Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Поднялся лёгкий ветер, который тревожил траву и цветы вокруг лежащих на двух рубашках обнажённых Чонгука и Тэхёна. Кожу грели солнечные лучи, и она покрывалась испариной.       Пальцы Кима играли с травой, он срывал один цветок, а затем дёргал за лепестки, которые из-за новых порывов ветра летели на его тело и лицо. Чонгук убрал с его щеки один лепесток, а после сел, сложив ноги перед собой. Он, сгорбившись, упёрся подбородком на руку и смотрел на спокойного Тэхёна, который безжалостно губил красоту уже пятого цветка.       Мысли уносило, как ветер уносил каждый новый оторванный лепесток. Чонгук хотел бы верить в спокойствие, которое их окружало сейчас, но чувствовал, что Тэхён умалчивал большую часть своих переживаний. Хоть смена настроения Кима была искренней, волнения тянулись за ним, как тяжкая ноша, крепко держащаяся за плечи. Он мог на время забыть об этом с Чонгуком, но сам Чон отказывался от роли простого отвлечения. Ему хотелось разделить с Тэхёном груз, помочь избавиться от него, а не просто отвлечь внимание, заставив на время закрыть глаза.       Тэхён, не поворачивая головы, посмотрел на Чонгука, после чего положил под голову руку и спросил:       — Что ты хочешь сказать, vita mea?       Чонгук непроизвольно тушевался, он и не думал, что на его лице было настолько легко прочитать эмоции. Он отвёл взгляд, чувствуя, как его прожигал чужой. Теперь волнение проросло сорняком в Тэхёне, и размышлять был вынужден уже он.       Чонгук не хотел терзать тревожную душу, обрекая на молчание, но вместе с тем он не хотел и вскрывать рану, которая могла оказаться больше, чем представлялась изначально. Всё нужно было прояснить сейчас, ведь пример молчаливых отношений был перед его глазами, когда была жива мать, и даже после её смерти. Отец молчал, а Чонгук вынужден был угадывать, что скрывалось за суровым взглядом и поджатыми губами. Чонгук молчал, и гадать должен был другой.       Чон открыл рот, всё ещё смотря в сторону, но ничего не говорил. Что, если результат не оправдает ожидания? Как быть, если Тэхён отнесётся к этому разговору враждебно? Каким способом он будет исправлять положение в таком случае?       — Ты зол на меня? — спросил Тэхён раньше, чем Чонгук решился что-то пробормотать, чтобы правильно выразить свои мысли и намерения.       Ким говорил тихо, с напускным спокойствием и страхом, который отражался в глазах, когда Чонгук всё же смотрел на него. Эта эмоция вызывала в голове Чона диссонанс, она успокаивала и беспокоила. Тэхён тоже боялся всё испортить, а значит, он был готов пойти навстречу, чтобы сохранить то, что у них уже было. С другой стороны, казалось, что тревога и страх были неизменными спутниками Тэхёна, которые преследовали его даже в самые спокойные моменты жизни. Он был уязвим, а после последних событий с отцом мог чувствовать себя ещё более беззащитным.       — Нет, — ответил Чонгук. — Я волнуюсь за тебя.       Тэхён поднялся, опираясь на руку, сел, подогнув одну ногу под себя, и почесал затылок. Чонгук смотрел на него, пытаясь угадать чужие мысли, и надеялся, что не столкнётся с маской, которую невозможно пробить, но всегда легко было узнать, по крайней мере, Чонгуку.       — Нет причин для беспокойства, — сказал Тэхён, сжав свои руки между собой и склонив голову на бок. — Всё в порядке, пока я рядом с тобой.       — Да, но мы ведь не всё время вместе, — сказал Чонгук.       Он поджал губы. Чон уже привык делиться с Тэхёном своими проблемами, но, казалось, это был первый подобный разговор между ними. Сейчас они оба стояли на рубеже, когда нужно было перестать просто говорить про проблемы и начать делиться чувствами, всем тем, о чём внутренний голос кричал, что это не так важно, что это лишь кажется. Чонгук чувствовал неловкость и ловил себя на мысли, что подобные разговоры так же интимны, как и секс. Видимо, из-за этого родители не рассказывали своим детям про их важность.       — Я просто хочу знать, что ты чувствуешь, чтобы помочь тебе, — продолжил Чон, глядя то на Тэхёна, то на Бадда, который ходил по полю рядом с Киари и качал головой. — Да, ты говорил про то, что происходит в твоей семье, но очень редко рассказывал, какие чувства это всё вызывает у тебя.       Чонгук говорил, и каждое новое слово ему казалось глупее предыдущего. Он чувствовал себя дураком, который высасывает проблему из пальца, и смотреть на Тэхёна совсем не хотелось. Ким молчал, пристально глядя на своего собеседника, и этот выжидающий взгляд лишь усиливал ощущение собственной глупости.       — Ладно, просто забудь, хорошо? — внезапно сказал Чонгук, качая головой. — Это глупо.       Он хмурился, заламывал брови и зачесывал волосы назад. Лучше бы он молчал.       — Нет, — сказал Тэхён, подвинувшись к Чонгуку и взяв его за руку. — Я понимаю, о чём ты говоришь, просто не хочу усложнять всё своими переживаниями. Это не так важно, не хочу, чтобы нас это касалось.       Тэхён провёл языком по нижней губе, находя ранку и будто бы зализывая её. Чонгук понимал, о чём говорил Ким, но он не хотел, чтобы всё оставалось так. Чон надеялся, что они больше, чем просто люди, которых не касаются чувства друг друга.       — Но это неправильно, — ответил Чонгук. — Между нами не может быть только секс и спокойствие, мы не можем обсуждать только то, что вызывает комфорт, особенно сейчас, когда тебя подозревают в убийстве и избивает отец. Я не хочу, чтобы наши отношения были похожи на то, что было у наших родителей. Да, они любили друг друга, но отец считал, что матери не касается многое, о чём он думал и что чувствовал, он хотел быть сильным. — Он сжимал руку Тэхёна, смотрящего на землю, как провинившийся ребёнок, сильнее, желая донести до него свою мысль правильно. — Я не хочу, чтобы ты боролся с этим в одиночку, понимаешь?       — Я понимаю, — кивнул в ответ.       Тэхён тер переносицу, Чонгуку казалось, что он борется сам с собой, чтобы продолжить разговор. Ким будто бы хотел сбежать от раздражителя, подняться и убежать, не забирая Киари и даже не прощаясь с Чонгуком. Его привычки, установки и эмоции внутри Тэхёна, каждая его клеточка привыкла держать мысли и чувства при себе. Его глаза кричали, что он хочет закрыть каждое переживание за стальной дверью в сейфе, а потом закопать глубоко в лесу. Чон понимал, что для Тэхёна раздеться догола намного легче, чем просто сказать «мне больно».       — Я не привык делиться тем, что меня волнует, — не без труда сказал Тэхён. — Мне легче игнорировать это, потому что если думать о том, что происходит в моей семье, и о том, как это влияет на меня, то становится совсем грустно. Я бы не хотел, чтобы это распространялось на единственную часть моей жизни, которая является моим убежищем. Я не пытаюсь казаться сильным, просто хочу оградить тебя от... — он поджал губы и вдохнул полной грудью, — от боли, которая преследует меня в последние годы.       — Мне кажется, что если у нас есть опыт, точнее, пример того, как не стоит строить отношения, нам стоит отталкиваться от этого и двигаться в другую сторону. Мы должны строить мост, а не заставлять друг друга гадать, какие чувства мы испытываем.       — Да, я понимаю, о чём ты говоришь.       — Когда ты ушёл сюда, я почувствовал тревогу... — Чонгук гладил руку Тэхёна от запястья до локтя и добавлял, прерывая свою мысль: — Я не хочу вызвать у тебя чувство вины, просто делюсь своими эмоциями, хорошо? — Тэхён кивнул, глядя на него, слегка опустив голову. — Я приехал сюда и почувствовал облегчение, когда увидел тебя. Но в момент, когда я понял, что что-то случилось, и не знал, где именно тебя искать, я почувствовал себя так далеко. Мне не нравится это чувство.       — Да, я понимаю, — в очередной раз сказал Тэхён, и на этот раз кивнул Чонгук. — Ты прав, я понимаю, что тебе больше не комфортно в тех условиях отношений, которые сейчас есть у нас.       