Journalist 274: Echos der Zeit

1974 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Ночь скрывала в своей темноте четверых парней, один из которых старательно заглушал свою скорбь алкоголем.       К чёрту комендантский час и распоряжения урода-следователя, желающего повесить на Джэёпа смерть его родной сестры. Он сбежал из дома вместе с друзьями, чтобы выпить. Завтра уже ничего не спасёт его, судьба решена: он понесет наказание за чужой грех, пока истинный преступник будет гулять по улицам деревни. Возможно, его даже убьют.       Джэёп сидел на траве рядом с одиноким деревом и единственным заброшенным домом в Пёнхане. Он опрокинул в себя немного соджу, протянул руку к сидящему поблизости Хансолю, который наполнил рюмку Джэёпу, Минхо, Сунмину и себе. Луна давно скрылась за облаками, всё погрузилось в темноту, и после каждого нового жеста в сторону Хансоля Джэёп чувствовал, как по пальцам стекало всё больше алкоголя.       Он уже выпил достаточно, чтобы перестать контролировать свои эмоции. Джэёп шмыгнул носом, упёрся локтем на колено и закрыл глаза рукой. Слёзы сорвались с трясущихся ресниц, покатились по щекам и упали на траву. Плеча коснулась сильная рука, которая сжала кожу и слегка встряхнула Джэёпа.       — Это несправедливо, что этот ублюдок Чон хочет тебя посадить, — сказал Минхо, и было слышно, что он сильно пьян.       — Да ему лишь бы дело поскорее закрыть, — отозвался Сунмин. — Отец всегда говорил, что он не годится на эту должность, ещё когда у нас скот красть начали.       — Это всё Сонбин, — тяжело произнёс Джэёп, глотая ком в горле. — Он убил сестру, потому что боялся, что она расскажет о том, к чему этот выродок принуждал её. Будь он проклят.       Джэёп, уронив рюмку, сжал рукой траву, а после вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на небо, где кусочек луны показался впервые за всё время, которое они сидели в этом месте.       — Мы можем, — неуверенно начал Хансоль, — можем заставить его признаться, и тогда тебя не посадят, Джэёп.       — Как заставить-то? — спросил Сунмин.       — Пойдёт к Чону и расскажет ему, что мы угрожали, — невесело сказал Минхо.       Джэёп посмотрел на одного из своих друзей, а после несколько раз кивнул. Да, он пойдёт и расскажет следователю, что угрожали...       «Пойдёт, — думал Джэёп. — Или не пойдёт. Да, он не сможет пойти... да.»       Он поднялся сначала на колени, потом на ноги. Не прощаясь с друзьями, Джэёп неровным шагом пошёл к дороге, но его позвали, и пришлось обернуться.       — Ты куда? — спросил Сунмин.       — Я убью его, — ответил Джэёп. — Если он умрёт, то не будет врать.       — Нет-нет, — воскликнул Минхо, после чего поднялся и подбежал к Джэёпу. Он сжал его лицо своими руками и заплетающимся языком сказал: — Нельзя убивать его, нельзя. Он поймёт, что это ты. Понимаешь?       — Плевать! — отшатнувшись в сторону, сказал Джэёп. — Я сяду за то убийство, которое совершил.       — Тебе нельзя в тюрьму, нет-нет, — вновь приближаясь, возразил Минхо.       — Пусть он тогда сам убьёт себя, — резко прозвучал неуверенный голос Сунмина.       — Да, тогда ты останешься тут, — кивнул Минхо.       — Ребят, — сказал Хансоль, поднимаясь на колени, — вы хотите совершить грех, мы не должны вершить самосуд. Одно дело угрозы, но убийство... Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким и будете судимы.       — Я уже осуждён, Хансоль, — вспыхнул Джэёп. — Что твой Бог сделал, а? Где этот ублюдок, куда он смотрит? Где он был, когда Сонбин насиловал и убивал мою сестру?       — Господь накажет его на небесах.       — Мы поможем им встретиться быстрее, — ответил ему Сунмин. — А ты молчи.       Сунмин поднялся на ноги, Джэёп кивнул и пошёл дальше, а следом за ним направился Минхо, оставляя позади трусливого Хансоля, который не посмеет помешать.       Джэёп не заметил, как они дошли до дома Сонбина, его мысли были заняты размышлениями о том, как он собирается с ним расправиться. Джэёп уверен, что его жертва заслуживает смерти, он действительно готов сесть за убийство этого человека, лишь бы восторжествовала справедливость.       Если Джэёп всё правильно помнил, в доме сейчас должны быть только Сонбин и его младший брат, который давно спит, а потому никто не сможет помешать. Старшие представители семьи Чхве этой ночью будут в другом городе, где порой подрабатывали.       Джэёп подошёл к двери, его рука вздрогнула, когда он решил постучать, всего на мгновение сомнения закрались в голову, и он отшатнулся. Но за спиной стояли Сунмин и Минхо, отступать было нельзя. Что о нём подумают друзья, если он сейчас струсит заступиться за собственную семью? Вряд ли он услышит слова одобрения. Сделав шаг вперёд, Джэёп вновь распалял в себе злобу, он яростно постучал в дверь, а после обернулся к Минхо, который смотрел куда-то в сторону.       За дверью послышалось копошение. Сонбин, одетый в ночную одежду, открыл дверь и с удивлением в глазах посмотрел на Джэёпа.       Сонбин попытался закрыть дверь, но Сунмин толкнул её, и вся троица получила возможность войти в чужой дом. Опьянение мешало Джэёпу определить чужие эмоции, кажется, это страх. Только вот из-за чего он? Из-за неожиданного визита или этот бегающий взгляд можно считать признанием в убийстве и нежеланием столкнуться с местью?       — Что вам нужно тут? — спросил Сонбин. — Время позднее, если кто узнает, у всех проблемы будут!       — Ты убил её? — ответил вопросом на вопрос Джэёп. — Дахён мертва из-за тебя!       — Что ты несёшь? Да, мы ссорились, но зачем мне убивать её?       — Потому что ты ублюдок, который боится нести ответственность за свои действия, — выпалил Джэёп, вскинув голову. — Но я... нет, я не сяду из-за тебя, они не смогут обвинить меня в этом.       — А может, ты её убил? — отходя ещё на шаг, ответил Джэёпу Сонбин. — Все знают, ты её бил и не раз. Что изменилось бы в моей жизни после обвинений такой, как Дахён, а? А вот для вас это позор: семья Кан вырастила шлюху, которую прикончил брат, чтобы избежать ещё большего позора.       — Заткнись! — завопил Джэёп, а после кинулся на Сонбина, собираясь ударить.       Джэёп промахнулся, но кулак Сонбина нашёл свою цель. Схватившись за нос, Джэёп упал на колени, потеряв равновесие. Двое друзей, сохранявшие молчание до этого, набросились на одного противника, и хоть Сонбин и отбивался, они оказались сильнее. Поднявшись на ноги, Джэёп ударил Сонбина в живот, а после Минхо и Сунмин повалили его на пол и принялись бить его ногами.        Сонбин защищал голову и лицо, большая часть ударов приходилась на торс и спину. Джэёп отшатнулся в сторону кухни, следом за ним пошел Минхо, который не упустил момента схватить друга под руку и сказать:       — Я не уверен, что мы должны это делать, мне страшно.       — Нет, нельзя, — отрицательно покачав головой, сказал Джэёп. — Он расскажет.        Вырвав руку из хватки друга, Джэёп пошёл к столу, на котором стояла подставка для ножей. Крепко сжав рукой один из них, он направился обратно к Сонбину и Сунмину, который нервно расхаживал из стороны в сторону.        «Это конец, это справедливость!» — думал Джэёп, приближаясь к убийце своей сестры.       Сонбин лег на спину, он тяжело дышал, но, увидев в чужих руках нож, поднялся на локтях и попытался встать. Минхо неуверенно покосился на Джэёпа, а после подошел к Сонбину, чуть ли не сел на него сверху, пытаясь удержать его на месте.        Сонбин вырывался, крича, что Джэёп сумасшедший, что он пожалеет об этом, но сам Кан был уверен в том, что дороги назад уже не было.       — Подожди, — резко проговорил Сунмин. — Возможно, есть другой способ. Мне уже не так нравится эта идея.       Минхо посмотрел на Сунмина и едва заметно кивнул.       — Нет, поздно, уже поздно, — с нескрываемой паникой в голосе ответил Джэёп. — Он пойдет к Чону, расскажет все, и я сяду, мне нельзя в тюрьму, нет, нельзя. А вы... вы соучастники! Вас тоже посадят! Мы должны закончить это.       — Вы чокнутые ублюдки! — выкрикнул Сонбин, морщась от боли, но брыкаясь под Минхо, который из последних сил пытался удержать его.       