Сублимация

Фил Блейк лежит на песке и смотрит на море. Оно безмятежно-спокойно, почти неподвижно – лишь блестящая солнечная дорожка на воде подрагивает от дуновения мягкого, пропитанного июльским теплом ветра. Море не вполне настоящее – оно никогда не заштормит, не выйдет из берегов, по нему не поплывут корабли. Это и не море в прямом смысле – залив Кэмел-крик, крошечный, игрушечный, прирученный цивилизацией, взятый в окружение каменных оград, плиточных площадок и насыпных пляжей. Если посмотреть вдаль, среди зелени можно разглядеть белый дом с колоннами – поместье Блейков, Хэндкросс. Добраться до него на автомобиле, огибая залив, можно за полчаса, а переправа на лодке займёт и того меньше, порядка десяти минут. Но отчего-то людям приятно думать, что в их владении целое море, пусть и столь миниатюрное, поэтому все в Хэндкроссе и Олдербери называют Кэмел-крик не иначе как этим красивым, но не вполне подходящим ему словом. Солнце стоит прямо над головой, слепит глаза, проходит сквозь кожу яростным, прожигающим жаром. Фил щурится от света и переводит взгляд с водной глади на песчаный берег. В тени деревьев маячит светлым пятном фигура Мередита. Он стоит на четвереньках, загребая мокрый песок ладонями, с увлечением разглядывая что-то у себя под носом. Фил считает младшего брата глупым ребёнком и смотрит на него свысока: сам он не так давно сменил мальчишескую блузку с матросским воротником на клетчатую рубашку, а вместо белой панамы стал носить кепи с острым козырьком. Увлечения у него теперь тоже взрослые, подобающие джентльмену: лошади, гольф и шахматы. Мередиту же куда интереснее копаться в земле, собирая листья и букашек, раскладывая их по бесчисленным банкам и изучая в импровизированной лаборатории. Когда брат снова приходит домой пахнущий сырой травой, с ветками в кудряшках, сачком за спиной и очередным добытым кузнечиком, Фил смеётся и говорит, что тот похож на лесную ведьму, но Мередит, не обижаясь даже, продолжает отстаивать свои интересы и заявляет, что станет учёным. В одиночку переплавляться через Кэмел-крик на лодке Мередиту пока не позволяют, поэтому миссия по обеспечению летнего досуга будущего великого биолога возложена на Фила. И, хотя тот и возмущается для приличия в ответ просьбы развлечь младшего, в глубине души он рад любому поводу заглянуть в Олдербери. Потому что здесь, в этом старинном имении с богато обставленной усадьбой, строгими линиями аллей и выходом к морю – Эмиас. Эмиас Крейл, густые волны каштановых волос, тёмные дуги бровей, зелёные с желтизной глаза и тонкие руки с покрасневшими костяшками пальцев, вертящих карандаш. Эмиас рисует. Рисует он на любой подвернувшейся под руку поверхности: на полях книг, в школьных учебниках, на старых чеках, рисует красками, чернилами, мелом, рисует всё, что видит, постоянно, и – превосходно. Так считает Фил, хотя взрослые называют творения Эмиаса странными и твердят, что ему стоит заняться изучением перспективы и анатомии. Но какое дело Филу до пропорций и теней, когда в его глазах каждая порывистая неровная линия, созданная Эмиасом – чистое искусство, непонятное и неправильное, но такое манящее, неземное и восхитительное, что глаз не оторвёшь. Впрочем, смысл совсем не в рисовании. Эмиас сам по себе подобен воплощённому искусству: что-то притягательное, дурманящее, невозможно прекрасное есть в его негромком смехе, любом его движении или брошенной им фразе. Фил не может даже осознать, что за ощущение переполняет каждую клетку его тела, когда его собственный взгляд сталкивается с насмешливыми лесными глазами Эмиаса. Что-то такое, что словами не объяснить, что можно лишь почувствовать, что-то непонятное и неправильное, как наброски Эмиаса на обоях в его комнате. Эмиас стоит, привалившись спиной к скале и держа на весу