подростком, который хотел показать в школе, что он умнее всех. Тем не менее с этого дня с Чимином он собирался говорить на немецком, чтобы тому было неловко, чтобы он не понимал, о чём тот говорил.       — Я не понимаю, что вы хотите сказать, — ответил ему Чимин.       Хосок чистил зубы, продолжая улыбаться своей немецкой улыбочкой, которую тренировал не один месяц. Закончив утреннюю рутину в виде чистки зубов, он наконец ответил:       — Darum geht es ja, Schatz. Du musst nicht verstehen, was ich sage, — он подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза дворецкому и подмигнул. — Ich kann dich nicht von hier rauswerfen, ich muss dich jeden Tag sehen, und ich werde dich mit meinem Deutsch nerven, bis du anfängst, es zu lernen, um sicherzustellen, dass ich dich nicht beleidige!       — Очень по-детски с вашей стороны.       — Wir sind alle ein bisschen wie Kinder, — ответил Хосок, после чего вышел из кухни, закрыв за собой дверь.       Он действительно вёл себя по-детски, не как журналист, который работал уже не первый год. Однако, возможно, всё можно было оправдать тем, что это было одно из немногих дел, которые он не мог контролировать, а потому язык, на котором Хосок разговаривал, был единственной сферой, которую можно было держать под контролем и управлять ею по своему желанию. Он ругал себя за такое поведение, но ничего не мог с этим поделать, да и не особо хотел.       Заметив движение, Чон повернул голову в сторону и увидел, как Мин Юнги, снова одетый в спортивный костюм, прошёл мимо поворота в коридор, ведущий через кухню в комнату для чаепитий, направляясь в гостиную. Хосок, недолго думая, направился следом за ним. Когда он оказался в нужном помещении, Юнги уже сидел на диване с телефоном в руках и открытым ноутбуком на коленях. Он что-то писал на телефоне, возможно, сообщение, судя по выражению лица, весьма важное и волнующее.       Мин Юнги повернул голову к незваному гостю, который прислонился спиной к стене, внимательно посмотрел на него своим неизменно безэмоциональным взглядом, а затем вернулся к телефону. Присутствие посторонних раздражало его не так сильно, как Хосока, видимо, он привык работать в окружении других людей, поэтому не торопился интересоваться целью визита. Чону даже казалось, что Мину совершенно безразлична эта цель, что недалеко от правды.       — Возвращаясь к вчерашнему разговору, — сказал Хосок, всё ещё не наблюдая никакой реакции. Юнги начал печатать на ноутбуке. — Меня заинтересовал выбор ваших слов. Ким Тэхён тоже был геем. Это либо своеобразный каминг-аут, — он всего на мгновение ослабил контроль над эмоциями, и глаза, бегавшие по строкам на экране ноутбука, остановились. Для Хосока это было возможным подтверждением предположения. — Либо это было адресовано мне, потому что господин Мин следил за мной и слышал, о чём я говорил с родителями. Я теряюсь в догадках, ведь всего одно слово может нести угрозу в мою сторону.       Юнги молчал, а Хосок ждал реакции, даже не собираясь уходить.       — Вы осознаёте последствия в наши дни, — наконец-то проговорил Юнги, посмотрев на Чона. — Представьте, что было пятьдесят лет назад с такими людьми.       — С такими, как я, или с такими, как мы?       — Я не стану выносить это за пределы комнаты и от вас жду того же. Для нас обоих это будет иметь плачевные последствия.       — Его предпочтения не отменяют того, что он мог убивать, — сказал Хосок, сложив руки на груди.       — Да, но если об этом кто-то узнал... — ответил Юнги, отвёл взгляд и снова сосредоточился на ноутбуке. — Лучше иметь в роду убийцу, чем...       — Мне нельзя использовать этот факт в статье, потому что ваша семья, как минимум, подаст на меня в суд за клевету. Без возможности выяснить другие факты его жизни не получится и оправдать. Если ты уверен в том, что это не Тэхён хотя бы на шестьдесят процентов, хватит обвинять меня в том, что я пытаюсь опорочить честь твоей семьи, и просто пойди на контакт. Если поможешь, я уеду намного быстрее и перестану мельтешить перед глазами, раздражая и тебя, и себя.       — Сорок процентов слишком много, — ответил Юнги.       Хосок тяжело выдохнул. Ощущая эту невидимую связь между ним и Юнги после этого разговора, он понимал, что её можно было использовать, и пытался это сделать, но Мин слишком печётся о чести своей семьи. Хосок мог его понять и не мог одновременно. Он знал, что Юнги тоже интересно узнать, что было пятьдесят лет назад, иначе зачем он пытался узнать больше про Тэхёна?       Хосок понимал, что ему придётся поставить на кон нечто настолько же ценное, как и репутация семьи Мин, — свою карьеру. Впрочем, терять было нечего, если продолжить работу, дальнейшая карьера в любом случае будет под вопросом. В данном случае выбор — лишь иллюзия, решать будет не он. Чон взглянул на Юнги и сказал:       — Если в моей статье будет хоть слово неправды, можешь использовать компромат, который получил на меня, а потом подать в суд и разорить на адвокатах. — Хосок позволил себе мысль о том, что, возможно, сможет выиграть суд. — Я не хочу нарушать закон, поэтому мне нужна твоя помощь. Как бы мерзко это ни звучало, ты самый полезный в этой убогой деревне, хоть и не жил в те времена.       — Я думал, что вам гордость не позволит просить помощи.       — Моя работа заключается во взаимодействии с другими людьми, — хмыкнул Хосок. — Каждый в Пёнхане что-то скрывает, даже твой дворецкий. А когда у всей деревни есть общая тайна, мои способности теряют свою ценность. Когда каждый воспринимает меня как врага по умолчанию, остаётся лишь обратиться к тому, кто сможет запугать этих людей, а это ты. Не скажу, что сам я ничего не узнал; возможно, я знаю то, чего не знаешь ты, но целостной картины перед глазами нет. Почему бы нам не помочь друг другу, господин Мин Юнги?       Ответом была задумчивая тишина. Хосок смотрел на своего собеседника выжидающе, но, не дождавшись ответа, добавил:       — Дайте ответ вечером, когда мы вновь разделим ужин, — Чон улыбнулся, не приглашая на совместную трапезу, а ставя перед фактом.       — Возможно, вечером вы определитесь, общаемся ли мы на «вы» или на «ты», — ответил Юнги, не принимая и не отказываясь от ужина.       — Разве подобное не придаёт некий шарм нашему общению? — Хосок отстранился от стены и, уже собираясь выйти из гостиной, внезапно сказал: — К слову, мы можем помочь друг другу во всех смыслах. Ich habe einen Leberfleck auf meiner Pobacke, das wird sehr nützlich für Ihren Kompromat über mich sein.       