В этот момент Чонгук почувствовал, что Тэхён понял его слова неверно, и это парализовало его. Чон будто рассыпался на кусочки и сейчас пытался собрать себя обратно, чтобы возразить, но у него ничего не получалось. Он сидел и смотрел прямо в глаза Тэхёна, ожидая, пока тот продолжит.       — Кто не идёт вперёд, тот идёт назад, — используя поговорку, которую однажды Чонгук слышал от учителя Тэхёна по музыке, он объяснял своё отношение к этой ситуации: — Мы должны двигаться дальше, чтобы стать ещё ближе. Я постараюсь говорить о своих эмоциях, чтобы мы не чувствовали себя далеко друг от друга.       — Да, хорошо, — улыбнулся Чонгук. — Я тоже поступлю так, это ведь не распространяется только на тебя.       — Это было волнительно, — нервно улыбнулся Тэхён, а потом вновь провёл языком по ранке на губе.       — Я рад, что мы поговорили.       Настроение Чонгука постепенно поднималось, хоть тревога и не собиралась отступать. Он смотрел на Кима, продолжая сжимать его руку, а тот лукаво улыбался. Вновь его настроение переменилось.       — Мы уже не серьёзные? — спросил Тэхён.       Чон нахмурил брови и, усмехнувшись, кивнул. Тэхён подался вперёд и чмокнул Чонгука в губы, улыбнувшись. Чон знал, что они уже задержались на поле, и им стоило вернуться, чтобы не пропустить новые подробности расследования убийства Дахён. Он откинул голову назад, тихо засмеялся и упёрся рукой в грудь Тэхёна. Ким воспользовался моментом, поцеловал Чона в шею и повалил его на мятую одежду и траву. Тэхён лёг на Чонгука сверху и, протиснув руку под его тело, крепко обнял.       — Мы тут не слишком долго? — спросил Чонгук, водя пальцами по коротким волосам на затылке Кима.       — Хочешь сбежать?       — Нуу, — протянул Чонгук, — моему отцу сейчас плевать на меня, поэтому я могу пойти к тебе домой.       — Прям настолько интересно, кто убил Дахён?       — Надеюсь, что отец уже нашёл того, кто это сделал, — искренне сказал Чонгук.       — Мы могли бы пойти к озеру, — предложил Тэхён и в ответ услышал недовольное мычание. — Но ты хочешь вернуться.       — Не хочу пропустить что-то важное.       — Всё равно расскажут, — недовольно ответил Ким, но поднялся и принялся искать свою рубашку, на которой всё ещё лежал Чонгук.       — Тебе не интересно, кто это был? — поднимаясь на ноги, спросил Чонгук и в ответ получил собственную рубашку, которую ему в грудь кинул Тэхён.       — Нет, главное, что обвиняют не меня.       — Пойдём к озеру завтра, — сказал Чонгук, застёгивая рубашку.       — Завтра тот, кто убил Дахён, уже будет ехать в тюрьму, и твоя добродушная натура успокоится, — ответил Тэхён, поднимаясь с брюками Чона в руках. Он сделал шаг вперёд, поцеловал Чонгука, а затем вручил ему брюки. — Справедливость восторжествует.       Они оделись. Чонгук осмотрел Тэхёна — одежда явно свидетельствовала, что на ней долго лежали два человека. Только слепой не обратил бы внимания на мятые рубашки и брюки. Волосы тоже взъерошились, руками это не исправить, но каждый из них пытался.       Бадд и Киари ушли дальше, чем ожидали их хозяева, но лошади пошли им навстречу, когда увидели, что Чонгук с Тэхёном направились к ним. Бадд напористо ткнулся мордой в грудь Чонгука, ожидая лакомства, Киари спокойно стояла рядом с Тэхёном, пока тот чесал ей шею.       — Бадд может остаться в нашей конюшне, — неожиданно сказал Тэхён. — Для Киари там много места, да и с этим красавцем ей комфортно.       — Это не будет слишком обременительно?       — Не думаю, — отрицательно качнув головой, ответил Тэхён. — Это может быть тяжело для тебя, ведь ты привык, что Бадд рядом. Я просто подумал, мы часто катаемся вместе, и они, кажется, привязались друг к другу.       Чонгук похлопал жеребца по шее и посмотрел на Киари.       — Да, пусть будут вместе. Я его смогу забрать в любой момент.       — Конечно, vita mea.       Оседлав лошадей, они направились к резиденции Ким, где оставили в конюшне Бадд и Киари. Чонгук заметил, как служанки провожали их взглядами, когда он, следуя за Тэхёном, поднимался в его комнату. 2024       Хосок шёл по коридору, сжимая в руке блокнот, который забыл забрать с собой утром. Подниматься наверх было лень, поэтому первое время он писал на салфетке, а когда на ней места не осталось, всё же поднялся и тяжёлым шагом пошёл к лестнице, к которой сейчас вновь приближался, чтобы спуститься на первый этаж.       Работа совсем не шла, неприятный осадок после разговора с дворецким остался, и хоть с какой-то стороны он был прав, Хосок всё ещё возмущённо размышлял об этом инциденте в своей голове. Ему следовало успокоиться, выпить чаю либо съесть что-нибудь сладкое, но на кухне уже находилось несколько человек. Он обнаружил это, когда захотел налить себе воды, и сразу пожалел, что вообще зашёл на кухню — присутствие работников заставляло чувствовать себя неловко. Хосок был уверен, что с ними уже провёл беседу Чимин, а иначе как объяснить враждебность в чужих глазах.       Хосок зашёл в комнату для чаепитий, кинул на стол блокнот, одна из ручек покатилась и упала на пол. Он сел, положил телефон поверх блокнота, поднял упавший предмет, достал из кармана салфетку, которую взял с собой, чтобы её не забрали, посчитав мусором. Чон глубоко вздохнул, посмотрел на салфетку и быстро пробежался глазами по написанному.       Это был маленький и ёмкий конспект исследования инстаграма Чон Нарэй. Ничего полезного, по крайней мере, на первый взгляд. Социальная сеть этой девушки была своего рода произведением искусства. Чертежи, старинные здания, музеи и церквушки, а ещё несколько картин человека, которого она называла своим учителем и наставником. Это был известный в узких кругах художник, которого звали Ли Хайн. Хосок несколько раз слышал о нём, но картины — не его стезя, а потому он никогда не проявлял интереса к этому человеку.       В общем, Нарэй была человеком творческим, и даже стиль её одежды кричал об этом, возможно, даже больше, чем два простых слова "будущий архитектор" в биографии инстаграма и огромное количество фотографий с учёбы.       Хосок узнал про неё много, даже какие сигареты она курила, но, к сожалению, это не помогало. Он хотел написать на её почту, но пока не был уверен, как будет действовать. Если заподозрит, что Хосок пишет из-за Чон Чонхо, могут быть проблемы. Нужно, чтобы она знала, чем он занимается. С подобными людьми не стоит хитрить, могут сразу оборвать все попытки, вырвать плоды страданий с корнем. Нарэй не должна знать, что Хосок знает, кто она такая. Нужно, чтобы эта девушка узнала всё как бы случайно и заинтересовалась. Значит, придётся потратить немного времени, чтобы найти того, кто всё расскажет нужному человеку. Если он заставит Нарэй обратиться к нему самостоятельно, дело в шляпе. Возможно, её семья владела не меньшим количеством информации, чем Мин Юнги. Хосок сможет получить доказательство того, что Ким Тэхён — убийца.       Внезапно в голове вновь прозвучал голос Чимина.       «— Я смотрю на ваши руки и вижу на них кровь, — говорил дворецкий. — Вы мне противны!»       Хосок зашипел в ответ и подпер голову рукой, смотря на собственные пальцы, крутившие ручку.       Что он должен делать, по мнению Чимина? Врать, что убийства не происходят? Тогда после каждой статьи он мог бы писать не "все события реальны", а "мир розовых фантазий". Убийцы были, так почему про них нельзя писать?       «— Полнейший бред!» — подумал Хосок.       «— Вы зарабатываете деньги на чужих страданиях!» — прокричал в ответ голос Пак Чимина.       — Na und? — уже вслух злобно размышлял Хосок, будто бы ругаясь сам с собой. — Ich bringe diese Menschen nicht um, ich schreibe nur darüber. Wenn ich es nicht schreibe, wird es jemand anderes tun. Er denkt, ich sollte das ganze Geld den Opfern geben und dann auf der Straße leben? Dieser Butler hat keine Ahnung, wovon er spricht. Das ist doch Unsinn! — Он закрыл глаза рукой, опустив голову, а потом продолжил ворчать себе под нос: — Jeder von ihnen kümmert sich nur um sich selbst, aber wenigstens macht dieses Arschloch keinen Heiligen aus sich, im Gegensatz zu seinem scheiß Butler! Sitzt in seinem Loch und jammert, dass jemand Mörder mag. Das Einzige, was an dieser erbärmlichen Existenz wertvoll ist, ist die Musik, die er hört. — Он кидает ручку в стену, и та, издав тихий стук, падает на пол. — Scheiße.       