Сунмин ещё какое-то стоял в стороне, его глаза бегали от одного друга к другому, все же думать об убийстве намного легче, нежели совершать его. Джэёп присел рядом с Сонбином, прижал коленом его руку к полу, сильнее сжал нож и дрожащей рукой провел лезвием по чужому запястью. Второе запястье на себя взять был вынужден Сунмин, ведь Джэёпа начало тошнить, и он на дрожащих ногах выбежал из чужого дома. 2024       Фонарь зажёгся над головой Хосока, который сидел на бордюре, обернувшись спиной к старенькому дому. Он уже несколько раз звонил Джонхёну и потратил почти всю батарею, пытаясь найти в сети что-то стоящее про Мин Борам. Чон смог найти почту её компании, но писать туда не торопился, надеясь уговорить Намджуна поделиться личным номером сестры самого раздражающего представителя их семьи.       Хосок поднял голову к источнику света, глаза начали неприятно покалывать, и он закрыл их рукой, всматриваясь в зайчики, вызванные светом фонаря. Хосок часто делал так в детстве, ему нравилось видеть в полной темноте яркие пятна тёплого оттенка, каждое из которых напоминало какое-то животное. Он и сейчас видел перед глазами что-то похожее на морду кота. Была бы рядом сестра, она обязательно дала бы подзатыльник, потому что всегда была уверена, что так он портит себе зрение.       Телефон завибрировал в руке, которая покоилась на коленях. Хосок резко опустил голову и повернул телефон экраном вверх. Номер, который уже успел запомнить, оповещал, что звонящим является Ан Джонхён.       — Да, слушаю, — не успев поднести телефон к уху, ответил Хосок.       — Здравствуйте, вы звонили мне, — мягкий голос парня вызвал у журналиста улыбку.       — Да-да, простите, что звонил в такое позднее время, я журналист из Сеула, Чон Хосок. Сейчас я занят написанием статьи про Ким Тэхёна, и, насколько мне известно, вы являетесь его родственником.       — А, — озадаченно выдохнул Джонхён, и Хосок начал терять надежду на получение важной информации, — ну, я понятия не имею, чем помочь вам.       — Возможно, родители рассказывали вам что-то про него? — попытался Хосок.       — Моя мама не любила говорить про семью.       — Почему?       — Дед лишил её наследства, всё отдал своей сестре и племяннице, — искренне, без тени горечи, ответил Джонхён. — Отец работал у них в доме, конюшни чистил или что-то типа того, правда, не знаю точно. Про Тэхёна мать говорила редко и чаще всего рассказывала о том, как жесток он был к их младшей сестре, они не могли лошадь поделить, вроде как. Отец говорил ещё меньше. В нашей семье не принято вспоминать родню матери, она всё-таки голодала, когда её выгнали за связь с моим отцом.       — Я могу поговорить с вашими родителями?       — Они давно мертвы.       — Могу ли я узнать имена ваших родителей?        — Конечно, Ан Чанми и Ким Исыль, если хотите, я могу поискать дома что-то про Тэхёна, если вам это поможет.       — Это будет просто замечательно, — с улыбкой на лице сказал Хосок, поднимаясь на ноги.       — Хорошо, если я найду упоминания, обязательно свяжусь с вами.       — Danke schön, danke, большое спасибо.       — До свидания, — ответил Джонхён и завершил звонок.       — Wunderbar, — прошептал себе под нос Чон, смотря на экран телефона, на котором в то самое мгновение высветилось уведомление о низком уровне заряда.       Придётся возвращаться в резиденцию, хоть и не особо хочется. Кажется, что в тех стенах за Хосоком следят, хотят помешать ему и просто выгнать. Пусть к подобному отношению ему не привыкать из-за работы, но жить в таких условиях не очень приятно. Он, словно обиженный подросток, ходил по Пёнхану, рассматривая дома и изучая местных жителей взглядом, лишь бы не идти туда, где сидит этот Мин Юнги со своими лживыми словами о том, что он не намерен мешать. Работу, которую легче было делать через ноутбук, пришлось выполнять на телефоне, из-за чего болела голова, но жаловаться не приходилось: день завершался на хорошей ноте. Хосок нашёл родственника Тэхёна, для которого предок не был ночным кошмаром голубых кровей. Это самое главное сейчас.       Хосок повернул голову к дому, перед которым сидел, надеясь, что жильцы не подумали, что он кого-то поджидал. Уже собираясь отвернуться, он заметил человека в чёрной одежде и в капюшоне, который прошёл мимо дома с двумя букетами белых цветов в руках. Незнакомец не волновался, что его увидят, наоборот, казалось, что он желал этого.        Хосок периодически замечал, что за ним кто-то наблюдал, стоя вдалеке, и, скорее всего, эта встреча — не простая случайность, внимание журналиста хотели привлечь.       Положив один из букетов под дверь дома, мужчина посмотрел на Хосока, а затем начал отдаляться, направляясь не к жилым домам, а к густым деревьям. Чон смотрел ему вслед и боролся с сомнениями о необходимости преследования незнакомца. В конечном итоге, собравшись с мыслями, он быстрым шагом пошёл следом за неизвестным.       Всё время Хосока не покидала мысль, что все похоже на странный сериал, и в момент, когда он решил проследить за незнакомцем, на фоне заиграла зловещая музыка, а крупный план внезапно показал нож в чужом кармане. Чон часто читал истории про убийц, а потому непроизвольно он открыл дверь в маленькую комнатку своих мыслей, чтобы впустить туда тревогу с огромными папками всех историй про дураков, пошедших за подозрительным человеком в лес, чьи трупы были найдены где-то на обочине дороги.        «Если я умру, — размышлял про себя Хосок, — мои работы станут ещё популярнее. Не всё так плохо.»       Проходя мимо дома, Чон включил камеру и быстро сфотографировал букет белых хризантем, затем побежал дальше, пытаясь нагнать мужчину в чёрном. Скрываться смысла не было: человек впереди прекрасно знал, что за ним шли, и не перечил, с радостью ведя Хосока к нужному месту, чтобы что-то показать или прирезать.       Они шли всё дальше в лес. Хосок невольно вспоминал все молитвы, ругая себя за возможную глупость. Подумать только, он направлялся следом за каким-то мужиком вглубь леса, который знаком каждому в этой деревне, но не ему. Дурак, который в очередной раз попадл в опасность ради денег и признания.       Наконец, мужчина остановился, а затем сел на корточки и положил второй букет на могилу, которую Хосок не сразу заметил в темноте. От незнакомца пахло алкоголем и одеколоном, который очень напоминал тот, которым воняло от деда Джина, Хосоку казалось, что его вот-вот вырвет от сочетания неприятных запахов.       Незнакомец молчал, а Хосоку возможность остаться на всю ночь в этом месте совсем не нравилась, поэтому он заговорил первым.       — Чья это могила? — осторожно спросил Чон.       — Жертва, о которой не пишут в газетах, — тяжело ответил старческий голос.       — Что? — в замешательстве выдохнул Хосок.       Что за игры?       Мужчина, шатаясь, поднялся, обернулся и снял капюшон, посмотрев на Хосока. Он не видел чужих глаз, но казалось, что боль, преследовавшая этого человека, становилась осязаемой и переходила на плечи Чона.       — Вся деревня шепчется о тебе, господин Чон, — сказал мужчина. — Мы знаем, что ты журналист, который хочет открыть гниющую рану Пёнхана, и поэтому никто не должен знать, что я говорил с тобой, — сделав шаг вперёд, незнакомец схватил руку Хосока, который попятился назад, и сжал её настолько сильно, насколько позволяли старческие дрожащие руки. — Они мне жизни не дадут, понимаешь? — нервно прошептал он.       У Хосока в голове был бардак. Было глупо надеяться, что про его работу не узнают, но не в первый же день. Радовало лишь то, что старик не сможет навредить ему, а значит, он хочет что-то рассказать, и, учитывая обстановку, эта информация будет весьма полезной.       — Я не расскажу, что мы встречались, только кто вы такой?       — Меня зовут Сон Сунмин, — ответил старик. — Понимаешь, господин Чон, я не могу больше так жить.       — О чём вы говорите? — вскинув брови, спросил Хосок. — Как жить?       — Этого человека звали Чхве Сонбин, он был одним из подозреваемых по делу об убийстве Дахён, а я был другом её брата, — с горечью сказал Сунмин. — Мы были уверены, что он убил её, и сделали так, чтобы люди поверили в это. Мы убили его, — с всхлипом проговорил он, а затем отпустил руку Хосока и отвернулся, чтобы посмотреть на могилу. — Этот тяжкий груз лежит на моём сердце настолько давно, что я уже который год не могу уснуть ночью. Я должен был рассказать тебе об этом. Я ещё много лет назад должен был рассказать. Сегодня ровно пятьдесят лет, как он умер.       Хосок был прав, дело не только в убийствах, которые совершал Ким Тэхён, у каждого в этой деревне есть свои тайны, и, дотронувшись до одной, он невольно задел целую сеть из переплетенных судеб и трагедий. Мотивация Сунмина ясна и прозрачна: он желал поделиться своей ношей с другими, чтобы избавиться от мучений совести. Он отыскал подходящего слушателя в Хосоке, что не может не радовать. Пусть изливает душу, сколько хочет, если Чон получит полезную информацию.       — Вы убили? — спросил Хосок. — Кто ещё был с вами?       — Минхо, — выдохнул Сунмин. — Минхо был там.       — Что с этим Минхо сейчас?       — Он повесился тридцать лет назад. В ту ночь каждый из нас убил часть своей души вместе с Сонбином, — прошептал старик. Он продолжал что-то говорить себе под нос, но Хосок не мог разобрать большую часть слов, а потому не понимал смысла тревожного шепота.        — Почему он похоронен тут? — спросил Хосок то, что действительно его волновало.       Он подошёл к Сунмину, сел на корточки и вновь включил камеру, чтобы сфотографировать могилу.       — Церковь не разрешила похоронить его на территории кладбища, — ответил Сунмин.       — Почему вы рассказываете мне это? — вместе с вспышкой задал уже традиционный для себя вопрос Хосок.       — Все в этом месте против этого, но я хочу, чтобы ты написал эту статью и рассказал в ней про Сонбина. Все должны знать, что я убил его, что он был невиновен, что его семья не заслужила того, что с ними произошло. Это всё Ким Тэхён, — со злобой и отчаянием проговорил Сунмин. — Этот ублюдок виноват во всём, что произошло в нашей деревне. Я бы убил его, если бы мог. Он разрушил жизни многих людей тут. Надеюсь, что он страдает сейчас.       Хосок даже немного удивился от перемены голоса Сунмина. Когда он говорил про Тэхёна, горечь, смешанная с сожалением, больше не проскальзывала, лишь ненависть и презрение. Интересно, если Тэхён всё же невиновен, будет ли этот старик с такой же смелостью говорить про ещё одно убийство, если даже после первого он оказался на грани? Хосок бы хотел посмотреть в глаза этого человека в тот самый момент, когда сможет вскрыть истину.       — У вас остались газеты или записи тех лет? Хотя бы какие-то доказательства, которые я могу увидеть?       Сунмин отрицательно покачал головой, и Хосок задал другой вопрос:       — Можете рассказать, что произошло после убийства Сонбина и его похорон?       — Я уехал, — ответил он. — Поступил на службу и вернулся только через пять лет.       Хосок прыснул и закатил глаза, глубоко вздохнув. Что он может узнать от человека, который все пропустил? Слухи важны, но не нужны в контексте этого дела, кем Хосок хочет стать после выхода статьи: агентом желтой прессы либо же уважаемым журналистом, который смог сделать то, что не удосужился исполнить следователь Пёнхана? Отвечая на этот вопрос, Чон всегда будет выбирать второе, это более уважаемо, а значит, намного выгоднее. От старика более нет пользы, а потому Хосок начинал раздражаться, и желание покинуть лес, чтобы вернуться в резиденцию и выспаться, становилось с каждым мгновением все больше и больше.       — Тогда откуда вам знать, убивал ли Тэхён кого-то? — спросил Чон, поднимаясь и отправляя телефон в карман. — Вы даже не знаете наверняка, мёртв ли он.       — Люди просто так не говорят, — возразил Сунмин. — Он повесился, повесился, как и Минхо, это доказательство его вины!       — Про этого парня тоже говорили, — махнув рукой в сторону могилы, сказал Хосок.       Конечно, он не оправдывало Тэхёна. Хосок бы с радостью записал слова старика на диктофон, но с таким же успехом он мог надиктовать признание в убийстве самостоятельно, а после этого сразу выехать на суд с Мином, который с радостными воплями побежит к своим юристам. Даже если бы он попытался выиграть, потратил бы уйму денег на адвокатов.       — Да как ты смеешь? — повысил голос старик. — Как ты можешь сравнивать ублюдка Кима с Сонбином, даже не зная, что происходило в Пёнхане в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом?!       — А вы? — хохотнул в ответ Хосок. — Я даже учебникам по истории не всегда верю, а вы предлагаете мне написать статью, основываясь на сплетнях и слухах? Да его родня засудит меня раньше, чем я успею открыть рот! — он невольно повысил голос и сразу выдохнул, успокаиваясь. Терпение никогда не было его сильной стороной, и для журналиста это сродни раку лёгких. Чон поджал губы и вновь обратился к Сунмину: — У вас есть телефон?       Сунмин смотрел на Хосока пустым взглядом, желание говорить у него пропало так же быстро, как и появилось.       — Я не пользуюсь этим, — тихо сказал он.       — Почему же?       — Через эти коробки за нами следят, — резко и громко ответил, и Хосок невольно дёрнулся от неожиданности. — Сначала мы покупаем телефоны, а потом они вставят нам чип в мозг и сделают рабами!       — Ach so, — прошептал Чон и провёл языком по нижней губе. — Тогда как мне с вами связаться?       — Я прихожу сюда каждые три дня, — признался Сунмин. — Если ты захочешь поговорить, то сможешь найти меня тут.       Хосок зачесал волосы назад и тяжело вздохнул, кивая.       — Хорошо, das ist schön. У Сонбина остались родственники тут?       — Чхве Донгхо, он служит в церкви, это его младший брат.       «Тот самый, который сбежал от меня, как только увидел, превосходно», — подумал Хосок.       — Есть ещё что-то, что я должен узнать?       — А вы хотите что-то у меня спросить?       Хосок хотел всё что угодно, но не задавать Сунмину вопросов. Этот день был слишком длинным, и, несмотря на много полезных сведений, Чон смел назвать его неудачным. Сейчас в голову совсем ничего не приходило, мысли только о том, что было бы неплохо вернуться в резиденцию, потому что начинало холодать и кожа покрывалась неприятной мурашкой. Недолго думая, Хосок ответил:       — Нет.       А затем он без прощаний развернулся и ушёл, не встречая возражений. Чон включил фонарик и, глядя себе под ноги, начал размышлять. Он не особо хотел верить словам Сунмина — старик немного не от мира сего, но что-то ещё в нём было не так, и это заставляло чувствовать себя неуютно.       За спиной хрустнула ветка, и яркое воображение Хосока среагировало мгновенно: он увидел перед глазами картину, как Сунмин с размаху бьёт его по голове камнем. Глупая мысль, которая вынудила его обернуться и убедиться, что перед сном стоит смотреть мультфильмы, а не подкасты про убийц.       Мысли возвращались к тому, что Чон смог узнать от Сунмина. Нужно будет написать Намджуну — он поможет узнать и про старика, и про Чхве Донгхо. Было бы действительно замечательно, если Ким решит взять отпуск и помочь, так хоть не придётся всё время отвлекать его от работы и выслушивать, как Джун устал от постоянных просьб. Хосок ухмыльнулся, вспоминая причитания друга.       Внезапно экран телефона начал светиться, и Хосок почувствовал, будто в глаза кинули горсть земли. Из-за яркости всё вокруг погрузилось в кромешную темноту, и даже фонарик не помогал понять, что впереди. Чон остановился и прочитал сообщение. Одно входящее от Намджуна:       «Чон Нарэй — внучатая племянница Чон Чонхо. Она сейчас учится в Сеульском национальном университете на архитектора, я отправил тебе её инстаграм. Отец Нарэй работает в органах, а мать — бывшая военная. Даже имён я тебе не скажу, потому что, не дай бог, ты, собака, блять, им напишешь! Я туда лезть больше не собираюсь!» Хосок прочитал эти строки несколько раз, а потом проверил заряд телефона. Всего семь процентов. Чон высчитал примерное количество оставшихся минут до полного отключения телефона и решил всё же позвонить другу, чтобы не откладывать просьбу на следующий день. Похлопав по карманам, он достал наушники, включил блютуз и понизил яркость телефона на минимум. Набрав нужный номер, Хосок заблокировал телефон и продолжил свой путь. Гудки шли слишком долго; Намджун либо решал, брать или нет, либо уже успел уснуть. Чон надеялся, что Ким грел еду и просто не слышал звонка. Недовольный голос прервал гудки, когда Хосок уже собирался отключиться.       — Я надеялся, что ты спишь, — чавкая в трубку, сказал Намджун.       — О нет, — протянул Хосок, — я сейчас в лесу.       — Ммм, что же ты там делаешь?       — Слушал признание в убийстве.       — Доска Уиджи всё-таки работает? — хихикая, спросил Джун. — Ким Тэхён явился к тебе и признался в каждом убийстве?       — Было бы славно, но это был Сон Сунмин, он...       — Стой, — перебил Намджун. — Я сразу пойду за листиком с ручкой. Ты же мне только для такого звонишь, вот так с тобой и дружи.       — Ты не представляешь, как сильно помогаешь мне, Джун, — переступая через ветки, лепетал Хосок.       — О нет, я как раз представляю. Сколько денег ты сэкономил благодаря мне, даже взятки необязательно давать, как удобно, — причитал в ответ.       — Это ведь не намёк на то, что я тебя использую?       — Нет, конечно, это не намёк, это факт, — Хосок слышал, как Джун отодвинул стул и открыл скрипучий ящик. — Ох, эта дрянь, как пенопласт по стеклу, — недовольно протянул Ким, а потом клацнул ручкой. — Я слушаю.       — В общем, Сон Сунмин и какой-то Минхо убили Чхве Сонбина, которого подозревали в убийстве первой жертвы. У Сонбина есть младший брат Донгхо. А ещё мне нужно что-то узнать про Кан Джэёпа и его внука Джина, я не знаю, полное это имя или нет.       — Записал, — медленно проговорил Намджун, а потом кинул ручку на стол и тяжело вздохнул. — Знаешь, даже как-то нечестно, что моего имени не будет в твоей статье. Я делаю очень много.       — Хочешь, чтобы я вписал твоё имя? — искренне спросил Хосок, зная ответ. — Если процента от моего дохода тебе не хватает, я с радостью упомяну тебя пару десятков раз.       — Напиши моё имя большими буквами.       Хосок наконец-то вышел к дому, на пороге которого Сунмин оставлял цветы. Приблизившись, он заметил, что они всё ещё лежали на том же самом месте.       — Сунмин сказал, что они заставили людей поверить в то, что Сонбин — убийца. Я думаю, они попытались сделать всё похожим на суицид, а Чон использовал эту возможность, — рассуждал вслух Хосок. — Как думаешь, много ещё подобных убийств могло тут произойти?       — Не так много, как ты можешь подумать, — ответил Намджун. — Хотя я не могу сказать, как всё было устроено в то время. Сейчас даже массовые самоубийства вызывают несколько неудобных вопросов.       — В некоторых странах корейский минимум уже считается массовыми самоубийствами.       — Не будем опять обсуждать это, — устало сказал Джун. — Мы всегда приходим к одному и тому же выводу.       — Люди такие жестокие, — неожиданно для самого себя сказал Чон и остановился, подняв голову к небу. — Я редко думаю, насколько они жестоки, но в такие моменты это ощущается, как осколок стекла в глазу, понимаешь, о чём я?       — Почему мы всегда говорим об этом ночью и по телефону? — спросил Намджун.       — Я не знаю, — ответил Хосок. — В любом случае, мой телефон держится из последних сил, чтобы не отключиться.       — Когда вернёшься, поедем к моим родителям на недельку, мама заставит тебя забыть о любой жестокости, а стая кошек утопит в нежности и шерсти.       — Меня не любят твои кошки.       — Да кто те...       И звонок прервался. Хосок посмотрел на тёмный экран телефона, а потом отправил его в карман, как и наушники. К резиденции он решил пробежаться.       В окнах не было света, только маленькие фонарики освещали дорогу ко входу. Хосок уже подходил к двери, когда его живот громко заурчал, оповещая о том, что он был голоден. Это и не удивительно — весь день он почти не ел.       Хосок решил отправиться не в свою комнату, а на кухню. Ему было страшно что-либо трогать на чужой территории, он никогда не готовил на такой большой кухне. Он подошёл к большому холодильнику, открыл его и на мгновение растерялся. Еды было как в супермаркете, но почти вся она была дешёвая. Чон неплохо разбирался в марках продуктов для богатых: лишние деньги на еду они предпочитали не тратить, ведь всё это было для прислуги, а не для господ.       Хосок взял маленький контейнер с рисом, оторвал несколько листьев капусты, взял помидор и, заметив контейнер с надписью "кимчи", потянулся к нему рукой. Осталось было найти палочки или вилку; казалось, он мог бы и ножом поесть, чтобы побыстрее лечь спать. Откусив помидор, Хосок оставил остальную еду на столе и принялся по очереди открывать все ящики.       — Тут, — голос Юнги заставил его обернуться. Мин подошёл к одному из ящиков, открыл его и достал железные палочки, после чего протянул их Чону. — Вот.       Хосок осмотрел Юнги, которого освещал свет из всё ещё открытого холодильника, с ног до головы. Мин был в шортах и чёрной майке, на руке у него были часы, которые засветились, когда он протянул Хосоку палочки, а в другой руке у него была сигарета.       — Спасибо, — сказал Чон, забирая палочки.       — Холодное лучше не есть, — неожиданно сказал Юнги, а потом прошёл к лампе, прикреплённой к тумбе, чтобы включить её.       Хосок закрыл холодильник. Юнги зажал сигарету губами, открыл шкафчик с тарелками и достал одну. Чон нахмурился, он смотрел на Мина словно впервые, слишком уж внезапная смена поведения. Мозг кричал, что что-то было не так, но Хосок не произнёс ни слова.       Юнги продолжил заниматься едой, он забрал контейнеры с рисом и кимчи, выложил всё на тарелку, а потом отправил её в микроволновку, недовольно поджимая губы. Достав дощечку и нож, он забрал из рук Хосока помидор, отрезал откушенную часть, затем быстрыми движениями нарезал его и выложил на тарелку поменьше.       Указав рукой на стул, Мин поставил перед Хосоком две тарелки и вернулся к месту, где готовил, чтобы убрать грязную посуду в мойку и выключить свет. Чон сел за стол, Мин направился к выходу из кухни.       — Dankeschön, — сказал вслед Хосок.       — Ich füttere gern Menschen, — ответил Юнги, вновь зажимая сигарету пальцами.       — Warum?       — Das ist eine lange Geschichte, — зачесав волосы назад, ответил.       — Ich habe etwas Freizeit.       — Но у меня его нет.       С этими словами он покинул кухню, а Хосок, закатив глаза, принялся поедать свой поздний ужин, разогретый занятым Мин Юнги. 1974       Минхао проснулся раньше обычного; большая часть персонала ещё находилась в своих кроватях, а те, кто уже поднялся, предпочитали не покидать комнат, чтобы не начинать работу раньше времени — им за это не платили.       Одевшись в привычный костюм, который стал уже второй кожей дворецкого, Минхао отправился проверять каждую комнату. Всё должно было быть чисто и опрятно, когда господа проснутся. Дверь на кухню была приоткрыта, кто-то в очередной раз ел остатки своего ужина. Минхао подошёл ближе и увидел сидящего рядом с холодильником господина Тэхёна, который ел холодный рис, постукивая ногтем по стеклянной тарелке.       Минхао зашёл на кухню, плотно закрыл дверь и кратко поклонился младшему Киму, который смотрел на него потерянным взглядом. Дворецкий сделал несколько шагов вперёд, а потом опустился на пол напротив господина Тэхёна.       — Вы не ночевали дома этой ночью, — сказал Минхао и в ответ увидел кивок. — Где вы были?       — У Чонгука, — ответил, отправив в рот немного риса.       Господин Тэхён выглядел задумчиво и встревоженно. Он будто совсем не хотел находиться в этом доме, но вариантов больше не было, ему некуда было податься. Что-то терзало его сердце и душу. Минхао хотел бы знать обо всех переживаниях молодого господина, чтобы помочь ему, но он хорошо знал, что все мысли останутся за надёжно закрытой дверью, ключ от которой был лишь у самого господина Тэхёна и, возможно, господина Чонгука. Впрочем, Минхао не был уверен, что даже младший Чон имел доступ к этой стороне личности своего верного друга.       — Ваш отец просил вас прийти к нему сразу после возвращения.       — Он спит, я проверял, — устало кивая, проговорил господин Тэхён, а потом отставил тарелку с рисом. — Я бы хотел пойти к матушке, мы давно не виделись. Как она себя чувствует?       — Ей с каждым днём всё хуже, — признался Минхао.       Господин Тэхён опустил голову и глотнул рис, который слишком долго жевал.       — Чон Чонхо приходил сюда?       — Да, но я не знаю, о чём они разговаривали с вашим отцом.       — О том, что меня подозревают в убийстве, господин Пак, вот о чём они говорили.       — Я уверен, что ваш отец отрицает эти подозрения, как и я.       — Не из-за любви ко мне, — горько усмехнулся он. — Обвинения повлияют на нашу репутацию, сестра лишится возможности выйти замуж.       — Вы слишком жестоки к своему отцу, — ответил Минхао, чувствуя горечь собственной лжи, которую он должен был произнести.       — Действительно, — саркастично сказал господин Тэхён. — Возможно, из-за этого он запрещает мне видеть мать, не даёт покинуть это место, отклоняет любые предложения о браке. Я бы был мягче, если бы мог уехать отсюда.       — Вы бы хотели взять с собой господина Чонгука? — спросил Минхао и только после задумался о том, насколько корректно прозвучал его вопрос.       Дворецкий был уверен, что господин Ким знал, что его отношения с господином Чонгуком не остались без должного внимания. Минхао был обязан видеть то, что другие предпочитали не замечать. Никаких компрометирующих действий между ними никогда не было, но они слишком часто встречались и смотрели друг на друга без должного равнодушия, как прочие друзья.       — Чонгук? — уточнил господин Тэхён, выгнув бровь и посмотрев прямо в глаза Минхао.       Было в этом взгляде что-то жестокое, угрожающее. Он выглядел словно загнанный в угол зверь, который был вынужден защищаться и отрицать возможные обвинения. Господин Тэхён ошибочно воспринял вопрос как угрозу.       — Он ведь ваш друг, — вяло и натянуто улыбнулся Минхао.       — Я был бы рад покинуть Пёнхан вместе с ним, — ответил господин Тэхён. — Верные друзья — редкость, не так ли?       — В таком случае, вы будете рады узнать, что теперь господин Чонгук будет появляться в резиденции чаще, — сказал дворецкий, желая сообщить о будущих тренировках с госпожой Ханыль самостоятельно, чтобы данная новость не стала неприятной неожиданностью.       Минхао видел, что господину Чонгуку было некомфортно в обществе госпожи Ханыль, видел он и отношение к младшей сестре господина Тэхёна, но ничего изменить, увы, не мог. Он был лишь тенью, не имеющей права голоса, вынужденной наблюдать и пытаться помогать.       — О чём речь?       — Госпожа Ханыль желает заниматься верховой ездой вместе с господином Чонгуком.       — Отец купит ей лошадь? — удивлённо спросил он, но, не услышав ответа, продолжил уже с раздражением: — Она будет заниматься на моей лошади? — Минхао кивнул. — Нет, я не позволю, — твёрдо сказал господин Тэхён. — Киари принадлежит мне, Ханыль, эта избалованная девка, не смеет её касаться.       — Ваш отец...       — Мне плевать, — перебил он Минхао. — Мою лошадь у неё не получится отнять. Я достаточно уступал, господин Пак.       Господин Тэхён поднялся и вышел из кухни, в который раз пытаясь скрыться в этих стенах. Он не оставлял надежды отыскать безопасное уединение в резиденции, хоть и знал, что это невозможно. Младший господин, оставив Минхао наедине со своими размышлениями и обязанностями, сбежал, желая уберечь себя от негативных эмоций, а дворецкий не смел его осуждать. 2024       Чимин всегда просыпался раньше всех. Когда отец был жив, он приступал к работе в это время, как и все работники резиденции, но господ давно уже не было в этих стенах, а потому время начала рабочего дня сместилось на пару часов.       Он снял пиджак и поправил чёрную рубашку — совершенно непривычный цвет для него. Чимин решил не рисковать ещё раз быть застигнутым врасплох, не хотел, чтобы посторонние опять слышали музыку, которую он слушал, а потому впервые за долгое время использовал наушники тёмно-зелёного цвета.       Пак включил одну из своих любимейших песен "Bohemian Rhapsody" от Queen, и вместе с голосом Фредди Меркьюри по телу распространилось приятное блаженство. Музыка помогала чувствовать себя лучше, всегда помогала и будет помогать. Какие бы переживания ни преследовали Чимина, он всегда мог отвлечься от них с помощью правильной песни.       Вот и сейчас Чимин забыл о том, что Мин Юнги думал о продаже резиденции, и просто готовил себе завтрак. Он сделал самую простую яичницу, которую научился готовить ещё в десять лет, а затем заварил крепкий кофе. В наушниках одна песня Queen сменилась другой, не все нравились Чимину, но сегодня он не был в настроении переключать музыку, он дал ей шанс остаться в сердце, и, возможно, одна из случайных находок преследовала бы его не один месяц.       Под "Don't Stop Me Now" Чимин приступил к завтраку и даже пританцовывал, сидя на высоком стуле с ножом и вилкой в руках. Однако блаженство не могло длиться вечно: уединение в который раз за последние дни прервал назойливый журналист.       Была бы воля Чимина, он бы запретил журналисту приближаться к резиденции. От этого человека было слишком много проблем, он не знал, куда собирался лезть, да ещё и доставал Чимина своими глупыми вопросами, надеясь, что он ответит.       Пёнхан — жестокое место, особенно к незнакомцам и старым знакомым. У Чимина никогда не было друзей в этой деревне, впрочем, он не нуждался в общении, его вполне устраивала жизнь вечного дворецкого, и он покидал резиденцию с огромным нежеланием. Однако факт того, что Чимину не нужны друзья, никогда не спасал его чувства от извечных насмешек и ненависти просто за то, что он родился в семье Пак. Резиденция стала единственным пристанищем, крепостью, которая всегда защищала, и сейчас ему было страшно, что он лишится убежища и будет изгнан в жестокий мир ужасных людей, где даже музыка будет бессильна.       Журналист чистил зубы, Чимин в очередной раз задался вопросом, почему это происходило на кухне, а не в ванной комнате, но молчал, продолжая слушать музыку. Чон Хосок махнул ему рукой, и пришлось реагировать. Положив вилку с ножом, он достал сначала один наушник, а потом другой. Чимин смотрел на журналиста в чёрной майке и серых спортивных штанах.       — Что слушаешь? — спросил журналист.       — Музыку, — ответил Чимин.       — Ты со всеми так груб или я особенный? — фальшиво улыбнулся он, и Пак решил проигнорировать этот вопрос, посчитав его некорректным. — Послушай, что я могу сделать, чтобы ты смягчился?       — Покинуть Пёнхан, — кратко и грубо в ответ.       — К сожалению, я не могу.       — О нет, — отрицательно качнув головой, сказал Чимин. — Можете, но не хотите, потому что вы думаете лишь о выгоде.       — Каждый из нас выполняет свою работу, справедливо осуждать меня за мою?       — Если бы вы писали про лебедей, я бы осуждал вас меньше, но, увы, вы пишете про убийц, занимаясь популяризацией, как и многие.       — Испокон веков люди любили читать про убийства, — пожал плечами журналист. Как и ожидалось, он не понимал, в чем проблема. — В своё время Джек-Потрошитель спас многие издательства от банкротства.       Чимин растянул губы в раздражённой улыбке и поднялся с места.       — Скажите это тем, чьих родных убили, а на их трупах возвели трон каждому серийному убийце. Посмотрите в глаза матери и скажите ей, что чернилами, смешанными с кровью её ребёнка, вы написали прибыльную статью или книгу, по которой потом снимут фильм или, ещё лучше, сериал, где объяснят, что убийца не так плох, его ведь обижали в школе. Вы мне противны, господин Чон, я смотрю на ваши руки и вижу на них кровь.       Журналист смотрел на него растерянным взглядом, смешанным со злостью и непониманием. Он бы ответил, но Чимин лишил его этой возможности, покинув кухню раньше. 