Юнги проигнорировал эти слова, вернувшись к своим важным делам. Хосок же и не рассчитывал получить ответ; важно было лишь то, что его услышали. 1974       Минхао спустился по лестнице и направился в гостиную, следуя за одной из служанок, которая с подносом в руках шла на несколько шагов впереди. Он нагнал её, помог открыть дверь и пропустил внутрь первой.       Служанка поставила поднос на столик перед господином Тэхёном, который сидел на диване с книгой в руках, закинув ногу на ногу. Напротив непоколебимой стеной стоял господин Чон Чонхо, прожигающий взглядом друга своего сына.       Господин Тэхён закрыл книгу, вложив карандаш между страницами, и посмотрел на Минхао стеклянными глазами, продолжая держать книгу в руках. Следователь, в свою очередь, не отрывал взгляда от господина Кима.       Служанка оставила на столике чашку чая и блюдце со сладостями, после чего вышла из гостиной, и только тогда Минхао заговорил, обращаясь к Чон Чонхо.       — Господин Ким просил передать, что не считает вашу личную встречу целесообразной. Всю информацию, касающуюся вас, вам уже сообщили.       — Не считает нашу встречу целесообразной? — вспыхнул Чон. — Этот человек потакает моему отпрыску и позорит мою фамилию! Как я буду смотреть в глаза соседям?!       Господин Тэхён кинул книгу на столик, и чай пролился на блюдце под чашкой. Минхао инстинктивно перевёл взгляд и увидел на лице Тэхёна ухмылку.       — Беспокойтесь лучше о том, как вы будете смотреть в глаза соседям, когда все узнают, что Сонбин не был убийцей, — спокойно сказал господин Ким.       Минхао распахнул глаза от удивления, его взгляд метался от одного человека к другому. Реакция следователя лишь подтверждала правоту господина Тэхёна. Подобные обвинения были весьма серьёзны и могли иметь последствия не только для господина Чонхо, но и для его сына.        Реакция Чон Чонхо служила ярким подтверждением правоты господина Кима.        — Что ты только что сказал? — со злобной гримасой спросил Чонхо.       — Станете отрицать?       — Совсем страха лишился, раз разбрасываться подобными обвинениями решил?       — Через страх познаётся мужество, — ответил ему господин Тэхён. — Но ваш страх — клетка. Отрекитесь от Чонгука и забудьте дорогу в этот дом. Мой отец более не нуждается в ваших советах и помощи. Если она и потребуется, вы придёте лишь после того, как вас позовут, как и положено служителю закона. Вы доставили достаточно неудобств.       — Да как ты смеешь?! — покраснев от гнева, прогремел Чон Чонхо и, обогнув столик, схватил в порыве ярости господина Тэхёна за ворот белой рубашки, дёрнув на себя.       Минхао кинулся к следователю, схватил его за одежду и уже собирался оттаскивать его от Кима, но удара и шумной перепалки не последовало. Все трое замерли на месте. Чужой шёпот казался громче крика, и дворецкий заметил, как на коже Чона выступил холодный пот.       — Бей и посмотрим, что будет дальше, — прошептал господин Тэхён. — Тебе не по чину ко мне даже прикасаться. Разорю судами, работы больше не увидишь, как и своего носа. А если посчитаю, что этого мало, пущу слух, что ты выступал против президента и критиковал его решения. Как думаешь, сколько времени понадобится для смены погонов на тюремную робу? Или тебе больше казнь по душе? — Он смотрел на следователя, не моргая, а голос даже не дрогнул. — Убери от меня свои руки, — процедил господин Ким, после чего Чонхо отшатнулся, оттолкнув от себя Минхао.       Господин Тэхён поднялся, поправил рубашку и пиджак, после чего оглядел Чонхо с ног до головы и провёл языком по ранке на нижней губе.       — Вы можете быть свободны, господин Чон, — сказал он.       Следователь смотрел на господина Тэхёна потрясённо. Он не сразу среагировал на слова, но когда их смысл наконец дошёл, растерянно поклонился и направился к выходу из гостиной. Минхао находился не в меньшем шоке, глядя на господина Кима; он видел перед собой старшего, а не младшего. В Ким Тэхёне говорил его отец, и от этого становилось жутко.       Когда дверь за следователем закрылась, господин Тэхён обессиленно опустился на диван и громко вздохнул, сжимая рукой собственное колено.       — С вами всё в порядке? — осторожно спросил Минхао.       — Такое ощущение, что сердце вот-вот из груди выпрыгнет, — признался господин Тэхён в ответ.       — Воды? — поинтересовался дворецкий, но господин Тэхён отрицательно качнул головой.       Ощущая неловкость из-за недавних событий, Минхао отшагнул и уже собирался уходить, но в последний момент всё же решил высказаться касательно ситуации, о которой даже думать было стыдно.       — Могли бы мы поговорить? — спросил он.       — О чём? — вопросом на вопрос.       — Касательно произошедшего вчера, я...       — Не ты первый, — перебив дворецкого, сказал господин Тэхён, поднимаясь на ноги. — Но ты станешь последним. Я всё понимаю и не держу зла, забудь об этом и о том, что только что слышал.       Господин Тэхён успокаивающе коснулся плеча Минхао, после чего покинул гостиную, оставив нетронутый чай и книгу на столе.       Минхао тоже ненадолго задержался в гостиной. Он убрал книгу, которую читал господин Тэхён, отнёс чай и сладости на кухню и отправился к старшему господину Киму, чтобы сообщить, что Чон Чонхо покинул их дом и оскорбил его сына. 2024       Закинув ноги на стол, Юнги смотрел в потолок, откинувшись на кресле. Он вслушивался в тиканье часов, стоявших на столе, за которым, по словам Чимина, когда-то работал Ким Джэюн. Все его документы и записи хранились в другом кабинете. Сейчас у Юнги не было желания прикасаться к ним — сначала нужно было решить вопрос с журналистом.       На столе лежал телефон, окружённый документами и прочими бумагами, которые принадлежали новому хозяину резиденции. Однако живым в этом кабинете выглядело лишь рабочее место; всё остальное, хоть и не покрылось пылью, но казалось давно заброшенным. Впрочем, Юнги так могло лишь казаться.       Начала болеть голова, это место утомляло больше, чем хотелось бы. Вся ситуация, в которой оказался Юнги, до жути раздражала: угораздило его так вляпаться, да ещё и по собственной воле. Единственное, за что он был благодарен журналисту, — это то, что тот помог отвлечься от мыслей о Тэхёне. Теперь всё своё внимание можно было сосредоточить на юридическом затыкании ртов.       