Хосок поднялся и подошёл к ручке, после чего, присев, поднял её. Он обернулся и вздрогнул, увидев у входа в комнату чаепитий Мин Юнги, прислонившегося к косяку.       Мин изучающе смотрел на Хосока и ухмылялся, вертя в руке какой-то ключ. Чон прошёл к столу, вновь сел и взял в руки салфетку, чтобы переписать с неё информацию в блокнот. Юнги уходить не собирался, но и говорить тоже не торопился. Когда Хосок опять посмотрел на него, он положил ключ в карман на застёжке и сложил руки на груди. Чон поднял брови и кинул:       — Was möchtest du?       — Пришёл узнать, когда вы уйдёте, — ответил Юнги.       — Не сегодня уж точно, — грубо сказал, почесав средним пальцем висок.       — Что вас разозлило?       — Твоё довольное лицо, — цыкнул Хосок. — Das war's. Tschüss.       — Враждебный человек использует враждебный язык. Я нахожу весьма занимательным то, что вы приехали из Германии.       — Мне казалось, что я использую немецкую, а не японскую речь, — пожал плечами Чон и в ответ увидел презрительно вскинутую бровь, сопровождающую испепеляющий взгляд. — Außerdem ist Deutsch die Sprache der Liebe.       — Französisch, — поправил Юнги, оттолкнувшись от косяка, и Хосок внезапно уловил акцент, едва заметный сейчас, совсем незаметный в прошлый раз, когда он употреблял немецкий.       Хосок, хоть и избавился от акцента, специально выговаривал некоторые слова на корейский манер. В Германии акцент не был чем-то страшным, в этой стране немцы могли быть настоящей редкостью, а потому каждый второй говорил с режущим уши акцентом. Наверное, из-за этого Хосок не заметил его в речи Юнги, ведь он говорил почти чисто, хоть и не был в Германии со стопроцентной вероятностью.       — Nein, das ist ein häufiger Fehler. Deutsch ist die schönste Sprache, die ich je gehört habe.       — Sehr nett, — ответил Юнги, после чего ушёл.       — Scheißkerl, — прошептал Хосок, как только Мин скрылся с глаз.       Вдохнув и выдохнув, он вернулся к работе. Открыв инстаграм, Хосок принялся изучать подписки Нарэй, чтобы найти подходящего человека для роли голубя, который должен принести новость. На странице девушки фотографий с друзьями не было, но это не означало, что их у неё не было вовсе. Он зашёл на одну страницу, листал фотографии, переходил по ссылкам, узнавал, кто этот человек, и записывал имя на чистый лист. Обнаружив, что человек не подходит, Хосок зачеркивал имя и искал дальше. Так прошло около часа, может, даже больше. Хосок повторял одни и те же действия: нашёл, записал, изучил, зачеркнул. Записал, записал, записал, записал. Зачеркнул, зачеркнул, зачеркнул, зачеркнул.       Когда Чон уже собирался сделать перерыв, он обнаружил нужного человека. Девушку по имени Йон Иджоу, которая училась на графического дизайнера. Она подрабатывала созданием обложек для книг, и в постах несколько раз мелькали портреты. Иджоу стала целью Хосока, только вот он всё ещё не придумал, что написать ей, чтобы план сработал.       Нарэй могла знать про Пёнхан, она в любом случае пару раз слышала об этой деревне, ведь её дядя оттуда. Если она знала Пёнхан, она должна была понимать, кто такой Ким Тэхён, а значит, могло быть достаточно даже упоминания деревни, и говорить про родственников не придётся. Проблема лишь в том, что самого Тэхёна рисовать нельзя, а то Мин взорвётся от возмущения, и тогда дела пойдут ещё хуже. С другой же стороны, его можно было упоминать, описать ей то, что происходило в Пёнхане, и тогда Иджоу нарисует не человека, а ситуацию, пусть рисует что хочет, главное, чтобы передала нужную весточку Нарэй и избавила Хосока от лишней головной боли.       Телефон завибрировал, и Чон обнаружил, что звонил Намджун. Он поднял трубку и прижал телефон к уху, устало проговорив:       — Слушаю.       — Выспался? — спросил Ким, после чего постучал чем-то по жестяной банке.       — Может, хватит каждый разговор превращать в АСМР? — раздражённо спросил Хосок.       — Не звонить, что ли? — хмыкнул в ответ Джун. — Кто уже тебе в душу нагадил?       — Вся эта чёртова деревня! — не сдержавшись, выпалил Чон. — То просто выгоняют, то осуждают за работу, а завтра отравят и поминай как звали.       — Ну, если отравят, я их засажу, — посмеиваясь, сказал Намджун. — Я, кстати, вот почему звоню. Сон Сунмин, о котором ты говорил ночью, стоит на учёте в психоневрологическом диспансере и катается туда каждые полгода на лечение аж с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, он на шее государства и дальних родственников.       — И каков диагноз?       — Мне так приятно, что ты всё время думаешь, что я Бог, который видит и знает всё, но, увы и ах, мой милый друг, законы распространяются и на меня.       — Ну и как мне понять, что весь вчерашний перфоманс — правда? Может, в том месте даже тела нет, — возмущённо спросил Хосок.       — Ну, тут пятьдесят на пятьдесят, может, правда, а может и нет, — ответил Намджун, после чего сербнул газировку.       — Wenn sich dieser Mist nicht auszahlt, werde ich den Mond anheulen, — выдохнул Чон, и в ответ услышал мычание Намджуна.       — Ты такой напряжённый, тебе бы поебаться и думать более позитивно, чтобы привлекать к себе хорошие эмоции и события.       — Ха-ха, Джун, ты такой смешной, я сейчас на пол от смеха упаду и кататься буду.       — Сарказм приводит к кулаку в челюсть, — уверенно сказал Намджун. — Береги здоровье.       — Единственные более или менее симпатичные парни, которые меня тут окружают, чуть ли не плюют мне в лицо.       — Какая запоминающаяся прелюдия, — сказал Ким. — Может, это их способ флиртовать?       — Надеюсь, нет, — ответил Хосок. — Ты что-то ещё узнал?       — Нет, оба из семьи Кан чисты, примерные граждане.       — Ich hab's, — выдохнул Чон. — Ну тебе, наверное, пора на работу, Джун.       — Да-да, я больше не отвечу на твои звонки.       Звонок прервался. Хосок потёр переносицу, резко подступившая головная боль молотом стучала по вискам. Он в последние дни был слишком эмоционален, слишком безжалостен к своему режиму и питанию, это сказывалось на самочувствии, отрицать не имело смысла. Обвинения Чимина до сих пор жгли щёку ожогом, словно болезненная пощёчина. Количество секретов этого места, которые Хосок не мог разгадать без помощи, лишь раздражало сильнее. Удивительно, как это место повлияло на него за столь короткий период.       Нужно было прилечь, немного отдохнуть, заставить себя расслабиться. Если всё продолжится в таком же настроении, станет лишь хуже.       Хосок поднялся, взял свои вещи и направился к лестнице, чтобы уйти в свою комнату и запереться там до вечера. 1974       Поправив пиджак, он поднимался по лестнице, следуя за дворецким семьи Ким. После разговора с Тэхёном Чонхо подумал, что следует прояснить моменты, упущенные вчера вечером во время сумбурного обсуждения обвинений сына старшего господина Ким Джэюна. К тому же, факт того, что Чонгук будет учить Ханыль, его совершенно не радовал, нужно было отменить эту договорённость как можно скорее, чем и хотел заняться Чонхо.       Справиться он должен был быстро, нужно разобраться с допросом Джэёпа, а тянуть с этим не стоило.       Дворецкий Пак вёл Чонхо к ещё одной лестнице, после поднялся по ней, опережая гостя на три ступени. Он стукнул в дверь, после разрешения войти, открыл её и быстро зашёл внутрь помещения.       — Господин Чон желает с вами встретиться, — сказал дворецкий, и сразу после Чонхо прошёл в кабинет главы семьи Ким, который с явно фальшивой улыбкой кинул ручку на белые бумаги и откинулся на спинку кресла, указав на кресло с другой стороны стола.       — Господин Чон, — протянул Ким Джэюн. — Надеюсь, в этот раз вы не в роли сороки, которая вновь прилетела, чтобы сообщить о проступке моего наследника.       — Что вы, господин Ким, — улыбнувшись, ответил Чонхо, подходя ближе и садясь в кресло. Он положил руки на колени, а после кинул взгляд на стоящего за спиной дворецкого.       Всё же эти люди слишком богато жили для здешних мест. Им бы не помешало найти в своих сердцах скромность, дабы избавить жителей Пёнхана от чувства стыда за собственную одежду и условия жизни.       — Принеси нам чаю, — жёстко произнёс Ким, дворецкий тут же поклонился и молча вышел, закрыв за собой дверь. — Я слушаю вас, — уже более мягко, терпеливо.       — Вчера, когда я сообщил вам про подозрения, мы были вынуждены закончить разговор из-за вашего расписания, — выжимая из себя всю уважительность, сказал Чонхо. — Я не успел высказать свою позицию и не хотел бы, чтобы возникло недопонимание между нами.       — И какова же позиция?       — Безусловно, невиновность. Невозможно, что выходец из уважаемой семьи способен на подобное зверство.       На лице Ким Джэюна появилась улыбка, он кивнул и сложил руки на груди.       — В любом случае, мы сделаем всё возможное, чтобы это оказалось правдой.       Чонхо облизал нижнюю губу, улыбнулся в ответ, но не понял истинного смысла этой фразы. Это признание виновности сына или простые подозрения отца? Если первое, тогда как на это реагировать, он ведь даже не подозревал Тэхёна, а теперь, возможно, его родной отец подтвердил то, что мальчишка Ким — убийца. Если второе, то как может родитель подозревать своего ребёнка в убийстве? Чонхо чувствовал неприятную смесь эмоций, и доминирующими были непонимание и отрицание услышанного. Сглотнув, он решил не придавать словам Джэюна значения, а потому затронул уже другую тему:       — Ещё меня беспокоит Чонгук и его занятия с вашей младшей дочерью, — сказал Чонхо и увидел, как человек напротив хмурится. — Меня беспокоят возможные слухи. Она слишком юна для него, даже для обычной дружбы, да и мой сын по возрасту совершенно не годится в наставники и учителя.       — Я понимаю ваши опасения, — кивнул Ким Джэюн. — В конце концов, я отец троих дочерей и, к сожалению, после смены десятка подруг прекрасно понимаю, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует, — хохотнул он, потирая руку об руку. — В любом случае, я не в силах противостоять желаниям Ханыль. Она заинтересована в обществе вашего сына лишь из-за желания казаться старше своих лет, к тому же Ханыль имеет склонность к повторению всего за Тэхёном, а мой сын является верным другом вашему. Если всё же Чонгук предпримет попытку опорочить её, об этом позоре никто не узнает, одну из троих я могу выдать замуж и за сына следователя. В конечном итоге, важны не только лишь статусы, но и нечто более материальное.       Чонхо нервно усмехнулся, подавившись собственными мыслями, которые не помещались в его голове. Чонгук и одна из дочерей семьи Ким? Ни за что. Нет, никогда! У него карьера впереди, он не станет рушить всё из-за семьи с девчонкой, которая ему в младшие сёстры годится. Какой же позор это будет. Не только в Пёнхане, но и в Сеуле.       Эта свадьба случится только через труп Чонхо. Он клянётся себе в этом и в том, что отстранит сына от всей этой семьи в принципе.       — Но если ваш сын не желает заниматься с моей дочерью, пусть скажет мне об этом, и я найду на Ханыль управу, — по всей видимости, заметив колебания Чона, добавил Ким Джэюн.       — Да, — сказал Чонхо.       Ким улыбнулся, кивнул, а после указал на дверь.       — Вам пора, не так ли?       — Да, — поднявшись с места, сказал Чонхо. — Мне действительно уже стоит идти.       Он поклонился и быстрым шагом направился к двери.       Мысль о том, что этому человеку плевать на честь родной дочери, приводила в замешательство: он был готов отдать Ханыль Чонгуку лишь из-за хороших сбережений семьи, совершенно забывая, что это пятнадцатилетний ребёнок. До всех этих событий в Пёнхане Чонхо общался с Джэюном лишь пару раз, и это не заходило дальше приветствия и учтивого диалога о погоде. Он всегда знал, что у богатых людей с особым статусом свои заскоки, но не представлял, что они настолько специфичны.       Они уже не жили во времена Чосон, к чему настолько фанатичное желание выдать дочь замуж? Похоже, для Ким Джэюна дочери — как породистые кобылы, которые будут проданы коллекционеру либо жестокому тирану, который замучает их до смерти. В любом случае, после свадьбы жизнь дочерей уже не будет волновать этого человека.       Является ли таким Тэхён? Перенял ли он от отца характер?       Чонхо уже задумывался отстранить Чонгука от этого богатого папочкиного сыночка, и сейчас эти мысли казались более чем обоснованными. Если младший Ким совсем не отличался от старшего, кто для него Чонгук? Настоящий друг либо мальчик на побегушках, который надеется прикоснуться к знати? Чонхо был уверен, что второе. Он не позволит своему сыну пасть настолько низко, скорее убьёт самого себя, чем увидит, как Чонгук валяется в ногах этого выродка голубых кровей, желая ему угодить.       Спускаясь по лестнице на второй этаж, Чонхо встретился с дворецким. Не прощаясь, он прошёл мимо него и скрылся за углом, надеясь, что за ним не идут. Он обернулся, посмотрел через плечо и увидел пустой коридор. Впереди открылась дверь, и послышался знакомый голос. Чонгук.       Глаза сына расширились, когда он столкнулся с ним в коридоре. Избитый, по всей видимости, отцом, Тэхён поклонился и сделал шаг назад. На Чонгуке была чужая одежда, Чонхо хорошо различал ткани и с уверенностью мог сказать, что костюм на его сыне был более дорогим. Чонхо мог даже назвать наряд вычурным — такие, как Чонгук, такое в обычной жизни не носили. Даже несмотря на то, что они при деньгах, у всех должна быть скромность и стыд.       Склонив голову набок, Чонхо выгнул бровь, осматривая Чонгука с ног до головы: даже галстук на шее ему не принадлежал. С возрастом этот мальчонка совсем потерял все манеры, забыл о рамках приличия, и это была вина Чонхо. Он не уделял сыну должного внимания, не наказывал за проступки, как положено, всё спускал с рук.       — Что ты тут делаешь? — спросил Чонхо.       — Привёл Бадд, — ответил Чонгук, и Чонхо кивнул, глядя в глаза напротив, желая, чтобы тот продолжил. — Киари одиноко, и мы договаривались о том, что Бадд будет пока что тут.       Чонхо покосился на Тэхёна, и Чонгук тоже к нему обернулся, после чего вновь посмотрел на отца.       — Я буду внизу, — сказал младший Ким.       — Нет, мы уже закончили, — ответил ему Чонгук, и Чонхо хмыкнул.       «Значит, мы закончили, сопляк?» — подумал он.       — Сегодня в церкви будет собрание, потрудитесь присутствовать.       — Хорошо, — сказал Чонгук и отошёл в сторону, позволяя пройти.       Чонхо вновь осмотрел сына с ног до головы, задерживая взгляд на его наглых глазах. Мальчонка черпал свою дерзость в присутствии младшего Кима, но наедине с Чонхо он вновь стал бы серой мышью, прижавшись к стене, внезапно вспомнил бы, с кем только что говорил, и прикусил свой длинный язык.       Он прошёл мимо сына, кивнул на прощание его дружку и поджал губы, размышляя о дальнейшей судьбе Чонгука. Слишком долго он растил сына как растение: двадцать три года сплошной опеки негативно сказались на его характере. Зря он слушал жену, не порол его до крови за непослушание. Лучше бы он вырастил солдата, который знает, что такое дисциплина и уважение. Но Чонхо выбрал путь, который ему указала покойная супруга, и это имеет последствия уже сейчас.       Чонхо упорно работал ради денег, которые позволяли Чонгуку не учиться, а просто жить в своё удовольствие, чтобы слышать от сына подобное неуважение. Позор ему за такого отпрыска. Позор всему его дому за этого сопляка, который решил красоваться перед богатеньким ублюдком, воображая, что они ровня, унижая свою кровь.       