Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Чонгук не останавливался, не оглядывался, не пытался бежать медленнее, хоть лёгкие и обжигал каждый новый вдох. На языке остался привкус крови, в глазах стояли слёзы паники, которую отчаянно пытался прогнать разум, но, задыхаясь, подобно своему хозяину, падал ниц, склоняя голову и подчиняясь тревожным мыслям. Без жалости и сожаления Чонгук убивал остаток и без того беспомощного спокойствия, чтобы ощутить не только боль от ранки на носу, но и от разрывающегося на части сердца.       Он должен был уехать, даже несмотря на то, что отказал отцу, его заставят, силой уволокут и окончательно запрут в темнице чужих ожиданий. Чонгук не увидит Тэхёна ближайшие года, а если и получится вернуться, то с ужасом обнаружит, что у Кима уже появилась невеста и, возможно, даже собственное потомство. А если и не уедет, по деревне расползётся слух, если останется, то все будут относиться к Чонгуку как к твари, не уважающей собственного отца. Он станет плохой компанией для сверстников и младших, а старшие будут читать нотации, приговаривая, что отец правильно сделал, что ударил. Возможно, отец Тэхёна тоже запретит общаться с Чонгуком, чтобы не рушить их репутацию, и тогда станет ещё сложнее видеться.       На лице не просто рана, приносящая физическую боль, это самое большое свидетельство неуважения и пренебрежения к родителям, это косые взгляды, шёпот за спиной, отказ в работе, отречение, приносящее душевную боль.       Чонгуку стало стыдно, обидно, страшно, невыносимо. Это не проходило даже вдали от людей. Всё продолжалось, становилось сильнее и давило на плечи, заставляя остановиться и сесть на траву около большого дерева.       Чон жадно хватал воздух ртом, ослабил галстук, потом вовсе снял его, расстёгивая верхние пуговицы рубашки.       А после на плечи тяжёлым грузом опустилось разочарование. Не в отце, нет, совсем не в нём была причина этого чувства. Чонгук разочаровался в себе. Он освобождался от стольких проблем, жил в достатке и не имел права жаловаться. Отец давал Чонгуку всё, желал только хорошего, он ведь любил его, как и покойная матушка. Чон должен был заставлять отца гордиться, но шёл на поводу собственных желаний, оскорбляя его, вынуждая поднимать руку.       Что сказала бы мама? Она бы смотрела на Чонгука со слезами в разочарованных глазах. Он оскорбил своего отца, чтобы продолжить порочные встречи с Тэхёном. Чонгук променял семью на греховную связь между ними.       Чонгук добровольно отказался от отца лишь для того, чтобы не разлучаться с Тэхёном.       Чонгук собственными поступками сделал себя сиротой, ведь грех оказался сильнее духа, от решения остаться в Пёнхане он не отказался, даже если пришлось бы спать на улице, прячась от собственного родителя.       Становилось мерзко.       Неужто он настолько жалок?       Боль от груди расползалась по всему телу, лишая голоса. Слёзы катились по лицу, сталкивались с кровью и, впитывая в себя красный, капали с подбородка на траву. Осознание, что он разрушил собственную жизнь, убивало изнутри.       Чонгук глубоко вдохнул, а потом выдохнул. Становилось легче дышать, но не мыслить. Слёзы всё ещё без разрешения срывались с ресниц, и Чон, испачканными в высохшей крови руками, вытирал со щёк солёные капли. Его действия были хаотичными, Чонгук давил на кожу настолько сильно, что становилось больно.       Кто-то приближался. Чонгук слышал шелест травы под чужими ногами и повернул голову к источнику звука. Это был запыхавшийся Тэхён, который, судя по всему, следовал за Чонгуком от самой церкви.       Теперь чувства Тэхёна становились более понятными. Чонгук тоже не хотел, чтобы его видели таким, поэтому резко отвернулся и слегка опустил голову. Перед Кимом было стыдно так же, как и перед прочими людьми.       Чон смотрел на зелёную траву, на которой сидел, потом нервно бегал глазами от одного дерева к другому, всё ещё вытирая собственные слёзы тыльной стороной руки. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где именно он находился. Он почти выбежал к тропинке, которая вела к озеру, её можно было заметить за немногочисленными деревьями.       — У тебя остались силы? — спросил Тэхён, подойдя совсем близко. Чонгук отрицательно покачал головой, шмыгнув носом. — Тогда я понесу тебя на спине.       — Я не вернусь к церкви, — сказал Чонгук, и Ким громко хохотнул, но без веселья, скорее с волнением и удивлением.       — Эй, vita mea, это я, — ответил он. — Ким Тэхён, который сбегает из дома, чтобы не видеть отца. Думаешь, я поведу тебя к церкви? За кого меня принимаешь?       Лишь после этих слов Чонгук понял, какую глупость сказал. Он закрыл глаза рукой и тихо заплакал. Ему совершенно не нравилось то, что происходило в голове и сердце, но исправить собственные чувства вряд ли получится сейчас, а потому пришлось просто ждать, ненавидя себя каждую секунду за слабость, которую проявлял.       Рука Тэхёна касалась волос, он гладил Чонгука по голове, молча наблюдая за жалким представлением, свидетелем которого стал по своей воле. Ким сел на корточки, протянул руку и внимательно посмотрел на Чона, который продолжал прятать взгляд.       — Пойдёшь со мной, мм? — нежно спросил он. — Я волнуюсь за тебя.       Чонгук вложил руку в ладонь Тэхёна, подняв на него взгляд. Ким натянуто улыбнулся, встал, потянул Чона за собой и, когда тот поднялся, медленно пошёл к дорожке, сохраняя молчание.       Тэхён сжал руку Чонгука, разглядывая всё вокруг себя. Он был рядом, но словно не замечал состояние Чона, и это можно было принять за безразличие, но Чонгук понял, что он пытался сделать. Тэхён был рядом, но до момента, пока Чонгук не будет готов говорить, он молчал и смотрел на деревья, поле, небо, птиц и цветы, но только не на Чона, чтобы не смущать его лишний раз. Вот такое вот удовлетворение желания побыть наедине с собой в присутствии другого человека. Чонгуку от этого было неловко, но вместе с тем он был благодарен за то, что Тэхён просто молча шёл рядом, поглаживая кожу руки большим пальцем. Он не требовал говорить, не пытался подобрать слова, которые совсем не помогли бы, Тэхён просто молчал и ждал.       Они шли по тропинке спокойным шагом. Тэхён со спины казался невозмутимым, а Чонгук не находил себе места, глядя на Кима. В конечном итоге этот путь привёл бы к озеру, где пришлось бы поговорить. Чон обязан был рассказать о том, что его заставляли уехать, а Тэхён, в свою очередь, обязан был с этим смириться. Чонгук не имел права просить его о помощи, зная, что тот находился не в лучшем положении.       Если бы Тэхён решил помочь Чонгуку, он стал бы заложником своего отца, ведь без него у Кима были связаны руки. Согласие со стороны Чонгука было бы слишком эгоистичным поступком, однако выбора у него не было. Либо уезжать, либо умолять господина Джэюна приютить его.       Тэхён глубоко вдохнул и громко выдохнул, Чонгуку показалось, что он и без слов догадался, в чём заключалась самая главная проблема.       Вместо разговора Чонгук выбрал молчание. Он глядел на свои руки и одежду, думал о том, как ужасно сейчас выглядел, и закусил губу, сразу ощутив привкус крови.       Шаг Тэхёна стал быстрее, мысли Чонгука вновь напали на него. Озеро всё ближе, сердце колотилось, а в горле всё пересыхало. Чон не хотел начинать этот разговор с Тэхёном. Он ругался сам с собой, словно мог что-то поменять. Это делало только хуже.       «Почему это происходит именно сейчас? — думал Чонгук. — Как всего один день может быть таким жестоким? Этим утром мы говорили об отношениях, а сейчас они могут оборваться».       «Да, тебе стоит уехать, vita mea, — отвечал ему голос Тэхёна, и Чонгук жмурился, пытаясь заставить себя поверить в то, что он никогда этого не услышит. — Я не могу помочь тебе, придётся подчиниться».       Голос принадлежал Тэхёну, но говорил Чонгук, чьё подсознание пыталось быть готовым к такому исходу. Чтобы он мог сказать себе, что знал результат ещё до начала, чтобы потом не так сильно болело сердце, парализуя тело и перекрывая доступ к воздуху.       Показались высокие деревья, окружающие озеро, создавая тень и ведущие редкими зарослями к лесу. Дорога выдалась не такой долгой, как могла быть, но Чонгук с радостью обошёл бы озеро и весь Пёнхан ещё раз, чтобы получить больше времени на раздумья. Конечно, это не помогло бы, даже наоборот, сделало бы хуже, довело бы Чонгука до предела, но бояться уже было нечего, все самые ужасные варианты развития событий уже пролетели перед глазами.       