Достав из кармана пачку сигарет, Мин открыл её, достал одну и, проведя фильтром вдоль нижней губы, зажал её в уголке рта. Запах расслаблял, желание закурить становилось ещё сильнее, но лучше было воздержаться.       — Простите за ожидание, — внезапно раздался голос Им Джэина, семейного юриста, чей номер уже около получаса набран с телефона Юнги. Он отходил по срочному делу, а Мину спешить было некуда — он ждал, думал и смотрел в потолок.       — Всё в норме, — ответил Юнги, не вынимая сигарету изо рта.       — Возвращаясь к нашему разговору... — спокойным голосом сказал Джэин, а затем охнул, садясь в своё кресло. — Я держу в руках завещание вашей бабушки, и да, она внесла в него пункт про расследование, о котором вы говорите. Мы не намеревались пересекать закон, поэтому воспользуемся лазейками. Наша цель — предотвратить возможные суды и огласку…       — Она ничего не писала про статьи, — перебил юриста Юнги. — Я помню, она говорила, что хочет, чтобы журналист узнал правду, без каких-либо уточнений. Я не мешаю ему узнать правду, но помогать без гарантий...       Юнги шумно выдохнул и закрыл глаза.       — Вы всегда можете рассчитывать на добровольное согласие журналиста, особенно если учитывать тот факт, что про завещание он не знает.       — На что я имею право?       — На соглашение о неразглашении информации и отказе от публикации, о конфиденциальности, о предварительном просмотре, о запрете публикации, о прекращении работы, о возмещении убытков, об использовании информации и о защите личных данных. Будьте готовы к переговорам, но я составлю всё в соответствии с требованиями завещания вашей бабушки. Получите подпись, и проблем возникнуть не должно.       — Приготовьте это всё в двух экземплярах, — зажимая сигарету пальцами, попросил Юнги, после чего открыл глаза. — В издательство Чон Хосока тоже отправим.       — Господин Мин, с издательством возникнет больше проблем.       — Это забота журналиста, а не моя, — резко ответил Мин, повысив голос. — Хочет писать про мою семью — пусть уговаривает своё начальство. Ещё неизвестно, какие последствия могут быть.       — В наилучшем случае для вас, вся страна узнает, что господин Ким не являлся убийцей, и настоящего преступника задержат.       — Мы оба знаем, что всё это замнут, — буркнул Юнги. — Кому сдалось копаться в прошлом, когда и в настоящем — полнейший мрак?       — Учитывая все факты нашего разговора — Чон Хосоку.       — Спасибо за помощь, господин Им, — пытаясь закончить разговор, сказал Юнги, после чего добавил: — Надеюсь, что этим вечером я буду иметь все соглашения на руках.       — Господин Мин, ещё кое-что, — ответил Джэин. — Завтра заканчивался процесс принятия наследства, всё было готово, вы являлись официальным владельцем всего имущества покойной госпожи Ким.       — Замечательно. Борам тоже приняла свою часть наследства?       — Ваша сестра отказалась от своей доли. Впрочем, не думаю, что то, что оставила госпожа Ким госпоже Борам, было для неё ценным. Всё отдали на благотворительность, — с наигранной грустью сказал Им Джэин. — К слову, недавно встречался с господином Паком.       — Он пребывает в добром здравии? — вновь зажав губами сигарету, спросил Юнги.       — Да, как и его прекрасная дочь.       Мин набрал воздуха в лёгкие и сжал зубы на фильтре сигареты настолько сильно, что кусочек упал на язык, а остальная часть оказалась на полу. Он давно не вспоминал Пак Тхэджуна и его дочь Юнам, и ещё столько же не вспоминал бы. Юнги выплюнул кусочек фильтра.       — Давно с ней не виделся, но в моих воспоминаниях она действительно прекрасна.       — В скором времени дела ваших семей перестанут вас разлучать так часто, — пересёк все границы юрист.       — Обязательно вышлю вам приглашение на свадьбу, — сказал Мин. — Господин Им, мне срочно нужно идти.       — Да-да, конечно. Хорошего дня.       — И вам, — ответил Юнги, после чего завершил вызов.       Мин опустил ноги и посмотрел на сигарету, лежавшую на полу. Достав новую из пачки и найдя в одном из карманов зажигалку, он закурил, и сигаретный дым наполнил лёгкие, убивая все мысли о воздержании от курения до конца жизни. 1974       Ким Джэюн смотрел на бумаги в своих руках, затем положил их на край стола с той стороны, где терпеливо стоял Чонгук, ожидая первого слова от хозяина дома.       Господин Ким кинул ручку к Чонгуку. Она покатилась по бумагам и упала к его ногам. Чонгук присел, чтобы поднять её, и, когда их взгляды с отцом Тэхёна вновь встретились, господин Ким уже расслабленно сидел в кресле, осматривая Чонгука, словно товар на прилавке.       Чонгук почувствовал неловкость, провёл языком по нижней губе и, сжав ручку пальцами обеих рук, приблизился к столу, чтобы прочитать то, что написано на самой верхней бумаге. Это был трудовой договор, но изучать его, чувствуя на себе любопытный взгляд человека, с которым раньше никогда не оставался наедине, было стыдно. Этот взгляд прижал Чонгука к стене.       Всё, что рассказывал Тэхён, складывало образ его отца в голове Чонгука. Сейчас он составлял портрет этого человека по-новому. Чонгук считал его глупым человеком и до сих пор так считал. Господин Ким совершенно не разбирался во многих вещах, но это не касалось работы — теперь Чонгук понимал, почему их семья обладала такими деньгами. Даже один взгляд многое рассказал о Ким Джэюне.       Господин Ким склонил голову набок, подперев её рукой. Глаза неотрывно смотрели на Чонгука, и при любой возможности он пытался заглянуть прямо в глаза Чона, который изо всех сил старался этого избежать. Молчание становилось ощутимым грузом, и потому пришлось задать самый глупый вопрос из всех, которые только могли прийти ему в голову.       — Мне нужно это подписать?       Всего на мгновение подняв взгляд, он впервые осознал, насколько Тэхён похож на своего отца, вплоть до взгляда, которым сейчас смотрели на Чонгука. Господин Ким усмехнулся и кратко кивнул.       Чонгук начал перебирать листы, даже не читая их. Он оставил свою подпись в нужных полях трижды, но перед последней заговорил уже господин Джэюн.       — Мой сын готов унижаться ради тебя, — сказал он непонятным для Чонгука тоном. — Ты чувствуешь ответственность?       — Что? — растерянно переспросил Чонгук.       — Он рассказал, что сделал, чтобы ты остался здесь?       — Мы едва успели поговорить этим утром.       — Хочешь узнать? — спросил господин Ким, и Чонгук нервно сглотнул. Он не был уверен, что хочет знать, но всё же кивнул, и наконец-то господин Джэюн отвёл взгляд. — Я воспитал его гордым, привил ему собственное мнение, а его мать лишь усугубила это. В детстве он никогда не опускал взгляд, глядя на меня, не то что ты. Всегда говорил мне, чем недоволен, вплоть до цвета чайного сервиза. Ужасное воспитание — Ынбёль следовало его пороть, особенно после рождения Ханыль, — он устало выдохнул и потер глаз подушечкой среднего пальца. — Когда Ханыль захотела его комнату, Тэхён отказался переезжать, заявив, что это оскорбляет его, как моего наследника. Три дня спал, сидя около двери, отказываясь впускать в свою комнату посторонних. Сказал мне, что если я отдам комнату Ханыль, он возненавидит нас. Упаси тебя Господь от таких детей. Сколько же лет жизни в своих молитвах он у меня отнял... Уверен, он молится своему Богу о моей смерти, — господин Ким опять посмотрел на Чонгука. Он оторвался от спинки кресла, упёрся локтями на стол перед собой и продолжил: — Он ползал на коленях перед нашим дворецким, чтобы я разрешил тебе работать здесь. А потому я спрошу ещё раз: чувствуешь ответственность?       Чонгук не знал, куда себя деть, куда спрятаться. Он стоял как на ладони, и вся смесь эмоций, обрушившаяся на него вместе с монологом господина Кима, отразилась на его лице.       — Чувствую, — ответил Чонгук.       — Что он нашёл такого особенного в тебе? — спросил господин Ким, и когда Чонгук в недоумении открыл рот, его перебили: — Нет, не отвечай, это был риторический вопрос. Ты его первый друг, другие, в его понимании, не достойны даже тёплого взгляда. Из всего сброда выбрал самого… менее жалкого. Каждый может понять его безумное желание оставить тебя подле себя, но запомни кое-что: надумаешь ещё раз использовать моего сына... — он поднялся и обошёл стол, приблизившись к Чонгуку, господин Ким посмотрел на него с жестокостью. — Я сделаю всё возможное, чтобы и ты, и вся твоя семья пожалели о том, что ты вообще встретился с Тэхёном. Не смей заставлять его унижаться ради тебя ещё раз и помни, чем уже обязан каждому из семьи Ким. Понял меня?       — Да, господин Ким, я вас понял, — потупив взгляд, ответил Чонгук, после чего поставил последнюю подпись.       — Гарантирую питание, жильё и зарплату. Спать будешь в гостевой комнате — порадую сына, — с натянутой и до боли фальшивой улыбкой проинформировал господин Ким с таким видом, словно только что никакого разговора между ними не состоялось вовсе. — Учишь Исыль и Ханыль рисованию и верховой езде, занятия с каждой в разные дни. Об успехах в письменной форме через дворецкого сообщать мне. С Тухи даже не думай контактировать, а свободное время можешь проводить с моим сыном, после чего обязательно поделись со мной тем, чем вы занимались. Свободен.       Чонгук не нашёл в себе смелости сказать хоть слово, даже если бы это было прощание. Он поклонился и поспешил покинуть кабинет старшего господина, после чего прижался спиной к закрытой двери и прикрыл руками глаза, чувствуя неконтролируемую дрожь.       — Господин Чон, — окликнул его дворецкий, стоящий перед лестницей. — С вами всё в порядке?       Чонгук быстро взял себя в руки. Он ещё не привык к тому, что в этом доме всегда кто-то следил за любыми действиями и эмоциями. Похоже, теперь придётся подражать Тэхёну, а потому Чонгуку срочно нужно было найти маску, которую он сможет носить как свою настоящую личность.       Чонгук выпрямился и начал спускаться по лестнице. Смотреть на Минхао теперь было сложно — непроизвольно он представлял сцену, о которой говорил господин Ким. Даже осознавая, что у него нет выбора, было ли возможно теперь смотреть на Пака, как прежде? Чонгук чувствовал агрессию и вынужден был контролировать себя, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего или, ещё хуже, ударить дворецкого.       — Всё в полном порядке, — улыбнулся Чонгук, даже не рассчитывая на то, что его эмоциям поверят.       — Госпожа Исыль ждёт вас около конюшни, — ответил Минхао без улыбки, после чего прошёл вперёд по коридору и зашёл в одну из комнат.       Чонгук, в свою очередь, направился на своё первое занятие по верховой езде. Он чувствовал себя неловко, совершенно не представлял, что делать, но старался научиться тому, что мог. Правда, первое занятие прошло только на теории. Киари отказывалась держать на себе Исыль, всё время пыталась сбросить её, и после одной почти удачной попытки они решили отказаться от седлания кобылы. Если со временем лошадь не начнёт возить других всадников, придётся пробовать оседлать Киари в присутствии Тэхёна.       От варианта оседлать Бадд Чонгук отказался сразу. Он был слишком строптивым и мог лягнуть даже Тэхёна, который крутился рядом с ним не один месяц, что уж говорить про совершенно посторонних людей.       Исыль была приятной и стеснительной девушкой; она краснела даже от лёгких прикосновений, что невероятно заботило Чонгука, потому что ещё одну влюблённую дочь семьи Ким он точно не переживёт.       Под конец занятия к конюшне пришёл Тэхён в компании неизвестного Чонгуку парня. Ким коснулся морды Киари, и она немного успокоилась, хоть и продолжала фыркать, топчась на месте и пытаясь всячески отстраниться от Исыль и Чонгука. Она ткнулась мордой в грудь Тэхёна, тот почесал её и несколько раз хлопнул по шее, после чего, не поворачивая головы, обратился к Чонгуку.       — Как проходит?       — Она капризничает, — искренне сказал Чонгук. — Меня тоже больше не подпускает.       — Нужна помощь?       — Конечно, — подала голос Исыль. — Брат, почему она нас с сёстрами так не любит? Это нужно исправить.       — Она вас не знает, — фыркнул Тэхён, посмотрев на сестру. — Сколько раз я предлагал тебе прийти и провести с ней время? Вышивка, вот и всё, что тебе тогда было интересно.       — Я бы и не была тут, но отец... — опустив голову, ответила Исыль.       — На следующее занятие позови меня, — коснувшись плеча Исыль, сказал Тэхён.       — А как насчёт другой сестры? — спросил Чонгук, и Тэхён посмотрел на него.       Его взгляд походил на отцовский, это вызвало мурашки. Чонгук отступил на шаг, сглотнул и демонстративно опустил взгляд, что не осталось незамеченным.       — Не пришёл, даже если бы убилась, — ответил Тэхён. — Лошадь жалко, поэтому помогу.       — Две лошади в конюшне, и ни одна не признаёт других всадников, — проворчала Исыль, но Тэхён не ответил, продолжая смотреть на Чонгука. Этот взгляд был ощутимым. — А это кто?       — Ан Чанми, он конюх, — проинформировал Тэхён. — Можешь помочь ему в уходе за лошадьми. Может, Киари сжалится и проникнется к тебе чувствами, сестра.       Чонгук посмотрел на румяную Исыль, которая одобрительно кивнула Тэхёну и протянула руку конюху.       — Приятно познакомиться, — пролепетала она, и в ответ Чанми поклонился, пожав ей руку.       — Его я забираю с собой, — указывая на Чонгука, сказал Ким. — Занятия на сегодня окончены.       — Благодарю за урок, — обратилась к Чонгуку Исыль, пока её брат пошёл к конюшне. — Была рада узнать вас лучше и буду ждать урока рисования.       — Надеюсь, что бумага не сбежит от нас, — улыбнулся Чонгук.       Исыль звонко засмеялась, Чонгук заметил, что Чанми на неё засмотрелся, но не стал это комментировать. Он пошёл следом за Тэхёном в конюшню, там помог ему вернуть на место соскочившую цепь, в результате чего испачкал руки и белоснежный платок из нагрудного кармана пиджака Тэхёна.       Ким оставил пиджак в конюшне, оставаясь в серой рубашке и бежевых штанах, побежал к дверям, ведущим на улицу, кивая Чонгуку, чтобы тот шёл следом. Они без проблем прошли к воротам, Тэхён упёрся одной ногой в землю, сел на велосипед и ждал, пока на багажник устроится Чонгук.       По какой-то причине Чонгук посмотрел на дом и заметил в одном из окон Минхао, который наблюдал за ним и Тэхёном. Уже через мгновение велосипед вёз двоих парней, которые стремились оказаться около озера как можно скорее. Когда Чонгук убедился, что их больше не видят, он обнял Тэхёна и прижался к его спине щекой, тяжело выдохнув.       Велосипед то ускорялся, то замедлялся. Чонгук молчал, а Тэхён иногда поправлял рубашку, легонько хлопая Чона по запястью, чтобы тот ослабил хватку, сковывающую его движения. Глядя на траву и цветы, Чонгук размышлял о том, что услышал и пережил за этот день в резиденции Кимов уже не как гость, а как работник.       Прислуга смотрела на него иначе, чем раньше; в их взглядах чувствовалась агрессия, а дворецкий всё время следил за каждым его шагом, будто с подозрением. Минхао появлялся как из ниоткуда. Конечно, его работа — следить за всеми и всегда, но это добавляло напряжения. Чонгуку казалось, что дворецкий может выскочить из-за угла в любой момент с осуждающим взглядом.       Это всего лишь первый день работы, а уже тяжело. Разговор с отцом Тэхёна не помог; Чонгук уже тысячный раз пожалел, что не настоял на том, чтобы Тэхён не вмешивался, и просто закрыл на всё глаза.       Они остановились у озера. Чонгук отошёл к цветам, пока Тэхён возился с велосипедом. Сорвав один из них, он вернулся к Тэхёну и протянул ему маленький хрупкий цветок.       — Минхао сказал, что ты говорил с отцом, — приняв цветок, сказал Тэхён и посмотрел на лепестки. — О чём вы говорили?       — Мне жаль, что ты вмешался, — ответил Чонгук. — Это тебя не касалось, я должен был сам разобраться.       — Это не ответ на мой вопрос, Чонгук. Мы уже решили этот вопрос: моё решение — мои последствия, так что просто ответь, и займёмся чем-то другим.       — Он рассказал, что потребовал взамен на моё нахождение в доме.       — Из-за этого ты так себя ведёшь? — спросил Тэхён, подняв бровь.       — Как «так»?       — Будто тебя с креста сняли. Весь день за тобой наблюдаю, и ты весь на иголках. Он угрожал тебе?       — Прекрасно, ты тоже следил за мной, — вспылил Чонгук. — В твоём доме есть хоть одно место, где никто не будет наблюдать за мной?       — Что? — выдохнул Тэхён, непонимающе сводя брови.       Чонгук закрыл глаза рукой и, развернувшись, отошёл к озеру. Ему нужно было выдохнуть и успокоиться, но Тэхён не давал передышки, он давил. Чонгук не успевал даже обдумать все возможные способы решения конфликта, который мог начаться из-за этого разговора.       — Ты куда пошёл? — спросил Ким. — Я не с деревьями вокруг разговариваю.       — Что ты хочешь услышать от меня? — ответил Чонгук вопросом на вопрос.       — Ну не знаю, наверное, чёртов ответ на свой вопрос!       — И что изменится, если я скажу, что угрожал? — приблизился Чонгук. — Что ты сделаешь после этого? — Тэхён, в чьей руке уже не было цветка, прикусил губу и потупил взгляд, но в Чонгуке уже разгорелась агрессия, которую не удастся остудить. — Да, он угрожал мне, потому что уверен, что я использую тебя, а я уже жалею, что вообще рассказывал тебе о своей семье. В этой резиденции даже воздух душит, и кто-то всё время смотрит — то ты, то этот Минхао.       — Я поговорю с ним, — ответил Тэхён, имея в виду отца.       — Ты уже говорил с ним за меня один раз, и теперь господин Ким считает меня пиявкой, присосавшейся к тебе. Поговоришь ещё раз, и что дальше? Он опять позовёт меня, чтобы сказать, что уничтожит весь мой род?       Чонгук понимал, что наговорил лишнего, и потерянный взгляд Тэхёна лишь подтверждал это. Он решил сбежать, чтобы хоть так заставить себя замолчать и не разрушить единственное дорогое ему.       Чон обошёл Кима и пошёл к полю, за которым виднелся лес. Уйти не позволяли слова:       — Я сделал это ради тебя, — обернувшись, сказал Тэхён. — Ради нас.       Его голос наполнился непониманием и болью, он словно вот-вот заплачет, но вместо слёз появилась злость, которая отражалась в тоне. Очередная сухая палка, летящая в полыхающий костёр агрессии Чонгука.       — Нет, — ответил Чон, посмотрев на Тэхёна. Он развернулся на пятках, указав на него пальцем, и приблизился. — Ты сделал это ради себя, потому что чувствуешь себя слабым и жалким, — Чонгук прямо в это мгновение переходил черту, он осознавал это, но замолчать уже не мог. — Ты, — он упёрся пальцем в грудь Кима и посмотрел в ожесточившиеся глаза, — сделал это потому, что отчаянно хочешь контролировать хоть что-то в своей жизни, потому что ты такой же, как твой отец! — Он не кричал, ему это не нужно, слова и так слишком глубоко врезались в чужое сердце. — Даже взгляд, как у него.       — Да как ты смеешь? — вскинув подбородок, почти шёпотом спросил Тэхён. — Как ты посмел ударить меня по самому больному, прекрасно понимая, что я почувствую? — Чонгук никогда не видел, чтобы глаза Кима были настолько холодными, что контрастировало с голосом. Тэхён не стремился спрятать свои эмоции, но он демонстративно показывал, что доверие между ними было хрупким, как тонкое стекло, и Чонгук только что швырнул в него молоток. — Я похож на отца? Да, похож, даже больше, чем хотел бы, но и ты недалеко ушёл. Совершенно не умеешь контролировать эмоции, говоришь, не задумываясь о последствиях. Как ты смеешь разбрасываться такими речами, да кто ты такой, чтобы говорить эти слова, глядя мне в глаза? — Его тон становился всё холоднее, эмоций всё меньше, и когда Тэхён произносил последнее слово, Чонгук видел перед собой маску, сквозь которую вместе с единственной слезой проступала боль. — Ты пробыл в моём доме один день и уже на грани? Я живу так всю жизнь! Беги к папочке и жалуйся, как тебе плохо, а потом я провожу тебя к черте города, откуда ты поедешь в армию, и это будет наша последняя встреча. Выбор есть всегда, и у тебя тоже. Твой хлеб и кров стоили мне гордости, я пересёк черту ради тебя, чтобы ты мог сам решить, как жить! В следующий раз, когда решишь открыть рот, вспомни, с кем разговариваешь.       Чонгук смотрел в глаза Тэхёна и больно кусал внутреннюю сторону щеки.       — Сейчас твой взгляд тоже напоминает отцовский, — добавил Ким, после чего отшатнулся и сделал несколько шагов назад.       В своей беспомощности он усмехнулся и лишь спустя несколько минут ответил:       — Рад, что твоя истинная личность наконец предстала предо мной, tentationem meam.       Развернувшись, Чонгук ушёл прочь, подальше от Тэхёна и этого места. Его щеки вновь омывали слёзы. Чонгук устал плакать, он всё ждал, когда слёзы закончатся, но этого не происходило.       Однажды моральное истощение станет настолько губительным, что оно увлечёт в бездну не только силы жить, но и все эмоции, которые убивали каждый день. Чонгук обошёл весь Пёнхан, и этого времени хватило лишь на самобичевание и жалость к своему израненному эго. Тэхён сказал много, Чонгук тоже не был тем, кто молчал; оба задели друг друга, причинили боль, и до недавнего времени дарящие эйфорию чувства с силой ударили их об землю, мгновенно спустив с небес.       Нужно было поговорить с Тэхёном, извиниться и пообещать, что подобного больше не случится, только вот видеть его не хотелось. Стыдно и сил смотреть в глаза больше не было. Как же так? Один разговор смог пошатнуть землю под ногами и уверенность в последнем близком человеке. Ужасное, всепоглощающее чувство, образующее дыру в сердце.       Чонгук пришёл к церкви, но держался на приличном от неё расстоянии. Он просто смотрел и царапал кожу вокруг ногтя на другом пальце. Возвращаться к отцу совершенно не хотелось, да и не нужно ему было этого делать. Тэхён и правда дал шанс на протест, который, вместе с отсутствием Чон Чонхо в жизни, приносил ещё и деньги.       Развернувшись, Чонгук направился в другую сторону. Когда он ещё раз обойдёт Пёнхан, он вернётся в резиденцию семьи Ким. Сейчас же нужно было успокоиться и набраться сил для предстоящего разговора. 2024       Хосок добрался до церкви быстро. Он радовался, что не заблудился, но враждебный взгляд какой-то старухи быстро охладил его радость.       «Люди здесь — полный отстой!» — громко возмутился Чон в своей голове.       Подойдя к церкви, он поднялся по лестнице и постучал в дверь. Надежда на то, что откроют, испарилась уже после третьего стука, поэтому Хосок, осмотревшись по сторонам, толкнул дверь и прошёл внутрь.       Хосока встретило тело, висящее прямо над алтарём. Пастор неподвижно качался на натянутой верёвке. Лицо было перекошено, кожа посинела, а глаза оставались открытыми. Чон ахнул, попятился и закрыл рот рукой.       — Вот блядь, — прошептал Хосок, прижимаясь спиной к двери, которую быстро закрыл. — Блять, блять, блять! Scheiße! — в панике повторял он, закрывая руками глаза, но перед ним всё ещё висел пастор с глубокими следами от верёвки, врезавшейся в шею.       Сев на пол, Хосок опустил голову и зажмурился. Тишину нарушал только тихий скрип верёвки, которая по непонятной причине начала немного раскачивать тело. Чон с трудом набирал воздух в лёгкие, протяжно выдохнул. К подобному жизнь его точно не готовила. Паники не было, один лишь шок и единственная мысль в голове — звонить Намджуну.       Он так и поступил, набрал нужный номер и вслушивался в гудки, пытаясь заставить мозг работать, а не только генерировать маты на всех языках, изучаемых Хосоком.       — Вот пиздец, — с отчаянием в голосе прошептал он, вновь взглянув на тело. — Нахуя я вообще сюда приперся? Warum bin ich nicht in Seoul geblieben?       — Да? — протянул Намджун.       — Джун, у меня тут труп, — выпалил Хосок и услышал, как на другом конце провода кто-то поперхнулся.       — Убил? Есть знакомый адвокат, говори, что будешь молчать, пока он не приедет.        — Ich habe nichts gemacht! — прокричал он в ответ. — Я зашёл в чёртову церковь, а он тут висит!       — Ну и зачем мне звонишь тогда? — неожиданно спокойно спросил Намджун. — Звони полиции, которая Пёнханом занимается.       — Это мой первый труп, так-то! — воскликнул Хосок на эмоциях.       Он поднялся с пола, продолжая ворчать себе под нос. С отвращением Чон разглядывал труп — руки пастора бессильно свисали вдоль тела. Как раньше, Хосок больше не сможет смотреть на церкви.       Он пропустил мимо ушей несколько фраз Намджуна, но внезапно в голову пришла неплохая мысль.       — А если я осмотрю церковь перед тем, как вызову полицию? — спросил Хосок, отвернувшись от тела к стене.       — Уверен, что это законно? — с сомнением в голосе ответил вопросом Джун.       — А кто помешает?       — Ты минут пять назад кричал от страха, а теперь труп, висящий у тебя над головой, совсем не напрягает?       — Джун, а вдруг тут важная информация? — спросил Хосок, и Ким громко цыкнул.       — Додумался звонить человеку при исполнении, чтобы рассказать о том, что собираешься нарушить закон.       — Ты ведь не соучастник.       — Бездействие тоже карается.       — Я одним глазком!       Хосок прошёл мимо висящего на верёвке, прикреплённой к балке под потолком, и открыл маленькую дверцу, ведущую в пустой кабинет. Всё было идеально чисто, но заброшено — заходили сюда только для уборки. Всё это время Намджун был на связи и ни на минуту не замолкал, возмущаясь тем, что приходится быть невольным свидетелем преступления. Хосок отвечал, что Джуну следовало пересмотреть свои принципы и стать продажным копом, после чего извинялся перед задетой честью друга.       