планшет с бумагой. Ему не мешают ни разлетающиеся брызги воды, ни бьющий в лицо солнечный свет, ни треплющий листы ветер. Рисунки выходят из-под руки Эмиаса с невероятной лёгкостью, один за одним, и создание каждого занимает всего пару секунд. — Что мне ещё нарисовать? – спрашивает он у Мередита, путающегося под ногами, – может, машину или велосипед? – и, не дождавшись ответа, Эмиас одним росчерком изображает руль, раму и сидящую на седле леди в широкополой шляпе. — Это вообще не пойми что, – явно не в восторге тянет Мередит, подняв голову, – у твоего велосипеда такие кривые колёса, что он и поехать не сможет. А вот девушка похожа на Каролину, это она? — Да ну тебя, – Эмиас сердито отбрасывает листок, – это, к твоему сведению, не инженерный чертёж, тут ровность не важна. И никакая не Каролина, просто из головы. Ты сам бы попробовал хоть что-нибудь нарисовать. — О, божья коровка! – в голосе Мередита появляется радостное удивление, – смотри, Эмиас, божья коровка! Вот, давай её! — Какой же ты скучный, боже! Это же вообще неинтересно, шарик с лапками и шестью точками, и всё. — Не обязательно с шестью. Точек на надкрыльях может быть от двух до двадцати восьми, и зависит от вида, а не от возраста, как некоторые думают. А вот у бабочек... Оживившийся Мередит хочет вывалить все известные ему из зачитанной до дыр энциклопедии факты о насекомых, но Эмиас перебивает: — Всё равно неинтересно! Твои противные жуки все одинаковые, без разницы, сколько у них точек. Другое дело – рисовать людей. Даже близнецы не полностью одинаковые: у них разные лица. Это не сразу заметно, но они по-разному смотрят, по-разному улыбаются, хмурятся или плачут. На лице написан весь характер, все мысли человека. Когда долго смотришь на кого-то, можно понять всё, о чём он думает и что из себя представляет. Вот по твоему сразу ясно, что ты мелкий зануда, – Эмиас смеётся. — Ага, вот ты говоришь, что все люди разные, – Мередит пропускает насмешку мимо ушей, – тогда почему все твои нарисованные дамы, "взятые из головы", все как одна – вылитые Каролины Сполдинг? Это что, случайно так вышло? Он понимает многое, чего в его возрасте обычно не понимают, и это раздражает. — Тебе не кажется, мистер юный гений, что ты слишком разошёлся? Сиди копайся в своей грязи и не болтай ерунды. И рисовать тебе ничего не буду – всё, детский сад закрывается! Мередит, надувшись, отворачивается. Ветер усиливается, божья коровка предусмотрительно расправляет крылья и срывается с его ладони. В воздух поднимается туча песка вместе с оставшимися на планшете листками, которые Эмиас слабо придерживал пальцем. Они разлетаются в разные стороны, и один приземляется прямо на лицо растянувшемуся на тёплом берегу почти заснувшему Филу. Тот подскакивает, фыркая от неожиданности и хлопая глазами, поспешно хватает бумагу и относит её Эмиасу. — Спасибо, – тот забирает листок, – вот, один остался, остальные намокли и теперь безнадёжно испорчены, – говорит он, оглядывая пляж, – что мне нарисовать, Фил? Разглаживая лист на планшете, Эмиас улыбается открыто и дружелюбно. К Филу, в отличие от его надоедливого младшего брата, он относится очень хорошо. Одногодки и соседи, чьи дома разделяло лишь десять минут через Кэмел-крик, они были знакомы с рождения и, можно сказать, выросли вместе. Жизнь в Хэндкроссе текла тихо и размеренно, родители Фила вечно были заняты делами, гостей не любили, поэтому каждый летний день он проводил у Крейлов, где всегда было шумно и людно, постоянно приезжали и уезжали многочисленные родственники, играли соседские дети, проводились праздники и пикники. Если дома за каждым шагом Фила и Мередита следил строгий гувернёр, отчитывающий за шалости и заставляющий заниматься уроками даже на каникулах, то Эмиасу, напротив, дозволялось почти