Тэхён отпустил руку Чонгука рядом с озером. Он отошёл в сторону, сел на траву около воды и кинул маленький камушек, лежавший около его ноги, в воду. Сохраняя молчание, Чон опустился на колени рядом с Тэхёном и, чувствуя на себе его взгляд, опустил руки в воду, принимаясь оттирать засохшую кровь с кожи.       Чонгук закатал грязные рукава, продолжил тереть подушечками пальцев тыльную сторону ладони, а затем умылся один раз, второй и третий. Он вытер рукой подбородок, набрал воду и снова умылся. Лицо он вытер краем рубашки, которую вытащил из брюк.       Чон посмотрел на Тэхёна, который, поджав губы, достал из нагрудного кармана платок, удачно скрывавшийся от глаз. Ким подвинулся ближе, намочил платок и, склонив голову на бок, едва ощутимыми прикосновениями начал вытирать остатки крови с лица Чонгука.       — Вы уедете из Пёнхана? — спросил Тэхён, глядя в глаза.       — Он хочет отправить меня в Сеул, — морщась из-за прикосновений к носу, ответил Чонгук.       — А ты, — его голос дрогнул, — чего хочешь?       — Мои желания волнуют только тебя, — сказал Чонгук, а затем взглянул на спокойную воду. — Побегаю по Пёнхану несколько дней, а потом словят и силком увезут. Будто для этого нужно что-то, кроме его слова. Мы уже говорили об этом, я без его денег — попрошайка без стыда и чести, а кем-то другим смогу стать только под покровительством семьи.       — Возможно, есть шанс поговорить и переубедить его? — опустив руку с мокрым платком, Тэхён попытался отыскать выход.       — А что переменится после разговора? Он против нашего общения, говорит, что ты плохая компания. Выбора нет, сплошная иллюзия. Я либо живу на улице с Божьей помощью, либо уезжаю. Впрочем, я не думаю, что теперь есть мне место в церкви, — он усмехнулся и закусил внутреннюю сторону щеки. — Сонбин не убивал Дахён, отец неважный следовать. Я угрожал, что расскажу, что он опять подставил невиновного, только толку мало. А если... — он набрал воздуха в лёгкие, опустил голову и прошептал, словно боясь, что услышит не только Тэхён, — если признаюсь, что мужеложец, если начну угрожать, что расскажу всем, тогда меня уже ничего не спасёт. Отправит в Намак, где будут током бить, пока собственного имени не забуду, — Чонгук шмыгнул носом и вытер слезу со щеки. Тэхён, в свою очередь, продолжал молчать. Чон коснулся чужого колена и поднял взгляд. — Расскажи своему отцу о том, что мой обвинил невиновного. Он уже делал это в Пусане, из-за этого мы переехали сюда, я слышал от дяди, но тогда не верил.       — Моя семья не станет вмешиваться, — наконец произнёс Тэхён.       Ким потёр шею, зарывшись руками в волосы и протяжно выдохнув, повернулся к озеру. Согнув ноги, он обнял их и положил голову на колени, глядя куда-то вдаль.       — Но его семью просто вытравят отсюда, ты видел то, что произошло в церкви, Тэхён.       — Лучше о себе подумай, а не о других, потому что они не станут помогать тебе, — ответил ему Ким. — Никто из этих людей не станет вмешиваться в твои проблемы. Если моя семья заступится, ещё крайними сделают, слухи распустят, все грехи припомнят, я знаю это не хуже отца. Нас это не касается.       — Но ведь нельзя это просто так оставлять.       — Это бессмысленный разговор, Чонгук, — с грубостью ответил Тэхён, посмотрев на Чона через плечо. — Зачем мне что-то делать? На Сонбина мне плевать, на его семью тоже. Даже если все передохнут — не моё дело. Это убийство и без того коснулось меня, ещё неизвестно, какие последствия будут после. Если пойдёт слух, что я причастен к этому, репутация сотрётся в прах. Мои сёстры не выйдут замуж, и я с клеймом убийцы не смогу защитить тех, кто мне действительно дорог.       — И что, ты продолжишь сидеть в резиденции, наблюдая за тем, как их будут унижать?       — Да, — ответил Тэхён. — Я буду сидеть в резиденции, буду играть роль хорошего сына, чтобы у тебя была возможность жить в моём доме. Чтобы ты мог стать кем-то без человека, для которого ты не настолько же ценен, как для меня. Не меняй тему, хватит говорить про Сонбина, потому что я тут ради тебя, а не из-за того, что мне жалко людей, которых я даже не знаю. Думай о себе, о своём будущем, не вмешивайся и просто живи. — Чонгук смотрел в глаза Тэхёна и видел в них искренность и отчаяние. Он только что на глазах у Чона сломался внутри, принял своё положение, опустился на колени перед отцом. Тэхён отказался от собственного протеста, чтобы отдать эту возможность другому. — Тебе не скажут спасибо. Никто не закричит, что ты герой, а все остальные — слепые идиоты. Это не так работает. Стадо побеждает меньшинство, поэтому используй возможность и стань меньшинством, притворяющимся стадом, тогда тебя не сломают.       Из уголка правого глаза Тэхёна покатилась слеза, он поджал губы и снова повернул голову к озеру. Чонгук молча смотрел на него, пытаясь подобрать слова, чтобы переубедить Тэхёна в его решении.       Чон даже не сразу понял, что сменил тему и вытеснил мысли про отца размышлениями о справедливости для посторонних ему людей. Сейчас же собственные переживания он заменил волнением за Тэхёна, потому что привык избегать собственных проблем. Чонгук всегда ненавидел думать о том, почему ему плохо, ведь было легче думать, почему другим жить сложнее и по какой причине их проблемы важнее его собственных.       — Какой ужасный день, — вновь заговорил Тэхён, и мысли в голове Чонгука притихли. — Жаль, дождя нет, было бы весьма уместно, — хмыкнул. — Какой ужасный день, — повторил уже тише. — Просто невыносимый, — выдохнул он. — Чудовищный, кошмарный, жуткий и отвратительный день. А ночью в качестве лучшего завершения будет апокалипсис. Fiat iustitia et pereat mundus.       — Что это значит? — тихо поинтересовался Чонгук.       — Да свершится правосудие, и да погибнет мир.       — Не проси отца приютить меня, — попросил Чон, так и не разобравшись, действительно ли он желает этого.       — Почему же я не должен этого делать?       — Думай о себе, о своём будущем, не вмешивайся и просто живи, — повторил он слова Тэхёна, и в ответ услышал тихий смешок.       — Не хочу расставаться с тобой, — сказал Тэхён.       — Я тоже, — искренне ответил Чонгук.       — Тогда не проси меня бездействовать.       — Тебе тоже нужна свобода от человека, который ценит тебя не так сильно, как я, — коснувшись плеча Тэхёна, сказал Чонгук. — Мы оба знаем, что твой отец не лучше моего. Чувствую себя эгоистом.       — Ты не эгоист, vita mea, — обернувшись к Чонгуку, ответил Тэхён. Он поднялся на ноги, и Чонгук только посмотрел ему вслед, когда тот направился к месту, где они обычно стелили одеяло, украденное из дома семьи Ким.       Тэхён достал из-под куста то самое одеяло и расстелил его на траве, после чего кивнул Чонгуку идти к нему. Чонгук не медлил, быстро поднялся и сократил между ними расстояние. Тэхён сжал его руку, потом сел и, потянув Чонгука за собой, упал на спину. Он обнял его, повернувшись на бок, прижал к себе, гладя по волосам.       Чонгук утыкается носом в грудь Тэхёна, просовывая под него руку и сжимая его одежду. Становится спокойнее, но поганое чувство всё ещё не отступает. Им обоим есть о чём подумать, у каждого свои причины грустить. Чонгук готов лежать вот так в тишине хоть вечность в присутствии Тэхёна, главное — слышать его дыхание, ощущать прикосновения, осознавать, что он рядом.       — Не хочу ставить тебя в ужасное положение, — шепчет Чонгук.       — Мне не нужна свобода, — ответил Ким. — Только ты.       Чонгук не ответил. Он знал, что это ложь. Всем нужна свобода, каждый имеет на неё право. Одного Чона мало, чтобы заменить нечто настолько важное и ценное для человека, даже его любви недостаточно, чтобы заполнить пустоту, которая может образоваться в душе Тэхёна, когда он будет вынужден выполнять всё, что прикажет отец. Не сказать, что его жизнь кардинально изменится, однако если он решит просить за Чонгука, то лишится единственной возможности возразить и сбежать.       Чонгук закрыл глаза, его дыхание синхронизировалось с дыханием Тэхёна. Вдох — плечи поднимались, лёгкие заполнялись запахом чужого парфюма. Выдох — плечи опускались, Чонгук ощущал тепло рядом с носом. Длинные пальцы перебирали его волосы, одна из прядок накручивалась на палец.       