Другая комнатушка содержала больше информации, но всё это было бесполезно: записи служителей церкви за каждый прошедший пятьдесят один год. Как удобно, что за тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год записей не оказалось вовсе, зато сохранились документы за тысяча девятьсот пятьдесят третий год и за все годы, начиная с семьдесят пятого. Похоже, существование того года Хосок себе просто придумал, и именно в семидесятых цифру четыре решили проигнорировать.       Хосок захлопнул дверь и громко произнёс:       — Какого чёрта, совсем ничего, даже сейфа никакого! Кресты и записи с молитвами, но ни слова об убийстве — охуительно!       — Звони в сто двенадцать, — сказал Намджун, после чего повесил трубку.       Чон вызвал полицию, а потом вышел на улицу и сел на ступеньки в ожидании того одного полицейского, который нес ответственность за деревню. Молодая девушка в форме не принесла никакой пользы, а только создала дополнительную головную боль. 1974       Чонхо сидел в кабинете с сигаретой в руке. Он собирался выйти покурить, но мысли о Чонгуке унесли его и заставили погрузиться в себя. Он желал сыну только лучшее, так почему в таком случае он отказывался от этого? Почему не понимал его?       Чонхо рассчитывал, что столкнется с сопротивлением, но и представить не мог, что семья Ким решит впутаться в это и приютит сына у себя, чем всё усложнит. Чонгук тоже не помог, рассказав про Сонбина. По-хорошему, Чонхо следовало силком вытащить сына из чужого дома и самолично отправить его в Сеул, сдать прямиком в руки военных. Однако всё-таки страх стал клеткой, хоть мальчишка Ким ещё совсем сопляк, но он сын своего отца, и угрозы из его уст могли иметь реальные последствия. Щелчком пальца он разрушил бы всё, что добывалось тяжёлым путём долгими годами.       Мальчишку нужно было заткнуть, только вот как это сделать, чтобы сохранить карьеру? Если начнёт копать под семью Ким, проблем не оберётся, такой клубок из связей и договорённостей заденет, что до самого Сеула доберётся, и оттуда ему же и аукнется. Сейчас, увы, Чонхо был бессилен, придётся ждать и наблюдать.       Хлопнув со злости по столу, Чонхо всё же поднялся из-за своего рабочего стола и пошёл на улицу, минуя женщин, которые неустанно молились за душу Дахён и защиту своих собственных детей. Их вере можно было только позавидовать; сам Чон не особо верил в Бога, но осознавал, как через веру можно влиять на людей, чем и старался пользоваться.       На крыльце Чонхо сразу же закурил, он уже не отходил подальше; после двух проигнорированных даже Ли Джоно перестал на это реагировать, что уж говорить про мелкого мальчишку Донгхо, который с полными слёз глазами бегал за ним. Его было даже жалко; люди проклинали мальчонку за то, что якобы совершил его старший брат. В такие моменты становилось стыдно, но дороги назад уже не было.       Подъехала машина скорой помощи, Чонхо нахмурил брови и спустился по лестнице, чтобы подойти поближе. Из машины вышел Ю Ёнчоль, о котором Чон напрочь забыл. Он, скорее всего, вернул в Пёнхан тело и доставил какую-то важную информацию, но что с ней уже делать? Дело закрыто. Точка и никаких запятых, после которых будет стоять неудобное "но".       — В общем, мы узнали, что Дахён была изнасилована и... — начал Ёнчоль, но Чонхо вытянул руку и отрицательно закачал головой.       — Это уже не надо, — сказал он и, увидев непонимающий взгляд, добавил: — Ублюдок сам сдался, дело закрыто.       — А, — кивнул Ёнчоль. — Ну, если тебе уже не нужна моя помощь, я возвращаю тело семье. Похороните поскорее, а то начинает вонять.       — Оно разве не в морозильнике хранилось или где вы там тела держите?       — Да-да, но у нас студенты, а тут такое. Сам понимаешь, пока всем покажешь и расскажешь, к тому же её забыли убрать, когда закончили...       — Можешь не продолжать, я и без того знаю про неё больше, чем хотел, — хмыкнул Чонхо, а потом протянул руку Ёнчолю. — Спасибо за сотрудничество, надеюсь, больше никогда не будем работать вместе.       — Да всегда пожалуйста, — пожав руку, ответил Ёнчоль. — Мне за это платят.       — Докурю и найду кого-то труп забрать. Завтра похороним или лучше постараться сегодня?       — До завтра подождет.       — Ну и слава Богу, — хмыкнул Чонхо. — Уйду домой пораньше. 2024       Юнги подъехал к церкви, около которой уже собралась толпа. Он не знал откуда, но у журналиста оказался его номер, и, по логичной причине, он позвонил, чтобы попросить забрать его.       По началу Мин не понимал, что происходит. Он вышел из машины с недовольным видом и пошёл к зданию, и никто ему не сказал ни слова, зато криков и проклятий, адресованных журналисту, было предостаточно. Что-то произошло, и все собравшиеся по какой-то причине винили в этом Хосока.       Юнги не без труда попал внутрь церкви, где сидела молодая полицейская. На полу лежал труп преподобного Чхве, а рядом на лавочке сидел Хосок, нервно кусая ноготь.       Первая мысль — журналист убил пастора. Это было нелогичное умозаключение, но первая реакция редко бывает логичной. Девушка по имени Дахё объяснила, что преподобный покончил с собой, но местные жители набросились на Хосока, как только об этом узнали. Они кричали, чтобы тот убирался из Пёнхана, винили его в смерти преподобного и желали ему смерти. Чон просто не смог покинуть церковь, и, судя по всему, гордость долго не позволяла ему позвонить Юнги, потому что, по словам Дахё, прошло два часа с тех пор, как она приехала и вызвала скорую, которая совсем не торопилась ехать из другого города в Пёнхан.       Юнги уверил, что позаботится о журналисте, и они вместе вышли из церкви. Реакции удивился даже сам Мин; такого он никогда не видел. Хосок был шокирован не меньше и, наверное, именно по этой причине молчал всю поездку и даже после того, как они приехали в резиденцию.       Оставив Чона в комнате для чаепитий, Юнги ушёл на кухню, чтобы проконтролировать приготовление еды, а затем принёс её на подносе Хосоку, который отказался есть. Какое-то время они молча сидели друг напротив друга. Юнги стоило бы уйти, но оставлять Чона одного не хотелось — ощущение, что он должен быть рядом, не покидало и раздражало с каждой минутой всё больше.       Привезли лошадей, несколько раз Чимин заходил в комнату и приносил Юнги чай. Еда давно остыла. Хосок всё время молчал, и по нему было видно, что он думал, хотя эмоции на лице сменялись редко. Возможно, он пытался осмыслить то, что видел, а с другой стороны, была вероятность, что он решал вопрос своего нахождения в этих стенах. Иногда Юнги слышал немецкие фразы, но он произносил их настолько неразборчиво, что понять, о чём речь, было проблематично.       