всё. В Олдербери можно было рисовать на обоях, валяться на газоне, рвать яблоки с деревьев и бегать купаться вместо ужина. Такая жизнь нравилась Филу. Весёлая и беззаботная жизнь без лишних правил. Жизнь рядом с Эмиасом. Эмиас всегда был центром внимания своих гостей, мальчики и девочки смотрели ему в рот, когда он рассказывал что-то, смеялись над его шутками, восхищались его рисунками, хотели попасть с ним в одну команду в играх. Но только Фил был не одним из толпы поклонников, а лучшим другом Эмиаса. Их дружба, такая простая, искренняя и доверительная, существовала как нечто само собой разумеющееся: так было до нынешнего лета, когда Фил вдруг стал замечать за собой необъяснимый стыд, сдавливающий грудь при общении с Эмиасом или простом взгляде на него. В самом Эмиасе не поменялось ровным счётом ничего, он вёл себя как ни в чём не бывало, но каждый раз, когда Крейл держал друга за руку, брал за плечи, сидел рядом на скамейке, соприкасаясь коленями, Фила накрывала лавина дикого смущения. Он отдёргивался, краснел, в горле появлялся комок, не дающий связать двух слов. Фил стал пытаться избегать Эмиаса, но чем дольше он не появлялся у Крейлов, тем сильнее его тянуло в Олдербери. И каждый раз, когда он снова садился в лодку, ему казалось, что уж в этот-то раз всё точно встанет на круги своя, но странное, неизбывное чувство никуда не исчезало, лишь усиливалось с каждым днём. — Что мне нарисовать? – повторяет Эмиас. — Я... я... даже не знаю... Вот, снова. Эмиас стоит в двух ярдах от него, голый по пояс, в одних шортах, а у Фила, ощущающего почти физически тепло его загорелого поджарого тела, уже останавливается дыхание, хотя до этих пор они уже ходили вместе на пляж, наверное, с тысячу раз. — Ну придумай что-нибудь. Что-то, что тебе нравится. "Что тебе нравится"... Легко сказать, вот только как намекнуть, что всё, что нравится Филу – это сам Эмиас: его кошачьи глаза, сложенные в лёгкой улыбке губы, смуглые руки, полоска тёмных волос на животе. Для начала, как бы Филу признаться в этом самому себе? — А давай я нарисую тебя? – предлагает Эмиас. Фил коротко кивает и застывает на месте, глядя вниз. — Вот и от-лич-но! Итак, "Портрет достопочтенного господина Филипа Блейка у моря", художник – Эмиас Крейл! Ну-ка, смотрим вперёд, – дурачится Эмиас, приподнимая голову Фила за подбородок и поправляя ему рубашку. Эмиас рисует по ему одному понятному принципу, начиная с шеи, а не с головы, как следует, по нескольку раз обводя контуры и заштриховывая фон резкими волнами, но через минуту из серых карандашных завитков начинает виднеться лицо Фила, такое же, как в жизни, с разлохматившимися от ветра прямыми, непослушными волосами, с одним ухом, торчащим чуть сильнее второго и по-серьёзному сжатыми губами. Позади слышится всплеск воды. Из моря выходит Каролина. Красный купальный костюм с белыми полосами облегает изящную девичью фигуру, по спине рассыпаются тугие мокрые локоны. Она ловко взбирается по скале и спрыгивает на песок, заставив вздрогнуть задумавшегося Мередита, любовно расправляющего длинную мохнатую водоросль. — Накупалась? – Эмиас отвлекается от Фила. – Тебя с час не было слышно. Небось, успела доплыть до Хэндкросса и обратно? — Не до Хэндкросса, конечно, но тоже далеко, аж ноги теперь сводит. — Смотри там, аккуратнее. Тонуть начнёшь – кто тебя вытаскивать будет? – Эмиас хочет звучать грубо, но против его воли в голосе проскальзывают заботливые интонации. — И не начну – я лучше вас всех вместе взятых плаваю! В такую жару вообще бы из моря не вылезала. А вы всё сидите на берегу, не сварились ещё? – Каролина хлопает Эмиаса по плечу влажной ладонью. — У нас пока серьёзное дело, – Эмиас показывает планшет. — Ух, краси-и-иво! А меня так можно? — Ага, секундочку. Эмиас начинает быстрее растушёвывать