Чонгук устал, его глаза болели, даже когда были закрыты, хотелось спать, и в объятиях он почти что не сопел. Навязчивые мысли покорно отступали, чтобы собрать силы для нового нападения. В голове стояла тишина, прерываемая одним предложением.       — Как же спокойно, — озвучил Чонгук то, что крутилось на языке.       — Нужно было сразу идти к озеру, как я и говорил, — ответил ему Тэхён. — Теперь мы оба как псы, избитые собственными хозяевами.       Чонгук хмыкнул. Он вспомнил мультфильм, который когда-то смотрел.       — Если мы псы, то такие, как в том мультфильме про двух собак — богатую и бедную. Я смотрел его в Сеуле.       Теперь они действительно походили на них. Богатый Тэхён и бродяжка Чонгук, которого выгнали из дома. Чону было сложно вспомнить название, как и сюжет, но он отчётливо помнил сцену со спагетти. Из-за новых ассоциаций Чонгук невольно улыбнулся.       — Да, я тоже его видел, только в Пусане, — пробормотал Ким.       — Жаль, что наш телевизор сломан.       — У нас его вообще нет.       — Правда?       — Да, но есть виниловые пластинки со сказками.       — Такое вообще возможно? — удивлённо поинтересовался Чонгук.       — Современная техника, по мнению отца, не подходит нашему дому, — ответил Тэхён. — У нас есть проигрыватели, радио и прочие вещи, но с детства нас приучали читать, что мы и делаем в свободное время. Иногда я люблю слушать пластинку со сказкой про Сим Чхон.       — О чём она?       — Я уверен, что ты знаешь, но раз спросил, расскажу. Это история о дочери слепого старика, который лишился зрения ещё до её рождения.       Тэхён рассказал сюжет одной из самых популярных сказок в стране, а Чонгук делал вид, что слышит её впервые. Под спокойный голос он довольно быстро уснул, а когда его разбудил Тэхён, уже начинало темнеть. Они шли к резиденции семьи Ким, общаясь на отвлечённые темы. Атмосфера спокойствия разрушалась с каждым шагом, который приближал их к Пёнхану, но грусти поддаваться не хотелось, и потому её скрывали за натянутыми улыбками и разговорами ни о чем.       Они зашли в резиденцию без лишних свидетелей и довольно быстро оказались в комнате Тэхёна, где Чонгук должен был переодеться. Когда Ким наберётся смелости, он отправится к отцу, а пока они наедине друг с другом, а значит, в безопасности. 2024       Юнги медленно открыл дверь в комнату Ким Тэхёна. Чимин стоял рядом, он шёл в кабинет, когда увидел Мина и задержался, чтобы в случае чего помочь, хоть его и не просили об этом.       Юнги перешагнул порог, осмотрелся и, нахмурившись, обернулся к Чимину. Комната была слишком мала, размерами больше напоминала детскую, нежели комнату наследника семьи.       — Ты уверен, что он жил тут? — спросил Юнги.       — Да, — кивнул Чимин.       — В этой комнате тесно, — выдохнул он, а потом вновь отвернулся, чтобы лучше изучить помещение. — Можешь идти.       Звук закрывающейся двери подарил ощущение уединения и спокойствия. Юнги провёл языком по нижней губе и сделал шаг вперёд. Комната была светлая, похожая на все прочие в этом доме. Голый матрас, на котором когда-то спали, лежал справа на полу у стены, где висел каллиграфический свиток. Рядом стоял маленький и низкий столик, уже который год держащий на себе пустую глиняную вазу, а около неё лежал блокнот в кожаном переплёте.       Напротив находился небольшой книжный шкаф, в котором было мало книг. Некоторые Юнги знал, другие видел впервые. Он подошёл ближе и прочитал одно название за другим. "Самгук Юса" — сборник историй и легенд, "Священная кровь", "Мост Накдонган", "Прометей" от Ким Сеунгока, учебники по латинскому и английскому, несколько экземпляров Библии на разных языках и в различных переплётах, экономические теории, "На берегу Самак", "Сто лет одиночества", "Смерть и жизнь великих американских городов", "Ромео и Джульетта", "Преступление и наказание", "Маленький рыбак" и несколько записных книг на самой нижней полке.       «Довольно интересный выбор книг, — подумал Юнги. — Вряд ли он это приобрёл сам».       Рядом со шкафом, под окном, стоял футляр от скрипки. Слева от шкафа был сундук, открыв который, Юнги обнаружил аккуратно сложенную одежду. Не всю, но какую-то часть, выполненную в спокойных цветах. На сундуке стояло несколько шкатулок, которые Юнги решил не открывать, поставив их обратно на место. Затем он повернулся к низкому столу из красного дерева. На рабочем месте были вырезаны инициалы его хозяина. Там тоже стопкой лежали книги, скорее всего, выбранные самим Тэхёном: "Хроники Нарнии", "Портрет Дориана Грея", "Процесс", "451 градус по Фаренгейту" и ещё один экземпляр Библии. Ручки ровно лежали на двух тетрадях. Рядом со столом стояла мягкая на вид подушка, около неё, в неподходящей по стилю подставке, стояли виниловые пластинки, а проигрыватель располагался у стены, прямо рядом с дверью.       Маленькая зона отдыха находилась рядом с проигрывателем, но столик, на котором должен был стоять чайный сервиз, был завален тетрадями и разного рода безделушками. Там же стояла лампа.       Пыли не было, комнату регулярно убирали, и Юнги не был уверен, что все вещи лежат на своих местах. Возможно, что-то сюда принесли или, наоборот, вынесли. Дворецкий мог не знать, кто посещает это помещение, к тому же бабушка была против камер, а потому приходилось только довериться.       Юнги ещё раз огляделся. В комнате было тесно и душно, вещей больше, чем могла вместить это помещение, сохраняя подходящую дому атмосферу. Казалось, будто эта комната принадлежит не Тэхёну, просто он какое-то время жил здесь, а после его смерти вещи не стали переносить.       Выбрав первый объект своего интереса, Юнги подошёл к матрасу и сел на него, скрестив ноги. Подняв блокнот, он ощутил волнение, хоть и осознавал, что важного может ничего и не найти. Касаясь прошлого своей семьи, Юнги становился уж больно сентиментальным, возможно, именно из-за этого он так не хотел, чтобы Тэхён оказался убийцей. Впрочем, была вероятность, что на это повлияла покойная бабушка.       Юнги открыл блокнот, и первый же разворот подарил ему нечто неожиданное. Это был рисунок на желтоватой бумаге. Не совсем аккуратный, местами размазанный, но весьма красивый. Это был Тэхён со скрипкой в руках, стоящий среди деревьев, а в углу была подпись: «Чонгук». От рисунка веяло теплом, и Юнги бережно провёл по бумаге подушечками пальцев.       Чимин говорил, что его отец упоминал влюблённость Тэхёна к этому Чонгуку, и, пожалуй, Юнги нравилось думать, что чувства были взаимны и искренни. Он даже задавался вопросом, как они пришли к отношениям, если они существовали. Мину действительно интересно узнать, насколько глубока была их связь, насколько безоговорочным было доверие между этими двумя, чтобы они решились признаться в своих чувствах.       Говорил ли Тэхён Чонгуку, что он не убийца? Пускал ли слёзы, чтобы тот поверил? Было ли это искренне? Что Чонгук почувствовал, когда узнал правду? Знал ли он её вообще? Насколько хорошо бабушка знала этого человека? Подозревала ли она их с Тэхёном в чём-то помимо дружбы? А если Тэхён действительно жив... Чонгук помог ему поверить, что тот не убивал, или знал, что обвинения ложны? Как сложилась их судьба после побега? Вместе ли они до сих пор? Насчёт последнего Юнги испытывал сомнения.       Даже самая сильная любовь могла быть уничтожена сомнениями, которые определённо жили в сердце Чонгука. Одно неосторожное обвинение могло создать пропасть между близкими людьми. Обида росла бы с каждым днём, пока один из них не решится прекратить отношения из-за того, что всё не так хорошо, как было когда-то. Если сомнения не прикончили их, быт разрушил бы всё, а холод, неизбежно возникающий в каждой паре, добил бы окончательно.       Родители Юнги никогда друг друга не любили, и его брак, несомненно, оказался бы похожим на их. Он был уверен, что любовь не живёт дольше трёх лет, а потом всё становится плохо... всё всегда становится плохо.       — Столько мыслей из-за такой мелочи, — сказал Юнги себе под нос. Вглядываясь в имя создателя рисунка, он шептал, словно обращаясь к самому Чонгуку. — Если тебя не существует, значит, всё действительно плохо.       Отложив рисунок на матрас, Юнги перевёрнул первую страницу, которая оставалась пустой. Следующий разворот был не менее интересным.       «Иногда мне кажется, что я просто тень в этом доме, невидимая и ненужная. Но, наверное, так и должно быть. Удивительно, но скрипка — единственное в этом проклятом доме, что приносит мне покой. Хотел бы я, чтобы она могла кричать за меня.»       «Как утомительно наблюдать за этим фарсом. Счастливая семья для фотографии, любящие дети, ублюдок отец с широкой улыбкой. Я благодарен ему за уроки лицемерия, ведь теперь я могу использовать это. Иногда я думаю, как хорошо было бы, если бы отец умер. Я бы помог ему встретиться с новым Богом, но страх парализует моё тело каждый раз, когда он смотрит на меня, словно на грязь, засохшую на подошве. Всё моё тело под его полным контролем.»       «Порой мои мысли пугают меня. Как же раздражают люди, я не выношу собраний в церкви. Кажется, что скоро я её спалю к чёрту!»       Юнги перевернул страницу.       «Ханыль ударила меня, а я не удержался... ошибка, в которой я раскаиваюсь. Я дал ей пощёчину, губа лопнула, и эта девка побежала к матери. Её взгляд походил на отцовский. Не хочу помнить матушку такой.»       «Его слёзы — моя пытка. Чувствую себя беспомощным, но, возможно, именно это спасёт его.»       «Праведники и святые граждане убогой деревни. Они все заслужили смерти, каждый из них достоин этого. Бесчеловечные твари, которые оправдывают...»       Следующая страница вырвана.       «Иногда лучшее решение — это дать людям испытать то, что они никогда не ожидают. К примеру, убийство. Тогда можно увидеть правду. Теперь каждый видит истинный лик своих добрых соседей.»       «Я чувствую, что стал более осведомлённым о том, как страдания и потеря могут быть использованы для создания определённых условий. Боль и страх помогают управлять толпой. Это очень занимательно. Интересно наблюдать, как такие события заставляют всех задуматься о своей безопасности. Больше нет места доверию, сочувствию, пониманию и человечности. Да здравствует новый Содом!»       «Кан Дахён. Шин Бёнхи. Чо Херин.»       Помимо этих записей, на страницах было огромное количество библейских стихов, написанных столбиком, некоторые из них неаккуратно зачёркнуты. Перед десятком пустых страниц было написано:       «Даже в этой тетради с жутко неудобными разворотами я не могу писать то, что думаю. Надеюсь, ты опять прочтёшь мой "дневник" и в очередной раз узнаешь, какая ты тварь. Ублюдок, от которого зависит всё моё жалкое существование, а ведь оно действительно жалкое. В двадцать пять лет я всё ещё не имею свободы, потому что отец знает лучше, в чём нуждаются его дети. Больше не стану писать, можешь забрать этот блокнот себе и избивать меня им каждый раз, когда я буду говорить тебе в лицо правду. Урод!»       Юнги быстро пролистал остальные страницы, чтобы убедиться, что там больше ничего нет. Он закрыл блокнот, кинул его на матрас рядом с рисунком и потёр подбородок. Глядя на кожаный переплёт, Мин издал нервный смешок. Отец у него явно был той ещё тварью, и это, скорее всего, вызывало большую часть негативных эмоций.       Чонгук не упоминался, и это неудивительно, разве что та строчка про слёзы отсылала к нему. По так называемому дневнику мало что можно было сказать, никаких ответов на важные вопросы.       Юнги запустил руки в волосы, чтобы взъерошить их. Ему стало жалко Тэхёна, возможно, он даже мог понять, почему тот мог начать убивать. Жить, скрывая свои эмоции, тяжело, ещё тяжелее, когда даже личный дневник становится небезопасным местом, где невозможно выговориться. Неудивительно, что этот человек мог быть жестоким, ему ведь тоже нужно было выплёскивать всё, что накопилось. Конечно, это не оправдание, но... это "но" всё портит.       В вопросах убийства не может быть "но", не может быть оправданий, однако Юнги мог бы его оправдать.       Дневник, лежавший на кровати, слова, написанные в нём — всё это могло быть доказательством того, что убивал Тэхён. Юнги устал менять своё мнение о нём, он в жизни так не колебался, как в последние два дня. Мысли, как маятник, метались из одной крайности в другую.       Да, это он убийца. Нет, он не похож на того, кто может это сделать.       Кто знал, что обычная процедура принятия наследства превратится в нечто тяжёлое? Почему бабушка не предупредила, что желание узнать этого человека похоже на инфекцию, которая передаётся воздушно-капельным путём? Почему она рассказывала о нём так мало? Почему это были лишь заверения, что Тэхён не виновен? В голове сплошные "почему".       Юнги закрыл глаза рукой, протяжно выдохнул, а после поднялся на ноги.       — Почему бы не написать на этих страницах: "Да, я убиваю этих женщин", а? — возмутился он, махнув рукой в сторону блокнота. — Ах, я не жалеть тебя сюда приехал, так какого чёрта? Просто дай мне что-то полезное.       Мин обошёл всю комнату. Поочередно он открыл каждую тетрадь, которую видел. Те, что на столе, были посвящены латыни и записи речей в церкви. Второе интересовало его больше, но не из-за текста, а из-за того, как именно было написано. Целые абзацы зачеркнули и переписали заново, поверх каждой строчки заметки, написанные другим почерком. На некоторых страницах будто писал другой человек вовсе: всё чисто, аккуратно, ровно и без единой правки, уголки таких страниц загнули внутрь. Прочитав одну из таких речей, Юнги начал замечать целые предложения, переписанные в другие речи на уже более грязных страницах. На последнем развороте были ещё более интересные правки. Слово «Бог» всё время было написано с маленькой буквы, а другой почерк это исправлял.       В зоне отдыха не было ничего стоящего. Только нотные тетради и везде один Вивальди.       — Либо фанат, либо поехавший, — прошептал Юнги, открывая очередную тетрадь.       Лишь присмотревшись, Мин понял, что композиции с одинаковым названием в разных тетрадях имели разные ноты. Юнги не разбирался в музыке, но даже он мог сказать, что мелодия не должна меняться в зависимости от тетради, в которой её записывают. Похоже, что Тэхён решил подписать именем Антонио Вивальди и других композиторов, прекрасно понимая, что никто не заметит разницы, если играть не придётся.       Последняя нотная тетрадь хранила в себе другой вид искусства. Там были рисунки, подписанные именем Чонгука: деревья, листва, яблоки, кустарники, озеро, цветочная поляна и даже две лошади, которых, судя по подписи, звали Киари и Бадд. Занимательно, ведь сейчас в конюшне имелись лошади с точно такими же кличками.       Мин решил покинуть комнату, желая остановить изучение личности Тэхёна на этот день. Перед самым выходом он открыл шкатулки и нашёл только ключ, правда, от чего он, невозможно было сказать, ведь в комнате ничего, кроме двери, не запиралось.       Юнги быстро вышел из комнаты. Глядя на ключ в собственной руке, он попробовал вставить его в дверную замочную скважину. Получилось, но замок не повернулся, а значит, открыться должно было что-то другое. Возможно, Чимин знает. Нужно поговорить с ним, обсудить находки и узнать, что об этом думал его покойный отец.       Заменив неподходящий ключ на нужный, он запер комнату, а потом пошёл по коридору к комнате дворецкого. Он не думал, что Чимин там, но стукнул, ждал и, не дождавшись ответа, спустился по лестнице.       Отыскать Пака удалось в гостиной: он сидел на диване и читал бумажную газету, что было весьма необычно. Их вообще хоть кто-то читал? Юнги сел рядом, протянул дворецкому ключ, и вопрос не заставил себя долго ждать:       — Я нашёл это в комнате Тэхёна. Знаешь, что он открывает?       Чимин отложил газету, внимательно посмотрел на ключ и даже взял его в руки, чтобы лучше изучить.       — Я не знаю, от чего он может быть, простите, — ответил Пак.       — Прекрасно, — забрав находку из чужих рук, выдохнул Юнги. — Мы будем играть в пиратов. Жаль, карту сокровищ не оставили.       — Вы узнали что-то стоящее?       — Брат моей бабушки — уёбок, — закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку дивана, сказал Мин. — Это если кратко. А вот если подробнее, я совершенно запутался. Кажется, он сходил с ума в этой резиденции, дневник тоже дал не так много ответов, некоторые записи заставили меня напрячься. Ясно только одно — Тэхён был глубоко несчастным человеком. Если он действительно повесился, даже без убийств, я могу понять почему.       — Тяжёлая судьба — не оправдание, — ответил Чимин, и Юнги внимательно посмотрел на него.       — Ты читал подробности? — спросил он.       — Да, когда я был подростком, изучал то, что писал старший господин Джэюн про события тех лет.       — И у тебя не возникало вопросов? Я имею в виду, что твой отец не верил в виновность. Почему ты не сомневаешься?       — Моему отцу не хватало мужества признать, что он жил вместе с жестоким убийцей, — уверенно проговорил Чимин. — Из-за этого он и молчал о многом, что видел тут. Просто не хотел вспоминать моменты, которые подтверждали виновность Тэхёна.       Юнги облизнул губы, сложил руки на груди и глубоко вздохнул. Возможно, отец ему говорил о многом, просто Чимин не хотел слушать, и тогда прошлый дворецкий оставил надежду переубедить сына. Пак Минхао принял чужую позицию, но не отказался от своей.       — Почему лошадей зовут Киари и Бадд? — решив сменить тему, спросил Юнги.       — Так звали лошадей Тэхёна и его друга, — ответил Чимин. — Киари принадлежала семье Ким, а Бадд, принадлежащий Чонам, был продан сюда в семьдесят четвёртом. Отец говорил, что они ладили, и Киари жеребилась от Бадд. Почти всех жеребят от них продали, одного оставили тут, а после случки появились эти Киари и Бадд. Это, конечно, случилось уже после смерти... — он нахмурился, подбирая нужное слово. — После того как оригинальные умерли. Отец продал их мать, когда жеребята уже не нуждались в ней, и оставил тут этих двоих. Любил их жутко, порой казалось, что даже больше меня.       — Думаешь, Тэхён с Чонгуком действительно были геями? — внезапно Юнги озвучил свои мысли, но осознал это лишь после того, как Чимин ошарашено уставился на него.       — Мне бы хотелось верить, что они были хорошими друзьями, — сглотнув, ответил Чимин. — Не всякая крепкая дружба — признак нетрадиционных наклонностей.       — Чонгук рисовал портрет Тэхёна, — прикрыв глаза, размышлял Мин. — А ещё я предполагаю, что он жил тут какое-то время, потому что рисунков было больше, чем положено дарить. Возможно, в этих стенах осталось что-то и от него.       — Полагаю, что Тэхён мог быть влюблён в своего друга, раз хранил эти рисунки, — сказал Чимин, и Юнги буквально ощутил, как неловкость заполняла гостиную.       — Я ведь тоже гей, — открыв глаза и кинув небрежный взгляд на дворецкого, серьёзно сказал Юнги. Лицо Чимина побагровело не то от смущения, не то от стыда, он не мог выдавить из себя и слово, а Мин из этой реакции сделал краткий и весьма логичный вывод. Он резко засмеялся, настолько искренне, насколько позволяла лёгкая обида за реакцию, осевшая в душе. — Да я шучу, — с хохотом выдал Мин. — Увидел твою реакцию и не смог удержаться.       — А, да, — опустив голову, Чимин с облегчением улыбнулся. — Остроумно.       — Иначе не умею, — хмыкнул Юнги, а потом глянул в сторону двери, через которую вошёл. — Журналист оккупировал комнату для чаепитий? Как он вообще? Ещё не собирает вещи?       — Он сейчас в комнате, насколько я знаю, — уже привычным тоном ответил Пак. — Ему не особо комфортно в нашем присутствии, повар говорил, что гость не заходит на кухню, пока он там.       — Надеется заморить себя голодом, чтобы я сжалился? — задал скорее риторический вопрос Юнги.       — Персонал негативно настроен по отношению к нему, — сказал Чимин. — Не могу их осудить.       — Почему?       — Пошёл слух, что вы хотите продать резиденцию из-за статьи, которую пишет этот человек.       — Если это и случится, то точно не из-за него, — ответил Юнги и поднялся с дивана. — Скажи об этом всем, гостеприимство никто не отменял. Если журналист сам не просит, все равно корми его и убедись, что он ни в чем не нуждается.       — Будет сделано.       — Хорошо, — кивнул Юнги, а потом направился к двери. 1974       — Эй, господин Пак, — сел рядом с Минхао шеф-повар Ёнсу, сложив руки на столе. — А господин Чонгук остался до утра? Завтракать будет с другими господами? В нашем доме с каждым днём всё больше людей.       — Не знаю я, — посмотрев на часы, ответил дворецкий. — Если не уйдёт в ближайшее время, значит, останется на ночь.       Ёнсу щёлкнул пальцами и кивнул в сторону Минхао. В ответ паренёк по имени Санхё принялся заваривать кофе. На кухне всё ещё шумно, но ужин подали ещё два часа назад, поэтому сейчас все не спеша занимались заготовками к завтраку и приготовлением ужина отдельно для господина Тэхёна, который мог захотеть есть даже поздней ночью.       Минхао никуда не торопился, сидел за столом на кухне и просто наблюдал за работой поваров. Горничные и садовники за день порядком утомили, вечер на замечания тратить не хотел, если понадобится — его однозначно позовут.       — Как не знаете? — хохотнул Ёнсу. — Второй человек в доме, а не знаете.       — Второй? — усмехнулся в ответ он. — Дай Бог десятый. Передо мной господа отчёт не держат, а у господина Тэхёна требовать доклада даже отцу нет смысла, что уж говорить про меня. А вы лучше работайте, а не жужжите у меня под ухом как муха.       — Ну что вы, господин Пак, я ведь не хочу ставить гостя в неловкое положение, — поглядывая на своих работников, сказал Ёнсу. — Госпоже Джэрин господин Чонгук тоже нравится, думаю, он тут теперь частый гость.       — Говорят, что он в Сеул завтра уезжает, — тихо сказал Чжону.       — Кто говорит? — выгнув бровь, спросил Минхао.       — Ну так... — он сглотнул, бегая глазами от Ёнсу к Минхао и обратно. — Горничные говорят, некоторые ведь из Пёнхана, тоже в церкви сегодня были. Вы двоих отпускали сегодня, господин Пак, помните?       — Да, помню, — кивая, сказал Минхао.       — И госпожа Джэрин вернулась сама не своя, — внезапно громко добавил Ёнсу. — Я ей с возвращения из церкви два раза чай из корня лотоса заваривал, а господин Тэхён видели, как поздно вернулся? Может, и не увидим мы больше господина Чонгука, — с искренней печалью в голосе сказал. — Ой, а как госпожа Ханыль расстроится, — коснувшись рукой щеки, Ёнсу неодобрительно покачивал головой из стороны в сторону.       — Молчите, а, — выпалил Минхао. — Мы тут не для того, чтобы слухи собирать.       — Да, вы правы, господин Пак, — кивнул Ёнсу, а потом указал на Чжону и прогремел: — А ты тоже уши не грей! И где кофе для нашего дворецкого?       — Почти готов, — отозвался Санхё.       — Как ваш отец? — вновь обратился к дворецкому главный по кухне.       — Понятия не имею, но я надеюсь, он счастлив.       — Да-да, я каждый день молюсь за его здоровье и хорошее расположение духа.       — Спасибо за ваши молитвы, — улыбнулся Минхао. — Отдельное спасибо за кофе, но не могу сидеть, боюсь, что где-то остался беспорядок. Пойду.       — Конечно, — кивнув, ответил Ёнсу.       День был сумасшедшим, и хотя Минхао знал, что происходило в Пёнхане, он умудрился упустить из виду то, что происходило в доме. Возможно, дело в том, что в этот день он не проводил столько времени в компании господ, как обычно, каждый занимался чем-то своим, и даже господин Джэюн не нуждался в помощи дворецкого. Минхао использовал эту возможность и занялся новыми работниками, садом и ужасными подушками на террасе, которые уже давно следовало заменить. Посвятив всего себя работе, он чувствовал себя хорошим дворецким, но одного дня хватило, чтобы полностью потеряться в событиях, происходящих вокруг.       Если господин Чонгук уедет, то господина Тэхёна эта семья потеряет. Минхао вышел из кухни, массируя переносицу, шагая вдоль коридора. Ощущение, что надвигается что-то очень плохое, появилось ещё с самого утра и до сих пор не оставляло, это заставляло нервничать. Возможно, он понимал, что рано или поздно господин Чонгук покинет жизнь младшего господина, и именно сегодня, после визита следователя, подсознание забило тревогу.       Он шёл в гостиную, заглянул в скромную библиотеку, выглянул на улицу через окна. Госпожа Джэрин не была в своей комнате, а значит, поговорить с ней ещё можно. Минхао вспомнил, что не был в комнате чаепитий, что логично, если она пьёт чай, просто по какой-то причине была уверенность, что там никого нет.       Минхао проходил по коридорам, проверял наличие пыли на всех поверхностях и не забывал опять выглянуть в окно, чтобы убедиться, что персонал всё ещё работает. Зайдя в комнату чаепитий, дворецкий увидел госпожу Джэрин, задумчиво смотрящую на поверхность стола, подперев голову рукой. Он подошёл ближе и поклонился ей, а в ответ увидел такую же усталую улыбку, как и у самого Минхао.       