Начало темнеть, и Чимин в очередной раз пришёл в комнату для чаепитий, но в этот раз в руках у него был не поднос, а конверт с соглашениями. Наградив журналиста недовольным взглядом, дворецкий ушёл, а Юнги сжал в руках большой конверт, наполненный бумагами.       — Можешь идти, — сказал Хосок. — В няньке не нуждаюсь.       — Это для вас, — кивнув на конверт, сказал Мин.       — И что там? — с яркой эмоцией недовольства спросил Хосок.       Юнги толкнул конверт, и тот оказался на столе перед Хосоком. Без всякой осторожности Чон открыл конверт, достал бумаги и принялся читать. Мин в который раз убеждается, что перед ним человек — открытая книга, которую прочитать легче азбуки.       Он не понимал, что за соглашения в его руках и зачем они нужны. Хосок был недоволен, зол и находился в полном замешательстве. Он слишком устал за этот день.        — Получающая сторона обязуется не раскрывать и не передавать конфиденциальную информацию третьим лицам без предварительного письменного согласия Разглашающей стороны, — читал Хосок, и Юнги кивнул. — Получающая сторона обязуется принять все разумные меры для защиты конфиденциальной информации от несанкционированного доступа, утраты или разглашения.       Хосок быстро просматривал и другие бумаги, а затем снова начал читать вслух:       — Вторая сторона обязуется воздержаться от публикации, распространения или передачи материалов, полученных в рамках настоящего соглашения, любым третьим лицам, в том числе через интернет, печатные издания, телевидение, радио, социальные сети или иные средства массовой информации. Это что такое? — спросил он, указывая на оригиналы и копии соглашений.       — Соглашение об отказе от публикации, — ответил Юнги.       — Я умею читать, Klugscheißer, — вспылил Хосок. — Почему тут написано, что я отказываюсь от публикации? Почему тут есть соглашение о неразглашении, защите личных данных, предварительном просмотре и возмещении каких-то убытков?       — Если я правильно помню, этим утром вы предложили мне сотрудничество, — ответил Юнги. — Вы подписываете эти соглашения, и я помогаю вам с этим делом. Предложение довести все до суда заманчивое, но я, пожалуй, предпочту отказаться от него.        — Ach so, — с наигранным облегчением протянул Хосок. — Ja-ja, всё подпишу. Я ведь дурак и рискну, чтобы в конечном итоге ты запретил публиковать это, — улыбнулся он. — Всё-таки слово Klugscheißer тебе идеально подходит, ты прям олицетворение.       — Nörgler, — ответил Юнги, и у Хосока чуть ли пар не пошёл из ушей.       — Хорошо, — ответил Хосок, вернув всё своё внимание к бумагам. — Где мои гарантии? — спустя время спросил он, и Юнги, пожав плечами, сказал:       — Моё слово.       — Знаешь, куда своё слово себе запихни? — бросил Чон соглашения на стол. — Значит, мне тут нужно с юристами подписывать кучу бумажек, а он gibt mir sein Wort, dass er mich nicht verscheißern wird! Плюс ко всему, если я правильно понимаю, это все лишает меня возможности подать на тебя в суд в ответ.       — Мне бы не хотелось продолжать разговор в подобной агрессивной манере.       — Мне бы не хотелось здесь находиться. Меня в жизни так не ненавидели, как в этой чертовой деревне из-за твоего родственничка! Diese Leute haben gedroht, mich zu töten! Willst du, dass ich ein emotionsloser Klotz bin wie du? Я писал про каннибалов, педофилов, священников, которые людей пытали, и никогда не сталкивался с таким пиздецом. Люди плакали, кричали, горевали, но не настолько, да еще и спустя пятьдесят лет!       — Überschreite die Grenze nicht.       Хосок потёр переносицу и опустил голову. Он шумно дышал, старался успокоиться, а потом вновь посмотрел Юнги в глаза.       — Это место — эмоциональная бездна, я физически чувствую всю ненависть этих людей ко мне, даже в этом доме. Это первое дело, которое я не могу контролировать. Загвоздка не только в этом Тэхёне. Как я и говорил, каждый что-то скрывает. — Уже более спокойно проговорил Чон, которого, судя по всему, пробило на откровенность. — На меня начальство давит, я не могу ничего подписать, не имея гарантий, что статья выйдет. Кинешь меня, и я работы лишусь, каким бы популярным я ни был. Незаменимых не существует, конкуренция — просто ёбнуться. Предлагаешь мне довериться тебе просто потому, что ты якобы благородный? Я не настолько отчаялся и не настолько идиот. Vielleicht sollte ich nach Seoul gehen und etwas anderes machen. Ich habe nicht so viel Zeit.       — Я тоже рискую многим, — кратко ответил.       Юнги понимал положение Хосока, но отступить тоже не мог. Сохраняя свою репутацию, он неизбежно разрушал не одну судьбу, и, возможно, карьера журналиста стала одной из первых, но не последних жертв.       Хосок снова замолчал, он поднял голову и посмотрел на потолок, в то время как Юнги наблюдал за ним, ожидая ответа. Даже если пришлось бы ждать всю ночь, он был готов сидеть так до самого утра, и Чон, похоже, был того же мнения. Он снова вчитывался в бумаги, подперев голову рукой.       — Какой же ты мудила, — проворчал Хосок.       — Воспитали таким, — ответил Юнги. — Я тоже хочу узнать правду, но...       — Ja-ja, ты можешь не начинать эту песню заново.       Мин смотрел на Чона и видел, насколько он потерян. Ему становилось неловко, хоть осознание того, что поступок верный, не покидало. Можно было бы последовать утреннему предложению Хосока и потом подать на него в суд, но лучше решить всё до того, как будут вмешаны органы власти.       — У меня есть невеста, — внезапно сказал Юнги, и всё внимание Хосока переключилось на него. — Её отец — политик, моей семье нужен этот брак, мне нужен ребёнок от этого брака. Это возможности, которые раньше нам и не снились. Если из-за моей семьи пострадает его репутация, меня просто уничтожат, понимаешь? Я не против этой статьи, но только если Тэхён не убийца. В противном случае никто не отмоется от этого клейма, и не важно, как давно он жил. Тебе придётся подписать эти соглашения, или завтра в этом доме тебя уже не будет, и мы все забудем про Тэхёна. Я склонен думать, что это лучший вариант из всех возможных.       Хосок изучающе смотрел на Юнги несколько минут, после чего зазвонил телефон, и ему пришлось выйти. В комнату чаепитий он так и не вернулся, ушёл к себе и закрылся изнутри, о чем Юнги оповестил Чимин, который принёс очередную порцию чая.