Тэхён, как и его отец, лишь оболочка приличного человека, внутри которой желчь и кислота. До сегодняшнего дня Чонхо этого не понимал, но теперь видел это так же ясно, как собственные мозолистые руки. Семья Ким уничтожит Чонгука, и Чонхо не позволит этому случиться, даже если сын возненавидит его за это.       Чонхо ещё раз пересекся с дворецким на первом этаже, он заблудился, но на предложение помочь кратко сообщил, что сам найдёт выход, и прошёл мимо, даже не взглянув на него. Он оказался на улице, сразу достал из кармана пачку сигарет и, достав одну, зажал губами фильтр. Подкурив, Чонхо обернулся к дому Кимов и сделал глубокую затяжку, после чего быстрым шагом направился к воротам.       Он злился на последние дни, которые начали разрушать Пёнхан изнутри. Чувство сомнения грызло его: что, если младший Ким действительно убийца, и своим желанием побыстрее закрыть дело он позволит ему избежать наказания? С другой стороны, даже если арестует, что дальше? Его могут отпустить уже на следующий день, а на шее Чонхо будет висеть камень в виде нераскрытого дела.       Он шёл по дороге, кидая куда-то в сторону окурок и доставая ещё одну сигарету. Навстречу шла пара с ребёнком: это были Чхве Минхе и его жена Херин с младшим сыном Донгхо. Они возвращались из другого города, где подрабатывали, и в этот раз, похоже, взяли мальчишку с собой, чтобы тот помогал.       Херин улыбнулась и поклонилась Чонхо, Минхе пожал ему руку, а Донгхо с присущей ребёнку радостью помахал рукой. Они не обменялись словами, разминулись и пошли каждый по своим делам. Их старший сын был подозреваемым, и, возможно, стоило поговорить с ним до того, как он направится к Джэёпу. Чонхо находился совсем рядом с их домом, обернувшись, он смог увидеть, как семья столпилась около двери, ожидая, пока Минхе её откроет.       Чонхо решил докурить, прежде чем отправиться к семье Чхве в гости, но протяжный вопль не дал ему это сделать.       — Сонбин! — кричала Херин. — Господь милосердный, это мой сын! Мой сын!       Минхе тут же выбежал из дома с плачущим Донгхо на руках, он усадил его на землю и опять побежал в дом. Чонхо бросил сигарету и направился к чужому дому. Он всё ещё слышал крики Херин, которые смешивались с плачем ребёнка. Поднявшись по ступеням, Чонхо увидел лежащего в луже собственной крови на полу Сонбина.       Поза его была похожа на распятие Иисуса. Руки были разбросаны в стороны, ноги вместе, а голова повернута влево. На его запястьях были глубокие раны, кровь на коже уже свернулась и высохла. Дрожащие руки Херин касались бледной и холодной кожи сына. На её одежде, лице, шее и руках были следы крови Сонбина.       До побеления костяшек Херин сжимала ночную одежду сына и, уткнувшись в его грудь, громко плакала. Крик, наполненный болью и отчаянием, разнёсся по всей комнате, и ответом послужил плач Донгхо, который тоже начал кричать.       — Её нужно убрать отсюда, — сказал Чонхо стоящему рядом с женой Минхе.       Его глаза наполнились слезами, но он кивнул и крепко ухватился за плечи Херин, которая, в свою очередь, принялась отбиваться. Она кричала, что её сына убили, отказывалась покидать его, хватала его бездыханное тело, пытаясь разбудить Сонбина. Женщину, потерявшую сына, Минхе пришлось выносить на исцарапанных ногтями руках.       На улице уже собирались люди, которые окружали плакавшую навзрыд Херин, пытаясь её утешить. Минхе, в свою очередь, сидел рядом с сыном, прижимал его к себе и гладил по голове, тихо плача по Сонбину.       Чонхо закрыл дверь и осмотрелся. В комнате был видимый порядок, всё указывало на суицид, только вот ножа не было, и кровь была только под руками, будто он резал вены, уже лежа в такой позе. Если бы Сонбин упал, были бы соответствующие следы, хотя, возможно, их размазала Херин, пока убивалась, сидя рядом с сыном. В любом случае, во время происходящего был кто-то ещё, человек, забравший нож. Сонбина убили. Этот факт добавлял головной боли.       Был бы идиот, который сотворил это, умнее, он бы оставил нож, и это действительно стало бы самоубийством на почве чувства вины за смерть Дахён. Однако сейчас на шею вешали очередной груз в виде второго убийства, и за оба отвечал один человек — Кан Джэёп.       Чонхо вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Забрав ключ от дома у Минхе, он закрыл его, а после молча ушёл, чувствуя на себе взгляд не одной пары глаз.       Чонхо не срывался на бег, но с такой скоростью он не ходил, даже опаздывая после свободных дней в свою часть. Чон проходил мимо домов, срезал через улочки, пробираясь сквозь запутавшуюся траву. Некоторые кричали вслед вопросы об убийстве Дахён, но Чонхо молчал, стараясь не нагрубить очень любопытным прохожим. Оказавшись рядом с домом семьи Кан, Чонхо стукнул в дверь и сразу встретился с отцом семейства.       — Мне нужно поговорить с вашим сыном, — сказал Чонхо.       — Да, конечно, — ответил Дасом.       — Я ведь могу рассчитывать на приватный разговор?       — Мы не станем мешать, если вы не станете обвинять моего сына в убийствах, — твёрдо сказал Дасом, а после пошёл вглубь дома.       Чонхо не ответил. Он шёл следом за хозяином жилища, а когда тот указал на дверь в комнату, молча прошёл внутрь.       В простой комнате с кроватью и письменным столом стоял ужасный запах перегара. Даже открытое окно не помогло избавиться от этой вони. Чонхо закрыл тыльной стороной руки рот и осмотрелся, надеясь, что этот недалёкий мальчишка принёс с собой оружие. В комнате был идеальный порядок, вряд ли благодаря стараниям Джэёпа. Горюющая мать продолжала следить за домом, и это заслуживало уважения.       Нож обнаружить не удалось, поэтому Чонхо толкнул в плечо Джэёпа. Тот недовольно застонал, не желая просыпаться. Чон предпринял ещё несколько попыток разбудить Джэёпа, одна из которых оказалась удачной. Он сел на кровать, стал тереть глаза, а Чонхо ходил по комнате взад-вперед.       — Чего? — недовольно промямлил Джэёп.       — Где нож? — спросил Чонхо и видел непонимающий взгляд.       — На кухне? — неуверенно спросил он, а после заломал брови и прошептал: — Я не знаю.       Чонхо сорвался. Он приблизился к Джэёпу, сжал его воняющую одежду, отвесил ему пощёчину, затем другую, а потом сжал подбородок рукой так сильно, что у самого начала болеть рука. В глазах Джэёпа страх и удивление, он не смел пошевелиться, даже не моргал, смотря в глаза Чонхо.       — Где нож, которым ты убил Сонбина? — процедил Чонхо. — Отвечай мне, дрянь, отвечай!       — Сонбин мёртв? — выдохнул он в ответ.       — Не смей притворяться идиотом, ты им и без того являешься! — отпуская Джэёпа, сказал Чонхо. — Где нож?       — Он не у меня, — коснувшись покрасневшей щеки, пробормотал.       — Ты был там не один? — подняв брови, спросил Чонхо, уперевшись руками в бока.       Джэёп молчал, а для Чонхо это был самый громкий ответ. Ублюдков было несколько, и это всё лишь усложняло. Законы он уже успел подзабыть, но несколько убийц хуже одного, две жертвы намного хуже одной и самоубийства. Однако, если убийства продолжатся, конец карьеры будет ближе, чем кажется сейчас. Он понятия не имел, что ему делать. Сейчас важнее не справедливость, а его будущее и будущее Чонгука. Убийство, раскрытое за сутки, куда лучше долгой волокиты с судами и заключениями, особенно если судья подумает, что доказательств недостаточно. К тому же, Сонбин уже мёртв, его не вернуть к жизни, а вот Джэёпа можно будет использовать.       — Отдай мне нож, и я повешу убийство Дахён на Сонбина, — сказал Чонхо, потерев переносицу. — Я могу догадаться, кто был с тобой. Если сейчас пойдёшь против меня, уничтожу всю твою шайку.       — Я принесу его, — кивнул Джэёп, опустив голову.       — Идиот, — прошипел Чонхо. — Начнёшь хоть ещё одну драку, даже если голос повысишь, я позабочусь о пожизненном для тебя, понял меня?       — Понял, — прошептал в ответ.       — Собирай своих плебеев, с этого дня вы добровольцы, которые ночами будут патрулировать улицы. Если убьете кого-то, я вас всех, как псин, перестреляю, а если вас убьют, не страшно будет. — Джэёп сидел, глядя в пол, по его щекам катились слёзы, а руки трусились. Чонхо было противно смотреть на него, но сейчас важно было то, что этот паршивец будет работать на него, значит, сможет и следить за Чонгуком ради его собственной безопасности. Сын вряд ли с лёгкостью согласился бы выполнить требования Чонхо. — Кивни, если понял, — потребовал Чон и в это же мгновение увидел несколько кивков. 2024       Джин вышел из своей комнаты, почесал затылок и потёр глаза. Он только проснулся и, подняв с пола вчерашнюю футболку, поплёлся в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок.       Родители уже уехали на работу, дед, наверное, как всегда, сидел в гостиной, смотрел телевизор и ворчал. Через два часа нужно будет открыть кафе, хорошо, что они жили совсем рядом и не придётся проводить много времени на улице.       Пришлось вернуться в комнату, чтобы забрать телефон. Джин недовольно нахмурился, развернулся и быстро сократил расстояние до двери. Миссия выполнена: телефон в руках, пора переходить к следующему пункту плана — почистить зубы. Зайдя в ванную комнату, он взял свою щётку, подставил её под воду, а после выдавил зубную пасту. Щётка елозила по зубам, а глаза Джина были обращены к телефону.       В чате с бывшими одноклассниками появилось новое сообщение — один из богатеньких людишек предложил собраться и погулять, но Джин проигнорировал это сообщение. Он ненавидел школу и одноклассников, нужно было в день выпуска выйти из группы, но почему-то он этого не сделал. Хорошо, что каждый день не приходилось их видеть, школа в городе и многие оттуда.       Невольно он задумался, что было бы неплохо окончить университет, только вот оценки не лучшие, даже в самую худшую дыру не возьмут, а потому он пойдёт по стопам родителей. Будет управлять кафе, а когда найдёт жену и они родят детей, пойдёт на завод. Неплохая жизнь, она даже может быть счастливой. Только вот женщины Джина не особо привлекают, его первый сексуальный опыт с одной девушкой из какого-то бара в соседнем городе был ужасным, и повторять не особо хочется. Возможно, всё изменится, когда он найдёт ту самую, но где её искать, Джин не знал.       Он смотрел новости всей Кореи и Пёнхана. Соседи через три дома продавали козу. Джин сплюнул и опять почесал затылок. Им может пригодиться коза, нужно посмотреть, как за ней ухаживать, и мама сможет делать домашний сыр. Надо будет узнать, почему её продают, может, она больная или ещё что-то не так. На бесполезное животное лучше не тратиться. Джин кивнул своим размышлениям, а затем, замерев перед зеркалом, посмотрел новости по выходу одного из его любимых сериалов.       Времени оставалось не так много, нужно ещё позавтракать, поэтому Джин поднял с крышки корзины для стирки спортивные штаны и натянул их сначала на одну ногу, а потом на другую. По дороге к лестнице он заглянул в свою комнату, чтобы забрать наушники, а потом спустился на первый этаж.       Дед сидел на кухне и пил кофе. Джин улыбнулся ему и подошёл к холодильнику, чтобы открыть его и выбрать себе завтрак.       — Этого Чон Хосока больше в кафе не впускай, — потребовал дедушка. Джин обернулся к нему, непонимающе нахмурив брови.       — Почему?        — Он опять будет разнюхивать, что происходило в семьдесят четвёртом. Кому это надо?! Мне уж точно нет, как и тебе! — ответил он, чуть ли не плюясь.       — Какая разница, что он узнает? Это было давно, вряд ли кому-то есть дело, — сказал Джин, после чего достал из холодильника остатки риса и пошёл к микроволновке. — Возможно, это поможет избавиться от барьера в Пёнхане, когда все всё узнают. Мы не можем покрывать грехи Кимов, хватит уже молчать о том, что сделал этот Тэхён. Он ведь убил твою сестру, а мы волнуемся о том, что кто-то об этом может узнать.       — Меня волнует не то, что узнает этот журналюга, а то, что об этом узнает вся Корея! Это наша история, история нашей деревни, то, что должно быть похоронено с каждым из нас. Если он напишет об этом, если все узнают, власти начнут разбираться и тогда...       — Так говоришь, будто нас могут посадить, — хмыкнул Джин. — Наша семья — жертва, а не убийца.       Дед посмотрел на него и поджал губы, после чего поднялся и процедил:       — Есть вещи хуже смерти, и семья Чхве тому свидетельство. Я запрещаю впускать журналиста в наше кафе и тебе с ним общаться тоже. Этот подонок уже соврал, приписав себя к ублюдкам Чонам, а значит, что он может врать и в своих россказнях. Кому поверят люди, если он напишет, что мы причастны к убийствам?       — Но мы ведь не причастны.       — А ты докажи. Людей убивали и за слухи, — сказал дед, а после пошёл к выходу из кухни, чтобы вернуться в гостиную.       Джин потёр шею и посмотрел вслед деду. Он мог понять, почему Джэёп так отреагировал на Хосока, Джин и сам негативно отнёсся к тому, что Чон соврал, когда узнал об этом. Однако в последние дни с дедом что-то происходило: он нервничал, злой и... напуганный. Его слова заставляли Джина думать, что руки их семьи тоже обагрены кровью, но ведь это бред. Семья Кан пострадала от рук семьи Ким в первую очередь, им нанесли самый сильный удар. Тогда почему нельзя было рассказать об этом, почему не потребовать от Кимов компенсации? Пёнхан молчал, до сих пор оплакивал жертв, пока потомки Кимов жили в роскоши.       О том, что происходило в прошлом, Джин знал очень мало. Про семью Чхве он тоже почти ничего сказать не мог, ведь знал только одного человека с такой фамилией. Слова деда распаляли интерес.       Джин оставил рис около микроволновки и, взяв с собой телефон с ключами, пошёл к двери, ведущей на улицу.       — Мне нужно у Арим забрать кое-что, — крикнул он. — Кафе открою на полчаса позже.       — Поторопись! — крикнул ему в ответ дед, сидя перед телевизором.       Джин вышел из дома, отстегнул от стойки велосипед и поехал в сторону церкви. Он не стремился узнать что-то про свою семью, не хотел найти ответ на свои вопросы про поведение деда, Джин хотел узнать, что произошло с семьёй преподобного Чхве, который всю жизнь ухаживал за разваливающейся и безжизненной церковью, в которой никого никогда не было.       Джин, по правде говоря, никогда не слышал о том, чтобы кто-то в Пёнхане верил хотя бы в какого-то Бога. Самого его вырастили с мыслью, что его не существует, как и, скорее всего, всех здешних. Для чего тут церковь, он понятия не имел, лучше бы сделали из неё что-то полезное, возможно, после смерти преподобного Чхве так и сделают.       Джин добрался к месту довольно быстро и неожиданно для себя заметил недоумённые взгляды соседей, особенно пожилых, которые внимательно глядели на него, пытаясь понять, что ему понадобилось в церкви. Он поднялся по ступеням, стукнул в дверь и оглянулся. Ощущение, будто происходит что-то незаконное, и сейчас кто-то вызовет полицию.       Преподобный немного открыл дверь. Увидев Джина, он заулыбался, и в глазах будто бы появилась надежда. Наверное, тяжело всю жизнь жить отшельником и почти не общаться с другими людьми. Впервые за все годы жизни в деревне Джин находился так близко к этому человеку.       — Прошу, проходи, — сказал преподобный, открывая дверь шире.       — Да, спасибо, — улыбнулся ему Джин, проходя внутрь церкви.       Внутри она выглядела ещё хуже, чем снаружи, но, несмотря на это, Джин чувствовал себя комфортно, находясь в этом месте. Он словно оказался в безопасном месте, где можно расслабиться и не думать о плохом. Это чувство преследовало каждого, кто входил в церковь? Если да, то Джин мог понять, почему в Корее так много верующих.       — Присядем? — указав на ближайшую лавку, спросил преподобный, а после, не дожидаясь ответа, сел. — Что привело тебя в Дом Божий? — с радостной улыбкой, полной надежды, спросил он.       