Облизав губы, Минхао думал, стоит ли говорить с госпожой Джэрин, ведь ему платят не за разговоры, да и не положено обращаться к господам с просьбами что-либо рассказать. Однако осознание, что без слухов и сплетен ответить на вопрос сможет только она, подталкивало, и у дворецкого вырвалось:       — Простите, госпожа Ким.       — Да? — подняв заинтересованный взгляд, спросила она.       — Я понимаю, что, возможно, пересекаю черту, но не могли бы вы рассказать мне, что случилось на собрании в церкви?       Госпожа Джэрин опустила глаза, а после, сложив руки под столом, выровняла спину и кивнула.       — Присаживайся, — сказала она.       — Господин Ким будет недоволен, если узнает, — ответил Минхао.       — Он всегда недоволен. Я скажу, что просила сама, — сдерживая раздражение, госпожа Джэрин через силу улыбнулась. — Ты заслуживаешь уважения. Я ведь знала тебя ещё мальчишкой, ты почти что член семьи. Прошу, садись.       — Благодарю, — неловко кивнув, дворецкий опустился на мягкую подушку напротив госпожи Джэрин.       — Сегодня в церкви произошло всё то, против чего ваш Бог выступает. Девочку ту убил Чхве Сонбин, но он, увы, не дожил до собственного суда и, полагаю, должен благодарить за это. Его родных там чуть не четвертовали, а любовью и прощением даже после молитв не веяло. Думаю, в ближайшие дни мы столкнёмся с самосудом, но каждый из резиденции должен быть выше этого позора, — указав на Минхао, твёрдо сказала госпожа Джэрин. — Семью Ким это коснуться не должно. Проследи, чтобы персонал оставался в стороне от безумия, которое происходит в Пёнхане, а иначе могут быть весьма, весьма плачевные последствия.       — Я прослежу за этим, госпожа, можете положиться на меня в этом вопросе.       — Очень рада, что ты всё ещё тут, — искренне сказала госпожа Джэрин. — Без тебя это место превратилось бы в настоящий балаган. Спасибо за качественную работу.       — Для меня это большая честь, — слегка поклонившись, ответил ей дворецкий.       Он хотел продолжить разговор, узнать про господина Чонгука, но в комнате появился старший господин Ким, который вошёл уже в привычно ужасном расположении духа. Минхао подскочил на ноги, сделал несколько шагов от стола и опустил голову, сложив руки перед собой. Недовольство можно было узнать даже по дыханию.       — Это я настояла, Джэюн, — сказала госпожа Джэрин, даже не посмотрев на брата.       — За мной, — громко проговорил господин Ким. — В кабинете черт ногу сломит, весь день ты где-то шляешься.       — Да, господин, — ответил Минхао.       Господин Джэюн вышел из комнаты чаепитий, и Минхао поспешил за ним, чтобы не отставать. Они быстрым шагом шли к лестнице, но на одной из ступеней господин Ким остановился и развернулся на пятках. Он смотрел на дворецкого сверху вниз, и Минхао видел в его глазах злость и агрессию, желание задеть и унизить.       Минхао опустил взгляд. Он знал, что будет дальше, избегать этого не имело смысла, поэтому ему придется просто принять всё, что ему скажут. Он постарается не воспринимать слова всерьёз, пропустит их мимо ушей.       — Считаешь себя ровней мне или моей сестре? — грубо спросил господин Ким. — Ты тоже забыл своё место? Как и мой сын, желаешь испытать терпение?       — Простите, господин Ким, — ответил Минхао. — Больше не повторится.       — Уж надеюсь на это.       Господин Ким развернулся и пошёл дальше, а Минхао, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы заглушить неприятные эмоции, бурлящие внутри, снова пошёл следом. Когда они проходили мимо комнат младших господ, одну из дверей открыл господин Тэхён, и дворецкий заметил за его спиной ещё одного человека. Господин Джэюн проигнорировал сына и пошёл дальше, но тот последовал за отцом.       В кабинет старшего господина Минхао зашёл последним, хотя и не был уверен, что в нём нуждаются в этот момент. Господин Джэюн продолжал игнорировать присутствие младшего Кима. Он кивнул Минхао в сторону маленького шкафа, где хранились разные документы и книги. Дворецкий прошёл к столу, заваленному бумагами и новыми книгами, которые доставили не так давно.       Стараясь не оглядываться на двух господ за спиной, он выполнял свою работу, наводил порядок и просто ждал, когда его отпустят.       — Я пришёл просить прощения, — сказал господин Тэхён, и Минхао замер от неожиданности.       Он пришёл извиняться? Что случилось? Что заставило бунт прекратиться? Неужели страх лишиться всего? Минхао отказывался верить в услышанное, невозможно, что младший господин сдался так быстро.       — И какова причина? — спросил у младшего господина отец, в то время как дворецкий продолжал работу, чувствуя себя частью интерьера. — Он останется, — сказал он, так как, по всей видимости, господин Тэхён надеялся на приватный разговор.       — Отец Чонгука хочет отослать его, — с трудом проговорил младший господин. — Ты можешь дать ему работу и жильё в этом доме, тогда он сможет остаться.       — Ха! И на кой чёрт он мне тут сдался? Хочешь, чтобы я кормил лишний рот за должность твоего друга?       — Он может быть учителем, — быстро ответил. — Верховая езда и рисование, он хорошо образован и может учить Ханыль или Исыль. Пожалуйста, отец, я не прошу платить ему, просто позволь жить тут и скажи господину Чону, что Чонгук работает на тебя.       — И что я получу, если соглашусь на твои условия? — не скрывая своего удовлетворения сложившейся ситуацией, спросил господин Джэюн.       — Идеального сына, который больше никогда не посмеет опозорить твоё имя.       — Даже не знаю, Тэхён, после всего, что ты говорил и делал, — он громко цыкнул. — Я не верю тебе.       — Клянусь, — почти что шёпотом.       — Пусть решит Минхао, попроси его.       Он обернулся к господам, смотрел то на одного, то на другого и не знал, что делать. В голове был только один вопрос: зачем втягивать в это Минхао? Он и так слишком много видел, господин Тэхён и без того уже начал отдаляться. Минхао не хотел участвовать в этом фарсе, но всё, что он мог сделать, — подыграть. Потому что он боялся вылететь на улицу, боялся за свою шкуру и не хотел рисковать стабильностью в таком ужасно нестабильном мире.       Господин Тэхён смотрел на него с непониманием, он осознавал, что происходит, но отказывался в это верить. Старший господин решил проучить обоих. Минхао — за то, что посмел сесть за один стол с госпожой Джэрин, а сына — за дерзость и собственное мнение. Он хотел унизить обоих, но, конечно же, больше пострадает самолюбие и гордость господина Тэхёна, всё это представление только для него одного.       — Может ли Чонгук остаться? — проглотив остатки самоуважения, спросил господин Тэхён, и Минхао собирался ответить моментально, но его перебили ещё до того, как он успел открыть рот.       — Разве это искренне? Не думаю, что это важно для тебя, ведь ты даже не постарался для того, чтобы получить положительный ответ.       Господин Тэхён хмыкнул и закрыл глаза. Поджав губы, он оскорблённо ухмыльнулся, а дыхание сбилось, будто он вот-вот заплачет. Глубоко вздохнув, младший господин поправил одежду и подошёл к Минхао, который молился всем богам о том, чтобы он не сделал того, о чём подумал дворецкий.       Господин Тэхён остановился напротив дворецкого, посмотрел прямо в глаза, а потом... он опустился на колени, сложил вместе руки и покорно опустил голову. Кажется, словно он готов был даже хвататься за ноги, если того потребует отец. Настолько сильна была его связь с Чонгуком. Настолько он боялся потерять его.       Такое младший господин перенёс бы, если бы на месте дворецкого был господин Джэюн, который с довольной улыбкой смотрел на собственного сына, наслаждаясь происходящим, выжимая все соки из этого унижения. Минхао ощущал на себе грязную ненависть, которую Ким Тэхён мог выплеснуть только на него.       Он видел, как чужие дрожащие руки цеплялись друг за друга, он был уверен, что через считанные секунды плотина прорвётся и, подобно сметающей всё на своём пути волне, чувства захлестнут господина Тэхёна, потащат ко дну. Если старший господин останется полностью доволен, утонуть единственному сыну семьи Ким не позволит его друг, в то время как Минхао постарается скрыться с глаз. Он обречён на вечное чувство вины за то, что не помог, а просто стоял, в очередной раз выбирая свою безопасность, а не чувства тех, кто ему действительно дорог.       Глупо, ужасно безрассудно, но всё же дворецкий считал господ своей семьёй и, к величайшему сожалению, до сих пор считал.       — Пожалуйста, позвольте Чонгуку остаться, — пересиливая ком в горле, попросил господин Тэхён.       Минхао покосился на своего начальника, тот кивнул, и ему пришлось выдавить из себя слова:       — Пусть остаётся.       — Свободен, — сказал господин Джэюн, поднимаясь с кресла, всё ещё глядя на сына.       Минхао сорвался с места, он хотел поскорее убраться из кабинета и даже из дома. Чувства господина Тэхёна будто бы передались и ему, он чувствовал отвращение, даже просто слыша голос старшего господина за спиной.       — Теперь ты знаешь своё место, щенок, — говорил он. — Запомни это, хорошенько запомни, и каждый раз, когда решишь вновь дерзить мне, вспоминай, что ты в этом доме стоишь ниже слуги. Я больше не намерен...       Но дворецкий продолжения не слышал, он быстро спустился сначала по одной лестнице, затем по другой, а затем выбежал на улицу, где, положив руку на грудь, принялся хватать воздух губами. Он будто вывалялся в грязи, чувство стыда заставляло щеки гореть, всё внутри перемешивалось и затягивалось в узел. Изощрённая форма насилия над собственным ребёнком вызывала неподдельный ужас и всепоглощающую жалость к каждому, кто находился в резиденции семьи Ким. 2024       От интерьера комнаты уже тошнило, поэтому Хосок покинул её и направился в комнату чаепитий — единственное место, где он мог спокойно находиться. В руках у него был телефон и блокнот, а в одном ухе — наушник, который уже несколько минут молчал, потому что Чон поставил музыку на паузу.       В работе он не продвинулся, но успокаивал себя мыслью, что один день ничего не изменит, не уволят же за задержку. Хосок предупредил начальство, что родственники покойного убийцы — люди неважные и чужой труд совершенно не ценят, а ему ответили, что если будет результат, готовы ждать.       Хосок надеялся, что результат будет, иначе по щелчку пальцев окажется в незавидном финансовом положении, ведь подушку безопасности он не подготовил, игнорируя все советы матери. Уволить не уволят, но за пустоту много платить не станут.       Спустившись на первый этаж, он шёл по коридору и заглянул на кухню. Почти весь день ничего не ел, но гордость важнее, уйдёт и не станет терпеть презрительных взглядов. Кухня всё ещё была занята, и раздражённый вопрос «Чего желаете?» от повара напрочь убивал любой аппетит. Как же всё-таки комфортно жить в маленькой квартирке без лишних людей на каждом шагу.       — Warum seid ihr alle hier, wenn es keinen Meister gibt? — спросил Хосок, после чего закрыл дверь на кухню и пошёл дальше. — Diese Familie kann ihr Geld nirgendwo hinwerfen, sie sollten es verbrennen.       Живот недовольно заурчал, Хосок хлопнул себя по торсу и цыкнул.       Он зашёл в комнату для чаепитий, там, как и всегда, никого не было. Хосок сел за стол и включил телефон, чтобы возобновить прослушивание музыки, но всплыло уведомление о видеозвонке. Звонил папа, и брови непонимающе свелись на переносице: когда он вообще в последний раз звонил?       Хосок ответил на звонок, ждал, пока чёрный экран уступит место цветной картинке, и, когда это произошло, он увидел маму. В ухо с наушником сразу же ударил крик:       — Я сказала, никакой виноград сажать не собираюсь, сам следить будешь!       — Буду, — ответил матери отец. — А потом тебе, неблагодарная, вино из него сделаю.       — Мам, — сказал Хосок, пытаясь привлечь её внимание.       Она посмотрела в камеру и широко улыбнулась.       — Сыночек, как твои дела? — совершенно другим тоном спросила. — Джунгсу, иди поздоровайся с ребёнком! Хватит курить, меня уже тошнит, иди сюда!       — Да подожди ты, женщина, — ответил ей отец.       — У меня всё хорошо, а как ваши дела? Когда я смогу всю семью в Корее увидеть?       — Ты же знаешь, сыночек, у отца работа, а я дачей занимаюсь, а как каникулы закончатся, у меня тоже работа начнётся.       — Не уверен, что у вас там такое есть, но в Корее существует отпуск, — улыбнулся Хосок. — В Германии, кстати, тоже что-то похожее было. Это время, когда можно поехать в гости к сыну.       — Ой, а где это ты? — сменила тему мама, вглядываясь куда-то за спину Хосока.       — Сын, привет, — сказал отец, засунув голову в кадр.       — Привет, пап, — помахав рукой, ответил. — Я в очень красивом и старом доме, пишу очередную статью.       — Нашёл бы себе хорошую работу, а не эти убийства, — вздохнула мать.       — Опять она эту песню начала, — недовольно проворчал отец. — Лучше спроси, когда он нам внука сюда привезёт.       — Годы идут, а вы всё об одном и том же.       — Ну, возможно, тебе стоит опять переехать в Германию, там таким, как ты, можно детей усыновлять, и даже если найдёшь ещё одного зятя, разрешат, — улыбнувшись, сказала мама. — Ты в этой Корее так и останешься одиноким.       — Напомните мне, пожалуйста, зачем вообще я вам об этом рассказал? — потерев переносицу, недовольно спросил Хосок.       — Мы ведь не осуждаем, — кивая, ответила мама.       — Сын, вся надежда на тебя, а то твоя сестра сказала, что ещё десять лет детей не хочет.       — Её выбор значит в этой семье уважается, а мне внуков делать надо?       — Я смотрел репортаж тут недавно, такие, как ты, очень хорошие родители.       — Мне кажется, что "гей" немного короче, чем "такие, как ты", а вам?       — Ну ладно, что мы и вправду, — толкнув отца в плечо, будто бы начала такое обращение не она, сказала мама. — Тебя там хоть хорошо кормят?       — Да, — протянул Хосок. — Повара тут отменные, я ем даже лучше твоей дочери. Ладно, мам, пап, мне работать нужно.       — Конечно, сыночек, — кивнула мама. — Давай завтра вместе с Джиу поговорим.       — Если у неё получится, — ответил Хосок.       Отец помахал рукой, а потом ушёл из кадра. Мама послала сыну воздушный поцелуй и завершила разговор.       Хосок кинул телефон на гладкую поверхность стола и тяжело вздохнул, после чего закрыл лицо руками, упираясь локтями на стол. Принятие родителями сексуальной ориентации ещё не отменяло их гомофобную натуру и ужасающее желание обзавестись внуками. Каждый раз после разговора с семьей он чувствовал себя ещё более одиноким, ведь помимо Намджуна в его жизни не было ни отношений, ни друзей, даже семья разъехалась по разным странам.       В таких огромных домах, как этот, жили люди с семьей. Большой и дружной семьей, которая ужинала вместе и делилась друг с другом переживаниями. У Хосока такой никогда не будет, несмотря на временное помешательство в его разуме, из-за которого появлялось чувство всепоглощающего одиночества. Он не хотел искать семье зятя и делать спиногрызов, лучше завести собаку или кота.       Учёба и карьера в какой-то момент заменили Хосоку всё, но иногда действительно хотелось почувствовать любовь от кого-то такого же, как он. Только вот те немногочисленные отношения заканчивались настолько ужасно, что нервная система буквально вопила, что деньги лучше любви, которая сама по себе не имела смысла и приносила лишь боль и разочарование.       Собравшись с мыслями, Хосок зачесал волосы назад и поднял со стола телефон. Он проверил почту и соцсети; Иджоу, которой Хосок всё-таки написал, даже не просмотрела сообщение, но, возможно, она ответит завтра.       Чон планировал опять навестить Джина. Казалось, его семья знала больше, чем говорила, а он был самой лёгкой мишенью. Пока что информации кот наплакал, придётся опять идти к Сон Сунмину, чтобы попытаться расспросить о Ким Тэхёне. Если он бывал в лесу каждые три дня, то послезавтра придётся не спать ночью, и Хосок надеялся, что это принесёт плоды.       В комнату зашёл Юнги с подносом в руках. Хосок смотрел на него с удивлением и искренним вопросом, а изумление, когда тот поставил поднос с едой рядом с Хосоком, лишило его дара речи. На подносе был рис с овощами, яйцом и мясом, кимчи, острый суп с шелковым тофу и обычный рис. Чон смотрел то на поднос, то на Мина, не зная, что делать, только хлопал глазами.       — Мне стало известно о неподобающем поведении персонала, — спокойно сказал Юнги. — Прошу простить, вы мой гость, и я позаботился о том, чтобы нежелательные эмоции больше не мешали вашим трапезам.       — Благодарю, — ответил Хосок. — Но у меня есть вопрос: почему принесли лично?       — Я уже говорил, что люблю кормить людей.       — Сами готовили?       — Чутко руководил, — ответил Юнги.       — Не желаете остаться?       — Не вижу необходимости.       — Если любите кормить людей, то убедитесь, что я поел, — улыбнулся Хосок, и Юнги кратко кивнул, заняв место напротив него, обойдя стол.       Чон с нескрываемым желанием приступил к еде, в то время как Мин, не отрывая взгляда, наблюдал за ним. Это не мешало аппетиту, Хосок чувствовал себя вполне комфортно, но молчать он не собирался. Возможно, если он узнает Юнги получше, то сможет выманить из него какую-нибудь информацию о покойном родственничке.       — Откуда появилась любовь к кормлению людей? — проглотив рис, спросил Хосок.       — Пытаетесь выпытать из меня что-то неважное, чтобы я ненароком рассказал более ценную информацию?       — Нет, мне действительно интересно.       — У меня есть сестра, Борам, — уперевшись локтями на стол, он принялся массировать собственную ладонь, а взгляд наконец-то оторвался от Хосока. — В один из дней она перестала есть, и как бы наша домоправительница ни пыталась накормить её, всё тщетно. Она начала есть только то, что готовил или приносил я. Сидела прямо как вы и ела, пока я следил. Теперь я терпеть не могу голодных людей, всегда их пытаюсь покормить.       — Почему только то, что вы приготовили? — пережёвывая кусочек мяса, поинтересовался Хосок.       — Я её младший брат, — ответил Юнги таким тоном, будто и без пояснений всё предельно понятно. — Самый любимый и обожаемый, она просто не могла мне отказать.       — Моя сестра, наоборот, у меня забирала сладости, пока родители не видели, — пожал плечами Чон. — Никакой любви и уважения, только выживание. Она даже запирала меня в туалете, чтобы я не мешал им с её парнем.       — И какие у вас сейчас отношения?       — Wunderbare Beziehung, — кивнул Хосок, продолжая есть.       — Удивительно, — хмыкнул в ответ Юнги.       — Мг, так и работают нормальные не богатые семьи. Сначала тебя старшие бьют, а потом у вас взаимная любовь.       — Думаю, что мы имеем разное понимание нормальной семьи, — сказал Мин.       — И какую семью вы назовёте нормальной?       — Семью, где дети желанны, а о насилии даже не слышали, — ответил Юнги, и Хосок услышал в голосе печаль и негодование.       Чон облизнул губы и сложил руки на столе, слегка отодвинув от себя поднос с остатками еды. Юнги будто бы говорит о чем-то, что случилось в его жизни и хоть Хосоку интересно узнать об этом больше, он всё же решает зайти с другой стороны.       — So, кажется, не только у меня был ужасный день, — сказал он с ухмылкой. — Могу ли узнать?       — Конечно же, нет, — улыбнулся в ответ Юнги.       — А я только понадеялся, что мы нашли общий язык.       — Разве это не глупо?       — Nein.       Юнги кивнул и поднялся из-за стола. Он посмотрел на Хосока, будто бы задумываясь о чем-то. Прошло несколько минут напряженного молчания и непрерывного зрительного контакта. Сопоставив все «за» и «против» Юнги сказал:       — Чтобы вы не думали, что этот диалог был для вас бесполезен, я, так и быть, расскажу нечто ценное. — Чон тут же поднял брови, интерес засверкал в его глазах. — Ким Тэхён, по моему скромному мнению, тоже был геем. Надеюсь, это поможет вам сделать нужные выводы.        — Серьёзно?! — выкрикнул Хосок вслед уходящему Юнги, разочарованный бесполезностью информации. — Er macht sich über mich lustig.       Однако этот факт был не совсем бесполезен, ведь если это правда, Хосоку становилось непонятно, почему жертвами становились девушки, а не, к примеру, парни. С этими мыслями ему предстояло провести целую ночь, прежде чем он будет делать какие-либо выводы. 1974       Самочувствие было неважным, даже с кровати подниматься было тяжело. Ноги ужасно болели, а спину ломило, если лечь не в том положении, затекало всё тело, и судороги били. Она поднялась на дрожащей руке, чтобы поднять подушку выше, а потом упала на неё без сил, стукнувшись головой об стену. Больно зашипев, Ынбёль коснулась головы, а затем потянулась за водой и новой книгой, которую принёс муж.       Сделав глоток воды, она поставила стакан на место и открыла первый разворот. Читать долго не удалось: дверь в её комнату открылась, и показался Тэхён. У Ынбёль сердце пропустило удар от его внешнего вида. Он выглядел как избитый ребёнок, которого запугали и искалечили. Ынбёль знала, что раны сына кровоточили в его душе.       Сын подошёл ближе, опустился перед ней на колени и, сжав обеими руками её ладонь, склонился, чтобы прижаться лбом к её ладони. Ынбёль боялась произнести слова. Сына она видела не так часто, а в таком состоянии ещё реже. Тэхён прижался к ней сильнее, и послышался всхлип. Сын тихо плакал, выдавая себя только дыханием, словно он задыхался.       Положив руку на спину Тэхёна, она нежно произнесла:       — Мой тигр, мой сильный и выносливый мальчик, мой первенец, подаривший этой несчастной смысл жизни, что произошло? Почему ты плачешь?       Ынбёль успокаивающе гладила Тэхёна по спине и волосам. Терпеливо ждала ответа, покачиваясь из стороны в сторону и сжимая своей ослабевшей рукой одну из рук сына.       — Он унизил меня, матушка, — подняв к ней голову, ответил Тэхён, прерывая паузу. — Я проявил неуважение, и он... Чонгуку нужно было жильё, господин Чон хотел отправить его в Сеул, и мне пришлось просить. Он сказал, что я недостаточно стараюсь, и я знал... знал, чего он от меня хочет. Он опять заставил меня встать на колени перед дворецким, как в детстве. Мне пришлось просить. А потом...       Очередная слеза покатилась по щеке, и Ынбёль стёрла её пальцем, положив руку на щёку сына.       — Что потом? — спросила она, стараясь быть сильной перед сыном.       — Он сказал, что я ниже слуги, что больше у меня нет ни лошади, ни своего личного мнения. Я должен служить при церкви и поддерживать следователя Чона в его решениях касательно убийства. Он думает, что это сделал я... — Тэхён накрыл своей рукой руку матери, прижался к ней и прошептал: — Я чувствую себя грязным, матушка. Больше не выходит быть сильным, мне кажется, что тону. Я так устал... так устал от этого. Он сказал, что даже если я уйду, всё равно буду принадлежать ему. Сказал, что, если мне хватит смелости сбежать из дома, он отправит меня в лечебницу для душевнобольных, потому что лучше иметь сына-психопата, чем такого, который не уважает собственную семью. Так вам хотя бы будут сочувствовать, а не презирать за ужасное воспитание.       Ынбёль слушала речь сына, который старался не запинаться и докладывал всё как солдат, обязанный не испытывать лишних эмоций. Она подвинулась ближе к Тэхёну и обняла его, прижимая к себе как только могла. Ей было больно и невыносимо.       — Прости, сынок, — шепчет она ему на ухо. — Прости его и меня прости за то, что я ничего не могу сделать. Пожалуйста, прости.       Сжимая одежду, она могла только утешать сына, прекрасно осознавая, что подобные раны излечить не получится. Джэюн когда-то был другим, но сейчас он стал жестоким и заносчивым, а Тэхён вынужден был принимать удар за всю семью как единственный сын, как единственный, кого муж мог считать равным себе, и потому отчаянно желал сломать и подчинить.       — Я ведь люблю его, — неожиданно сказал Тэхён.       О ком он мог говорить, как не о Чонгуке? Отца любить невозможно при всём желании, которое из него выбили с особым удовольствием. Что отвечать, Ынбёль не знала, она не готовила себя к подобным признаниям, но что взять с сына, чьё душевное равновесие держалось только на молитвах матери? Пусть хотя бы за это его не осудят, только не в объятиях последнего человека, которому он верит в этой семье.       — Всё хорошо, — ответила Ынбёль. — Это нормально, я рада, что ты познал это чувство, милый.       — Мне страшно, — продолжал он.       — Все люди чего-то боятся.       — Мудрый человек понимает, что страх возникает от привязанностей и желаний. Освободившись от них, он обретает покой, — Тэхён процитировал знаменитого буддийского монаха Сосана, и Ынбёль показалось, что так он пытается осудить себя за собственные чувства, что ей совершенно не нравилось.       — В момент опасности страх — это нормальная реакция, — ответила она другой цитатой Сосана. — Он напоминает о человеческой природе. Мы больше не буддисты, в своём сердце ты имеешь право верить в разум, не исповедуя другие религии. И твоя любовь и страх потерять её или своё положение — это не слабость, это признак того, что ты всё ещё жив. Лучше жить со страхом, чем с полным безразличием.