1974       Минхао поднял поднос с керамическим чайным сервизом и кивнул одному из помощников повара, чьё имя никак не мог запомнить, чтобы тот придержал дверь. Он быстро вышел из кухни, пошёл по коридору в комнату для чаепитий. Подносы с дорогими сервизами Минхао носил с самого детства, казалось, что он мог справиться даже одной рукой, но проверять это не хотел.       Перед дверью нужной комнаты он заметил двух служанок, молодых и ветреных, совершенно не заботившихся о должном выполнении своих обязанностей. Они стояли близко друг к другу, шептались и хихикали, что заставило дворецкого закатить глаза и громко стукнуть каблуком своих туфель, привлекая их внимание. Девушки подпрыгнули на месте, испуганно поглядели на Минхао и поклонились.       — Младший господин Ким всё ещё ждёт уборки в своей комнате, — строго сказал Минхао.       — Слушаемся, — ответили они и поспешили скрыться с глаз.       Новые работники совершенно ни на что не годились. Они думали, что работа в этом доме легче учёбы, часто убирались недостаточно качественно, пропуская полки с книгами и забывая сменить постельное бельё. У Минхао на языке появились мозоли от частых замечаний. Раньше с господами всегда были служанки: они приносили чай, помогали убрать грязную посуду, поправляли подушки. Сейчас всё это делал Минхао, потому что не мог гарантировать качественное выполнение обязанностей. Это злило и печалило, но руки были связаны. Он мог уволить одну, но на её место приходили такие же молодые и безответственные.       Минхао зашёл в комнату для чаепитий, аккуратно закрыл за собой дверь, слегка подталкивая её ногой. Там сидела Ким Джэрин, сестра господина Ким Джэюна, а рядом с ней была госпожа Ынбёль, чью слабую руку сжимал своими двумя господин Тэхён. Каждый был изысканно одет, причёски женщин можно было назвать идеальными в своей простоте и изящности. Они улыбались и тихо беседовали о чём-то, госпожа Джэрин осторожно коснулась колена своей невестки, и Минхао услышал:       — Ынбёль, болезнь не смогла украсть твою красоту.       — Моя матушка с каждым годом становится всё красивее, тётушка, — с непривычной для слуха Минхао нежностью сказал господин Тэхён.       Дворецкий подошёл ближе, поставил поднос на стол, быстро наполнил чашки чаем и по очереди поставил каждую перед тремя господами. Выполнив свои обязанности, Минхао вновь стал частью тени от солнца на стене, притаился в углу, смиренно ожидая указаний.       — Джэрин, ты ведь останешься с нами?       — Конечно, я не оставлю своих племянников, да и тебе нужна помощь, дорогая, — улыбнулась она, а затем прошептала: — Мой брат бывает настоящим ублюдком, как я смею оставлять свою семью наедине с ним в такое тяжёлое для вас всех время?       Господин Ким тихо хохотнул, услышав оскорбление своего отца, но потом его улыбка исчезла.       — Даже не верится, что кто-то из наших соседей способен на подобное, — тяжело вздохнув, проговорила госпожа Ынбёль, потянувшись к чаю.       — Карма настигнет его, — ответила госпожа Джэрин, посмотрев сначала на госпожу Ынбёль, а потом на своего племянника. — Тэхён, любимый племянник, твой отец всё ещё заставляет тебя заниматься скрипкой?       — Мне повезло полюбить её, — улыбнулся он.       — В последний раз, когда я слышала твою игру, мои уши кровоточили, — заметила госпожа Джэрин, и Минхао подметил, что она похожа на брата даже больше, чем ей хотелось бы. По крайней мере, когда-то была похожа, ещё до того, как сердце господина Джэюна ожесточилось. — Надеюсь, что сейчас мои уши смогут получить наслаждение.       — Я бы тоже, — отозвалась госпожа Ынбёль, печально поглядев на сына и слегка сгорбившись. Ей стало труднее дышать, о чём говорили тяжело поднимающиеся и опускающиеся плечи. — С радостью послушала бы, как ты играешь.       Господин Тэхён обернулся к Минхао, и тот без слов понял, что от него требуется. Он кратко поклонился и направился к двери, всё ещё держа поднос в одной руке и прижимая его к телу.       Без лишнего шума Минхао открыл и закрыл дверь. Он вручил поднос проходящему мимо человеку, приказал вернуть его на кухню, а после пошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Дверь в комнату господина Тэхёна была открыта, Минхао быстро подбежал к ней и заглянул внутрь. Там всё те же две служанки невероятно медленно заправляли постель.       — Пошли вон, — хлопнув в ладоши, сказал Минхао, и девушки, оставив своё занятие, вышли из комнаты. Одну из них дворецкий схватил за руку и дёрнул на себя. — Продолжайте валять дурака, и я вышвырну вас на улицу, не успеете и глазом моргнуть, — он щёлкнул пальцами у её лица. — Клянусь, вы играете с огнём.       Он смотрел в испуганные глаза, а затем перевёл взгляд на собственную руку, сильно сжимающую чужую плоть. Минхао не рассчитал силы, он одёрнул руку, завёл её за спину и вошёл в комнату господина Тэхёна, закрыв за собой дверь.       Дворецкий быстро навёл порядок в комнате: поправил книги на столе и подошёл к скрипке, стоящей у окна. Эта комната была мала для всех вещей господина Кима, а потому он многое выкинул, как только переехал в неё. Госпожа Ханыль, как любимая дочь старшего господина, попросила отдать комнату брата ей, и именно в тот момент её брат перестал испытывать к ней тёплые чувства.       Младшая госпожа ревнива и себялюбива, зависть часто проскальзывала между ней и господином Тэхёном, чаще всего со стороны сестры, а не брата. Она желала всё, что было у старшего ребёнка семьи: комнату, вещи, привилегии, лошадь и даже друзей. В конечном итоге у господина Тэхёна из действительно ценных для него вещей остались лишь Киари и несколько книг.       Вернулся в комнату чаепитий Минхао уже со скрипкой, которую вручил господину Тэхёну.       Госпожа Ынбёль не без помощи пододвинулась к госпоже Джэрин, они обе приготовились слушать единственного члена семьи, который занимался музыкой. Чаще всего господин Тэхён играл Вивальди, который нравился старшему господину, но в этот раз слух ласкал Паганини.       Минхао получил хорошее образование, он часто слушал то, что рассказывал учитель по музыке господина Тэхёна, а потому разбирался в композиторах и их произведениях. Младший Ким с ошибками, но играл La Campanella — один из немногих этюдов, которые разучил самостоятельно в перерывах между основными занятиями.       Госпожа Ынбёль улыбалась с гордостью, глядя на сына, а сидящая рядом госпожа Джэрин, которая никогда не держала в руках скрипку, оценивающе следила за каждым движением рук и сменой эмоций на лице. Сам же Минхао заворожённо смотрел на господина Тэхёна, наслаждаясь каждой секундой игры.       Он крайне редко слышал, как играл господин Тэхён, который не особо любил брать скрипку в руки при посторонних, коими являлись все, кроме учителя и отца.       Вся магия этого момента испарилась, когда в комнату буквально ворвался старший господин Ким, прервав игру сына, который мгновенно опустил инструмент и протянул его Минхао.       — Брат мой, — с приветственной радостью сказала госпожа Джэрин.       Она ещё не видела его.       Минхао в это время забрал скрипку и отступил к стене.       — Оставьте меня с сыном, — игнорируя всех присутствующих, ответил господин Джэюн.       Его сестра оскорблённо усмехнулась, поглядела на племянника и поднялась с места, после чего помогла встать госпоже Ынбёль. Они медленно пошли к двери, и Минхао надеялся последовать за ними, но господин Джэюн закрыл за супругой и сестрой дверь раньше, чем он успел сдвинуться с места. Дворецкий вновь был вынужден стать свидетелем приватного разговора между отцом и сыном.       Господин Джэюн глубоко вздохнул, а затем быстро подошёл к сыну и с размаху ударил его ладонью по лицу. Господин Тэхён сделал шаг назад, коснулся тыльной стороной руки своей щеки, а после поднял ошарашенный взгляд на отца, который вновь замахнулся и ударил его.       — Я проклинаю день, когда ты родился! — прогремел господин Джэюн. — Какой позор! — он схватил всё ещё шокированного сына за ворот рубашки, после чего встряхнул его, и резкий хлёсткий звук очередной пощёчины сменился криком. — Это ты сделал? Ты убил её, щенок? Вот как ты показываешь своё недовольство мной? Решил таким способом опозорить меня? — Рука опять поднялась, и в этот раз господин Джэюн не бил по лицу, он оставлял удары на голове, которую согнутыми руками защищал господин Тэхён.       — Прекрати, — повторял он после каждого удара. — Это был не я, не я! Я ничего не делал!       Господин Джэюн вновь тряхнул сына, а затем толкнул его. Господин Тэхён, зацепившись за собственную ногу, упал на пол. Сын смотрел на отца, как на чужого человека, он не знал, как реагировать на то, что произошло, просто быстро моргал и бегал глазами по комнате.       — Неблагодарный ублюдок, я подарил тебе всё, кроме мозгов, — выплюнул старший господин Ким. — Я не верю ни единому твоему слову, только ложь вылетает из твоего поганого рта. В следующий раз, когда ты решишь уйти из дома, позаботься о том, чтобы не осталось свидетелей, ты меня понял?       — Я ничего не делал, — едва слышно сказал господин Тэхён.       — Ты меня понял? — громче повторил свой вопрос господин Джэюн, и его сын кратко кивнул.       Минхао замер на месте, пребывая в ступоре, впервые он видел подобное. Дворецкий смотрел вслед господину Джэюну, который направился к выходу из комнаты. Как только он вышел, Минхао, оставив скрипку на полу, кинулся к господину Тэхёну, желая помочь. Он сел на колени рядом с господином Кимом, смотревшим в пустоту. Минхао попытался помочь подняться, протягивая руку, намереваясь дотронуться до плеча.       — Не прикасайся! — отпрянув от руки, потребовал младший Ким.       Он поднялся, вытер непрошенную слезу и, зачесав волосы рукой, едва ли не выбежал из комнаты. 2024       Юнги проснулся двадцать минут назад. У него болела голова, и настроение было неважное, но дела никто не отменял, нужно было закончить всё поскорее. По какой-то причине он решил заняться утренней рутиной просмотра новостей и сообщений от работников в комнате для чаепитий. В чёрном спортивном костюме и с ноутбуком в руках Юнги спустился на первый этаж, но обнаружил, что комната занята другим человеком — журналистом, который, сгорбившись, смотрел в телефон и выписывал что-то на листок.       Мин решил не здороваться, поэтому пошёл в другую сторону, чтобы выйти на переднюю террасу. По пути встретился раздражённый дворецкий, который увязался за Юнги, доставая вопросами о предпочтениях на завтрак.       Ночью Юнги много размышлял и решил, что хотел узнать Тэхёна немного лучше. Он хотел бы попасть в его комнату, чтобы просто посмотреть, как тот жил, и понять, какой он человек.       — В комнате Тэхёна кто-то жил после него? — уточнил Юнги, выходя на улицу и занимая одно из кресел за столом.       — Насколько я знаю, нет, — ответил Чимин.       — Тогда я желаю кофе без сахара и ключ от его комнаты.       — Там нет ничего стоящего, лишь книги и постель.       — По комнате человека можно многое сказать о нём, не так ли?       — Что заставило вас начать интересоваться личностью этого человека? — искренне удивился Чимин. — Вчера и сегодня, что изменилось?       — Простой интерес, — пожал плечами Юнги. — Моя бабушка хотела, чтобы журналист узнал правду, но я не могу позволить ему использовать мою семью. Возможно, если правду узнаю я, этого будет достаточно, чтобы исполнить её последнюю волю.       — Но вы не желаете изучать газеты и записи господина Ким Джэюна, вы хотите лишь посетить комнату. Как вы узнаете что-либо, отказываясь от доказательств виновности и невиновности?       — Дни тут тянутся слишком долго, но утро пролетает незаметно, — улыбнулся дворецкому Юнги. — Пожалуй, вместе с кофе я съем тост с маслом.       — Как пожелаете, — ответил Чимин, после чего развернулся и вновь зашёл в дом.       Дни в Пёнхане действительно длились дольше, чем в Тэгу, по крайней мере, Юнги так казалось. Он не знал, что послужило искрой, которая распалила огонь интереса, возможно, любовь к бабушке, невольное желание узнать о том, какой была её семья, а возможно, что-то другое. Стоило ли ломать голову, пытаясь выяснить причину, когда пламя уже распространилось вместе с горечью скорби, которая с опозданием нагнала Юнги?       Пора было прекратить убегать от прошлого, настало время столкнуться с ним лицом к лицу и смириться с тем, что когда-то было, зная бы только, что произошло. Когда-нибудь он откроет эту правду, но придёт к ней постепенно, сначала следовало узнать, кто такой Ким Тэхён. В этом вопросе Юнги спешить не желал.       Телефон в кармане завибрировал, Юнги достал его и сразу же принял звонок, ведь он был от сестры.       — Борам, — вместо приветствия сказал он.       — Мать в больнице, — ответила сестра. — Сердечный приступ, отец говорит, что всё из-за смерти бабушки.       У Юнги кольнуло сердце и дрогнула рука, сжимающая телефон. Страх потерять мать змеёй прополз по всему телу и закрутился вокруг шеи, начиная душить. Он едва успел оплакать бабушку и не был готов к очередной смерти.       — Я вернусь в ближайшие дни, — твёрдо сказал Юнги.       — Нет, к ней еду я, а ты будь в деревне, — ответила она, сохраняя спокойствие.       — Плевать я хотел на эту деревню, мне положено быть рядом с матерью.       — Наш родственничек был убийцей или бабушка права? — резко спросила Борам.       — Издеваешься надо мной, какое это отношение имеет к матери? — выгнув бровь, раздражённо спросил Юнги.       — Братик, ты знаешь маму не хуже меня, с какой-то стороны даже лучше. Она помешана на этом Ким Тэхёне не меньше бабушки. Если ты вернёшься, она обидится и перестанет с тобой говорить, как тогда с отцом, за то, что он назвал Тэхёна убийцей. Наслаждайся статусом наследника, выполняй последнюю волю нашей старушки, а я, так и быть, стану сиделкой.       — Идиотизм, — ответил ей Юнги. — Мы волнуемся о мёртвых больше, чем о живых. Пусть обижается, меня не должно волновать, во что она верит, если она будет жива.       — Хорошо, приезжай, — хмыкнула Борам, не стремясь скрыть смешок. Её эмоции для Юнги всегда были самой большой загадкой. — Будем вместе слушать о том, что ты не проявляешь уважение к семье. Я с радостью вставлю своё "я же говорила" после каждого твоего возмущения.       — Борам!       — Она жива, Юнги, жива! По крайней мере, пока что. Не делай так, чтобы мы ссорились, хорошо?       — Лучше бы всё отдали тебе, — проворчал он и тяжело вздохнул.       — Упаси Господь, — отозвалась Борам. — Мне и без семейного наследства хорошо.       — Ты хорошо ешь?       — В пределах нормы. Если маме станет хуже, я дам знать, — сказала Борам, а после отключилась.       Звонок выбил из колеи. Юнги кинул телефон на стол, согнулся и закрыл лицо ладонями, приводя дыхание в порядок. Жизнь не переставала предоставлять болезненные подарки, и Мин надеялся, что это был последний, который он получит в ближайшие годы.       Чимин вышел на террасу, поставил перед Юнги поднос с едой и ключом на салфетке. Он решил не узнавать, что случилось, и Мин был благодарен за это, не желая делиться своими эмоциями, во всяком случае, сейчас. Дворецкий спросил:       — Что-нибудь ещё?       — В моей комнате есть сигареты, принеси, пожалуйста, — ответил Юнги.       — Конечно.       Юнги не курил уже несколько лет, но начатая когда-то пачка всегда была с ним. Он не решался поджечь сигарету, сделать желанную затяжку, просто держал сигарету в руках, пока думал. В эти моменты Юнги казалось, что становилось легче, но, конечно же, это всё был бред, последние два дня лишь подтвердили это. 1974       Когда он проснулся, Тэхёна уже не было рядом. Он вернулся к себе, оставив в комнате Чонгука лишь один цветок. Отец тоже ушёл на рассвете, и пока новостей не было, Чон решил пойти к Тэхёну и предложить ему пройтись к озеру.       Чонгук встретил дворецкого семьи Ким на их террасе. Обеспокоенный взгляд господина Пака и нервное поглаживание собственной руки насторожили его. Чон приблизился и спросил:       — Господин Пак, что-то случилось?       — Нет-нет, — сразу отозвался дворецкий. — Господина Тэхёна сейчас в резиденции нет, он отправился на прогулку с Киари.       — Тогда я зайду позже, — улыбнулся Чонгук, после чего развернулся и пошёл к воротам.       