Этот человек не хотел слышать то, что намеревался сказать Джин, он ожидал другого, и казалось, что это было буквально единственное, что хотел услышать. Но Джин был тут не для веры, не ради покаяния, он пришёл не смотреть в будущее с Богом, а попросить старого человека обернуться к прошлому и поделиться своими воспоминаниями.       — Мы с вами никогда не разговаривали до этого момента, — сказал Джин. — Признаюсь честно, мне было неловко просить вас об этом.       — Какова твоя просьба?       — Я хочу узнать, что случилось с вашей семьёй, — ответил он.       У преподобного поменялся взгляд, в нём словно что-то сломалось, он сгорбился и опустил голову. Губы более не растягивались в улыбке, пальцы одной руки сжали запястье другой. Вся атмосфера этого места изменилась, Джин ощутил на своих плечах груз чужой скорби и тоски.       — Я так долго оберегал это место лишь для того, чтобы в один момент понять, что это больше не церковь, — тихо проговорил преподобный. — Это склеп, а я его хранитель, вынужденный переживать случившееся раз за разом. — Он несколько раз кивнул и горько усмехнулся. — Это моё испытание, которое даже спустя пятьдесят лет я не могу преодолеть. Мою семью убили жители этой проклятой деревни. Я спасся только благодаря Ли Джоно, который оставил меня в церкви. Мне казалось, что Бог спас меня в тот день, и я, подобно Иисусу, должен простить своих обидчиков, подставить другую щеку и лишь надеяться, что удара не последует. Я верил, что боль и обида прошли, хоть сны и не уходили, вера была сильна, но люди приходят сюда лишь для того, чтобы напомнить, насколько я одинок в этом мире. Во мне не осталось сил для борьбы, — прошептал преподобный, а после поднялся и со слезами на глазах улыбнулся Джину. — Тебе пора, сын мой, эта обитель закрыта для посещений.       Джин смотрел на преподобного, который, подняв подбородок, направился вглубь церкви, и не знал, что ему следует делать, как реагировать, что предпринять. Одни и те же мысли крутились в его голове:       «Они убили его семью. Мой дед тоже убил их?»       Джин не мог контролировать это, он больше не ручался за свои эмоции, а значит, он ничем не мог помочь человеку, который уже пятьдесят лет держался за трагедию, разрушившую его жизнь.       Он глубоко поклонился плетущемуся к алтарю преподобному, а после покинул церковь, решив просто сбежать от услышанного. Забыть не получится, но он постарается это сделать ради собственной семьи. 1974       Мальчишки лет одиннадцати бегали по Пёнхану, оповещая всех о собрании в церкви. Колокол неустанно звонил, и этот звук резал уши. Одними из первых, если не первыми, о собрании узнали Кимы, так положено, их статус был выше, а значит, о важном они должны были узнавать раньше прочих. В церковь отправился Тэхён под руку со своей тётушкой-буддисткой и, конечно же, Чонгук, чьё присутствие дарило младшему господину Ким улыбку весь кусочек дня, проведённого вместе.       Чон открыл дверь церкви, придержал её, пропуская вперёд женщину с её племянником. Госпожа Джэрин заняла третью лавку, если считать с конца, села прямо у окна и кивком приказала её сопровождающим сесть рядом.       Тэхён идти не хотел, его буквально заставили, за руку вывели из дома и, как маленького, отвели к церкви. Его тётушка очень волновалась из-за раны на губе племянника, к тому же, оказывается, на шее и плече у Тэхёна остались царапины, которые тоже были приписаны его отцу. Как же громко возмущалась госпожа Джэрин, ругая своего брата, она даже хотела отправиться на личную беседу с господином Джэюном, но Чонгук с Тэхёном смогли её остановить. Почти всё время, которое они провели в резиденции, рядом находился заметно грустный Минхао, изредка отлучавшийся на десять минут, а госпожа Джэрин задумчиво рассматривала то Чонгука, то Тэхёна, опираясь на пальцы подбородком.       Чонгук сидел рядом с Тэхёном, который невозмутимо смотрел в окно, кусая губы. Вокруг всё больше людей, всё меньше воздуха и спокойствия. Где-то тут находится и отец, разговор неизбежен. Чон предпочёл бы не видеться с родителем несколько лет, ужасно об этом даже думать, но благодаря этим убийствам дышать стало легче, поводок уже не так сильно тянут на себя, а иногда даже отпускают, чтобы Чонгук смог погулять сам по себе.       Он смотрел на Тэхёна. Голова Кима отвернута, видно только затылок и ухо, но даже со спины можно понять, что ему некомфортно находиться в этом месте. Его протест против отца скромен, но он зародил в нём физическое отторжение от всего, что хотел видеть в Тэхёне отец, в частности, от религии. Да, во время секса он превращался в самого настоящего богохульника, но в остальное время он предпочитал игнорировать религию. Порой Чонгук даже видел агрессию в его глазах и боялся, что однажды она возьмёт верх над разумом и подтолкнёт Тэхёна к ужасному.       Чонгук сжал руки на коленях, провёл языком по нижней губе, сделал глубокий вдох и закрыл глаза, чтобы попробовать сменить мысли на нечто более позитивное. Сейчас собрание, а значит, убийца пойман, ужас закончился, и всё вернётся на круги своя.       Справа от него какое-то движение, Чонгук повернул голову и увидел, что госпожа Джэрин сжала руку Тэхёна и положила её себе на колени, поглаживая его кожу большим пальцем. Это был позволительный жест для родственницы и, по всей видимости, желание успокоить Тэхёна. Она была буддисткой, отрицающей веру, в которую обратил всю семью господин Джэюн, возможно, ей были понятны чувства Тэхёна. По крайней мере, Чонгуку хотелось в это верить. Кто-то в семье должен был поддерживать его, кто-то должен был заменить мать, которую отнял родной отец. Когда Чонгук отвёл взгляд, вокруг уже была толпа. Заняты были все лавки, люди стояли у стен, некоторые оставались на улице, а двери были открыты. Отец Чонгука стоял на месте проповедника, а рядом, опустив голову, находился Ли Джоно.       Чон почувствовал на себе взгляд Тэхёна, но он не взглянул в ответ, Чонгук смотрел на Чон Чонхо, который уже открыл рот, чтобы начать речь.       — Уважаемые прихожане! — громко сказал он, привлекая внимание всех присутствующих. — Пёнхан не успел оплакать смерть Кан Дахён, как вновь вынужден скорбеть по Чхве Сонбину, который в наказание за свой грех лишил себя жизни. — Вокруг поднялся шум, все начали шептаться, и даже Тэхён с удивлением приоткрыл рот, пытаясь понять, что следователь имеет в виду.       Внезапно среди толпы оказались Чхве Херин и Минхе, родители Сонбина. По выражению лица отца Чонгук понял, что их не должно было быть тут. Впервые Чон увидел на лице всегда непоколебимого Чон Чонхо неуверенность и даже стыд.       — Он был ответственен за смерть Дахён, он стал своим палачом, — перекрикивая шум, продолжил отец, смотря прямо на плачущую Чхве Херин.       — Что? — выдохнул Чонгук, сводя брови к переносице.       Тэхён хотел подняться, но его за руку дёрнула госпожа Джэрин, и он вновь замер, ошарашено глядя на отца Чонгука.       — Я призываю вас сохранять благоразумие и проявить сдержанность в это трудное время, — подняв руку вверх, громко говорил следователь. Все притихли. — Убийца был выявлен, но мы должны принять временные меры безопасности, чтобы оградить наших дочерей, сестёр и жён от возможной опасности. Я верю, что в Пёнхане живут порядочные люди, но среди нас могут оказаться посторонние, поддавшиеся греховным мыслям и ставшие подражателями Сонбина. С этого дня деревню будет патрулировать команда добровольцев. — послышались одобрительные выкрики. — Они будут сопровождать девушек к их домам до и после комендантского часа. В команду могут записаться все желающие. Также издание газет временно прекратится, дабы избежать распространения ужасных подробностей и откровенных выдумок. Надеюсь на ваше понимание и сотрудничество.       Отец изменился местами с Ли Джоно, сразу ушёл в комнатку и громко хлопнул дверью.       — Это всё ложь! — прокричала Чхве Херин. — Мой мальчик не мог так поступить! Он не мог! Вы все, почему вы молчите?! Скажите, что Сонбин был хорошим, он не виноват! — Она кричала и плакала, задыхаясь в собственном горе, а в ответ Ли Джоно лишь кивнул нескольким парням на первой лавочке, чтобы они вывели её из церкви. Её схватили под руки, потащили к выходу, а Чхве Минхе всё так же и стоял в проходе, словно призрак, не понимая, что происходит. — Отродья дьявола, да будете вы прокляты! Да покарает вас Господь! Я проклинаю вас за клевету, которую вы выливаете на моего сына даже после его смерти! Проклинаю вас! — Вопила Херин, пока за ней не захлопнули дверь.       — О, Господь милосердный, — громко произнёс Ли Джоно, и все сидящие поднялись. Все, кроме Тэхёна и его тётушки, которая недовольно качала головой, смотря в пол и сжимая руку племянника. — Научи нас прощать так, как Ты прощаешь наши грехи. Пусть ярость и обида не властвуют над нами, пусть в наших сердцах воцарится мир. Призываем Твою благодать, чтобы смогли мы жить в любви и единстве, поддерживая друг друга в эти тяжёлые времена. Дай нам силы, Господи, сплотиться, стать опорой и утешением друг другу. Пусть дух единства и взаимопомощи ведёт нас, как свет маяка в бурю, чтобы пройти через это испытание и выйти из него сильнее и мудрее. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.       — Аминь, — хором произнесли все присутствующие.       — На этом всё, — сказал Ли Джоно и уже собирался уходить, как его окликнули.       — Мы против того, чтобы убийц хоронили на нашем кладбище! — прокричал мужской голос, но Чонгук не смотрел, кто это был.       — Найдите в своих сердцах прощение, — ответил Джоно.       — Найду, как только услышу, что этот ублюдок будет похоронен за пределами нашей деревни. Он грешник, да ещё и совершил самоубийство, этому человеку не место среди порядочных жителей Пёнхана.       — Что ж, — неуверенно проговорил Джоно. — Пожалуй, вы правы, я позабочусь об этом вопросе.       — Благодарю.       Ли Джоно ушёл. Госпожа Джэрин поднялась и сразу ахнула, отступив на шаг. Чонгук услышал звонкий звук и лишь потом повернул голову к источнику звука. Одна из женщин, Чжу Суён, ударила Чхве Минхе.       — Ты виноват в том, что твой сын вырос таким, — процедила она. — Вся вина лежит на тебе и твоей жене, вам не место в Пёнхане, убирайтесь отсюда! — требовательно сказала она, и люди вокруг закивали. Суён смотрела прямо в глаза Минхе, по щеке которого текла слеза, а потом плюнула ему в лицо и пошла к выходу, задев его плечом.       Минхе посмотрел на одного человека, потом на второго. Чонгук видел в его глазах надежду на поддержку, но эта свеча слишком быстро потухла.       — Позор тебе, — сказал Лим Минхо, добрый друг семьи Чхве.       Минхе развернулся на пятках и поспешил скрыться, а ему вслед кричали:       — Позор тебе! Позор!       Госпожа Джэрин села на своё место, в её глазах была смесь отчаяния и злости. Она смотрела, как люди покидают церковь, а Чонгук непрерывно глядел на неё.       — Это чудовищно, — наконец прошептала госпожа Джэрин. — Где человечность? Куда ушло понимание? Что стало с сочувствием этих людей?       — Этого никогда не было, тётушка, — сказал Тэхён. — Но нам стоит беречь себя и не влезать в междоусобицы. Сочувствие может для нас обернуться трагедией.       И госпожа Джэрин кивнула, она понимала слова Тэхёна, как никто другой. Чонгук помнил рассказы о том, как ей желали смерти и унижали в этой деревне, когда выяснилось, что она ждёт ребёнка, будучи незамужней девицей.       — Мы уходим, — сказала она.       Чонгук хотел бы помочь семье Чхве, но он не станет отрицать, что эгоист. Он будет заботиться о себе, ведь если гнев обернётся к нему, даже те самые Чхве Минхе и Херин отвернутся от него. Это и есть человеческая натура во всей красе. Каждый сам за себя, только так и никак иначе.       Чонгук поднялся с места, обернулся и увидел, как к нему шёл Сунхо. Он знал, что от него требуется, поэтому бросил взгляд на Тэхёна, а потом, поджимая губы, пошёл к комнатке, за дверью которой скрылся его отец.       Чонгук довольно быстро пересёк помещение церкви, постучал в нужную дверь и зашёл в комнатушку. Там за столом сидел его отец, сохранявший молчание. Чонгук подошёл к столу, остановился напротив и опустил голову. Он потерял все силы после этого собрания, после новостей, которые услышал, и сомнений, поселившихся в голове после стыда на лице отца.       Он стоял и ожидал свой приговор. Сколько времени прошло, прежде чем отец заговорил? Минута, две или целый час? Чонгук не мог сказать, он неподвижно стоял и молчал. Он ждал.       — Сначала я думал, что изобью тебя, — наконец-то сказал отец. — Мой отец бил меня, часто бил, и я благодарен ему за это. Я вырос хорошим человеком, чего нельзя сказать о тебе. Я дал тебе много воли, это плохо, признаю свою ошибку. Поэтому я принял решение отправить тебя в Сеул, где ты поступишь на военную службу, а потом приступишь к работе. Твой дядя позаботится о тебе. Лошадь я продам, сегодня можешь с ней попрощаться, а завтра ты уедешь.       — Что? — растерянно спросил Чонгук, глядя на отца.       — В Пёнхане сейчас опасно, и компания у тебя ужасная, этот Тэхён плохо влияет на твоё поведение, — твёрдо проговорил Чонхо, и сердце Чонгука больно сжалось. — Это всё, свободен.       — Я не уеду, — отступив на шаг, сказал Чонгук. — Ты не смеешь меня заставлять!       — Вот как? — хмыкнул отец. — Ты что о себе думаешь, а? Как смеешь обсуждать мои решения? Я кормлю тебя, плачу за твой комфорт, и такова твоя благодарность?       — Мне не нужны твои деньги. Я не твоя собственность, чтобы ты распоряжался моей жизнью, — нервно сглотнув, Чонгук повысил голос. — Заставишь поехать, и я расскажу, что ты обвинил невиновного человека.       — Что ты сказал? — поднявшись с места, воскликнул Чонхо. — Смотри, не пожалей о том, что вылетает из твоего рта!       — Сонбин, он ведь не убивал Дахён, да? — спросил Чонгук, вскинув голову. — Ответ я вижу на твоём лице. Ты не следователь, а военный, и это сказывается на работе, не так ли? Подвернулся удобный вариант для обвинений, и ты сразу использовал его. Я слышал от дяди, что такое уже случалось, поэтому думаю, что он поверит мне.       Чонгук пытался казаться уверенным, хоть и чувствовал себя мышью, загнанной в угол котом. Особенно хорошо это чувствовалось, когда отец приблизился и ударил Чонгука по лицу, да так сильно, что тот упал на колени, а на пол начала капать кровь из разбитого носа.       — Гадёныш! Да как ты смеешь подобное говорить в лицо своему собственному отцу! Слава Богу, что твоя мать не дожила до этого дня! — кричал он, и Чонгук чувствовал, как горячие слёзы обожгли кожу. — Завтра ты либо уезжаешь в армию, либо я лишу тебя всего, вышвырну на улицу и отрекусь от тебя!       — Я не уеду, — сказал Чонгук.       Отец схватил его за одежду, казалось, что он порвал ткань, но Чонгуку было всё равно, он пытался не упасть ещё раз, пока его тащили к двери. Отец вряд ли думал, что творит, он открыл дверь и толкнул сына к лавочкам, крича вслед:       — Пошёл прочь с глаз моих, убирайся немедленно!       Пробежав вперёд, Чон сохранил равновесие и вздрогнул, когда за спиной хлопнула дверь. Он вытирает кровь рукой, но она не останавливалась, пачкая одежду и кожу. Осмотревшись, Чон понял, что в церкви всего пять человек, среди которых был Тэхён с тётушкой. Нос болел, но чувство стыда затмевало боль, действуя как лучшее обезболивающее. Эмоции брали верх, накрывали с головой, становилось трудно дышать, сердце заходилось в ужасно быстром темпе, и разум кричал, что нужно бежать.       Он так и поступил. Чонгук сорвался с места и побежал, не видя ничего, кроме дорожки, которая приведёт его в безопасное место, где он и умрёт от нехватки воздуха, от паники, от чувства собственной бесполезности и никчёмности.