Чонгук мурашкой, бегущей по спине, чувствовал, что что-то произошло, и в центре этого инцидента был Тэхён. Тревога отказывалась отступать, и это заставляло желать отыскать Тэхёна как можно скорее. Возможно, дело в словах Ханбёль, старший Ким узнал об этом и разозлился, из-за чего Ким в очередной раз за прошедшие дни был вынужден сбежать из дома.       Чонгук бежал к своему дому, чтобы оседлать Бадд. Он сокращал путь, тихо пробегая через территорию чужих домов, и, игнорируя боль в ногах, старался ускориться. В этот раз на тщательную подготовку жеребца не было времени, забежав в конюшню, он щёлкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Бадд, который отвернулся лицом к стене.       Жеребец отозвался, повернулся к Чонгуку и заржал, он сразу потянулся к Чону за традиционным для приветствия лакомством.       — У меня ничего нет, малыш, — сказал Чон, показывая пустые руки.       Бадд тыкался мордой сначала в одну ладонь, потом в другую и ожидающе смотрел на своего хозяина.       — Нам нужно найти Киари и Тэхёна, — объяснил Чонгук, выводя жеребца из стойла на улицу. — Ты ведь хочешь повидаться с Киари, да? Мы оба хотим увидеть своих друзей, — он похлопал Бадд по шее. Жеребец, понимая, что он не сможет получить что-нибудь вкусненькое, недовольно фыркнул.       Быстро подготовив Бадд к верховой езде, Чонгук оседлал его. Верхом на жеребце он поехал к озеру — это первое место, которое стоило проверить, самое безопасное для них обоих. Есть несколько дорог: длинная, через поле, которой они пользовались, когда ехали к озеру верхом на лошадях или на велосипеде, более короткая, ведущая через лес, и самая длинная, вынуждающая выехать за черту деревни и обойти её почти полностью. Чонгук выбрал дорогу через поле и не ошибся.       Там, достаточно далеко от широкой тропинки, на траве лежал Тэхён, а рядом с ним была Киари, чья голова покоилась на животе своего хозяина. Чонгук спешился и взял Бадд за поводья. Дышать стало легче, он убедился, что Тэхён в порядке, по крайней мере, физически. Медленным шагом он приближался к Киму, и первой, кто их заметил, оказалась Киари.       Лошадь поднялась на ноги, заржала и обошла Тэхёна, чтобы подбежать к Бадд, которого уже успел отпустить Чонгук. Тэхён сел и посмотрел на приближающегося Чона. Оказавшись достаточно близко, он заметил на чужой губе ранку.       Чонгук сел рядом с Тэхёном и коснулся его лица. Ким, в свою очередь, прижался лбом к чужому и закрыл глаза, улыбнувшись.       — Я рад, что ты тут, — прошептал он.       — Что случилось? — спросил Чонгук.       — Получил пару пощёчин, — с фальшивым смехом ответил Тэхён. — Пустяки.       — Пустяки? Тогда почему ты тут?       — Чонгук, я не хочу... — начал Тэхён, но запнулся, шумно сглотнул и ненадолго замолчал. — Ты ведь не думаешь, что я способен на убийство, да?       Тэхён отстранился, посмотрел на Чона и сжал его руку своей. В его глазах читалась боль и разочарование. Чонгук даже на мгновение не задумался перед ответом. Он скажет правду, которую никто не способен оспорить.       — Нет, не думаю.       — Зря я думал, что меня это не касается, — усмехнулся Тэхён. — Идиот.       — Нас, — он погладил щеку Кима и улыбнулся, — это не касается.       — Звучит эгоистично.       — Я немного эгоист, особенно, когда остаюсь наедине с тобой.       — Надо же, — уже с искренней улыбкой сказал Тэхён. — Я рад, что ты тут.       — Тебе больно? — указав на ранку на губе, спросил Чонгук.       Тэхён нахмурил брови и пожал плечами, проведя по ране языком.       — Немного.       Чонгук сразу несильно ударил Тэхёна по голове и отвернулся от него, перемещая взгляд на резвящихся неподалеку Киари и Бадд.       — Эй! — выкрикнул Тэхён, схватившись за голову. — За что?       — За то, что пришёл сюда, а не ко мне, — проворчал Чонгук. — Ты хоть знаешь, как я волнуюсь, когда ты просто исчезаешь, желая посидеть в поле?       — Ну, я же пришёл вчера, — жалобно ответил Тэхён, тыкнув в плечо Чонгука пальцем. — Два дня подряд — это злоупотребление гостеприимством.       — Да-да, тебе нужно ещё пару раз дать в голову, чтобы мозг на место встал, — качая головой, сказал Чонгук.       Он не стремился контролировать каждый шаг Тэхёна, просто хотел, чтобы тот предупреждал, когда ему нужно время наедине с собой, а не молча пропадал. Чонгук из-за этого злился — самое нелюбимое и мучительное чувство в его жизни.       Тэхён падал на траву, тянул Чонгука за руку на себя, хотел обняться и получал желаемое без особых сопротивлений. Чонгук лег рядом, Ким поднялся на локте, уложил голову на чужую грудь и поморщил нос, улыбаясь.       — Я обязательно сообщу тебе, когда захочу посидеть в поле, — сказал Тэхён, рисуя на рубашке Чона узоры пальцем.       Чонгук улыбнулся и запустил руку в волосы Тэхёна. Блаженное спокойствие, позволяющее безмятежно лежать среди травы, длилось недолго. Тэхён нуждался в поцелуях и потянулся к Чонгуку. Он словно кот, который вот-вот замурчит. Чонгук, наверное, никогда не перестанет удивляться смене настроения Тэхёна в его присутствии.       Тэхён добрался до своей цели и поцеловал Чонгука, опираясь на локоть рядом с его головой. Когда Тэхён рядом, Чонгук забыл обо всём, что происходило вокруг. То, что происходило в Пёнхане, действительно их не касалось, пока они находились тут, в их безопасном месте, друг рядом с другом. Весь шум их жизни затих, оставалось лишь биение сердец, стремящихся соединиться воедино, чтобы всегда биться в унисон.       Тэхён отстранился, провёл кончиком языка по ранке на губе и с хитрой улыбкой подцепил верхнюю пуговицу рубашки Чонгука пальцем.       — Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть и злую похоть, — подняв брови, сказал Чон.       — Будешь читать Библию наизусть, пока я тебя домогаюсь? — поинтересовался Тэхён, расстёгивая первую пуговицу.       — Почему бы и нет? Мы должны молиться за наши грешные души.       — Тогда прочитай мне Левит восемнадцать двадцать два, — продолжая расстёгивать рубашку, попросил Тэхён.       — Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость.       — Даже не знаю, насколько нормально то, что меня это возбуждает.       Чонгук чувствовал, как краснеет от услышанного. Тэхён относился к религии как к шутке, часто говорил богохульные вещи, и каждый раз всё тело Чонгука покрывалось мурашками, отзываясь на слова. Ким знал, что подобное для Чонгука не совсем правильно, сам почти уже перестал затевать такие разговоры, но в этот раз инициатором стал сам Чонгук, а это зелёный свет для любого острого высказывания в голове Тэхёна.       Тэхён стал на колени, снял с себя жилетку и быстро расстегнул рубашку, но не успел её снять, ведь Чонгук сел и, положив руку на его шею, поцеловал Кима, прижимая его к себе. Тэхён ухмылялся, кусая Чона за губу, будто желая оставить такую же рану, как и у себя. Они помогали друг другу снять рубашки, затем руки переходили к брюкам.       Тэхён вёл рукой по волосам на затылке Чонгука, целуя его шею. Тело вновь становилось слишком чувствительным, каждое прикосновение ощущалось острее и приятнее. Чонгук повалил Тэхёна на спину, но тот не желал оставаться на спине, перевернул их и уложил Чонгука под себя. Это больше похоже на игру и весёлую шалость. Каждое их движение было хаотичным, и казалось, что они сражались друг с другом.       Чонгуку хотелось смеяться и улыбаться. Руки Тэхёна щекотали его кожу, он водил носом по шее и целовал везде, куда мог дотянуться. Они были посреди поля, но дышать нечем, а запах трав и цветов бесследно пропал, уступая аромату тела Тэхёна. Чонгук утопал в этом запахе и каждом прикосновении. Умопомрачительное чувство.       Разорвав очередной поцелуй, Тэхён посмотрел на Чонгука с нежностью и трепетом. Один этот взгляд говорил намного больше тысячи слов. Ким смотрел на Чонгука, как на самую дорогую и хрупкую вазу. Сам Чон был уверен, что в его глазах Тэхён видел то же самое.       Тэхён облизнул губы и уточнил:       — Ты ведь не против, да? Я не хочу на тебя давить.       — Я не против, — серьёзно ответил Чонгук, а после поднялся на локтях и поцеловал его.