тени на щеках нарисованного Фила, но Каролина уже усаживается на камнях, оправляя крылышки на купальнике, потряхивая волосами и не переставая трещать: — У моей бабушки есть портрет в молодости, кажется, ещё прошлого века. Ты, его, наверное, видел, помнишь, Эми, в гостиной над камином? Её тогда рисовал настоящий художник, маслом по холсту, а холст в багете, таком тяжеленном, что в детстве я всё время боялась, что он свалится на меня. Она там в таком чудесном платье, бордовом, с кружевом и пелериной, прямо как у принцессы. Вот сейчас не носят таких платьев, а жаль! И картин тоже мало пишут, вот у мамы с папой портретов нет, только маленькие жёлтенькие фотокарточки. Терпеть не могу фотографий – когда вырасту, у меня обязательно будут только настоящие портреты. Эми, ты вообще слушаешь меня? Ты будешь уже рисовать? — Подожди пока, – Эмиас оставляет рисунок с Филом незаконченным и сворачивает листок пополам, – Каролина, сядь, пожалуйста, в одной позе и замри. Глаза Фила мгновенно наполняются слезами. Каролина в красном купальнике, согнувшийся над планшетом Эмиас, Мередит, уже перепачканный какой-то травой – расплываются, как в тумане. Фил хлопает ресницами, пытаясь согнать непрошеные слёзы, чтобы их не увидел Эмиас, но тот уже и не смотрит в его сторону. "Подожди пока" – эти спешно брошенные слова врезаются в сердце осколком. Для Эмиаса он теперь на втором плане, он может подождать, ведь первое, самое важное место теперь занимает она. Каролина Сполдинг, девочка годом старше, бойкая и сообразительная, не столько красивая, сколько уверенная в собственной красоте, и, кажется, влюблённая в Эмиаса. Она живёт по соседству и, так же, как и Фил с Мередитом, с детства была постоянной гостьей в Олдербери, но ни Фил, ни тем более Эмиас никогда не обращали на неё особого внимания. Так было до нынешнего лета. Эмиас рисует Каролину. Смотрит на листок сосредоточенно, аж высовывая язык, держит карандаш так напряжённо, что подушечки пальцев белеют, долго проводит тонкие, нерешительные линии. Своеобразие его техники куда-то пропадает: сейчас Эмиас рисует правильно, аккуратно, размечая бумагу симметричными полосами, затирая пальцем неудавшиеся штрихи, и, если приглядеться, видно, как дрожит его рука. Каролина сидит на камне, гордая и самодовольная, улыбаясь во весь рот, как киноактриса. В ней нет ни доли стеснения, и именно его отсутствие делает Каролину столь привлекательной для Эмиаса. Она не стесняется называть его "Эми", этим придуманным ею самой, слишком уж интимным и ласковым именем, трепать его по плечу, требовать уделить ей внимание. Само выражение её лица буквально транслирует: "Да, я люблю себя, я без ума от самой себя, но если ты сумеешь понять меня, поймать мою искру, то я буду без ума и от тебя тоже". — Смотри, – Эмиас вручает Каролине рисунок вместе с планшетом. Несколько секунд её глаза бегают по бумаге, и затем широкая улыбка сменяется недовольной гримасой. — Мне вообще не нравится. У меня что, такое лицо? — Рисовал всё с натуры, – в голосе Эмиаса появляются неуверенные нотки, – Каролина, слушай, ты очень красивая, и я пытался передать твою красоту... — "Красоту"? Ты считаешь, что это красиво?! Это, по твоему мнению, я такая? С такими лошадиными зубами? Такая... серая? И волосы у меня как сопли? — Господи, ну что за спектакль? Ты ожидала что, портрет своей бабушки маслом? Это набросок, он в любом случае будет серым. Волосы просто мокрые. А насчёт зубов, так не надо было выдавливать из себя такую улыбку, как будто тебе рот к ушам привязали! — Ты придурок, Эмиас, – Каролина в бешенстве хватает лист, сминает его в комок и швыряет на песок, – если когда-нибудь у тебя будет жена, то мне её очень жаль. — Так же, как и мне – твоего будущего мужа. Такую истеричку, как ты, ещё надо поискать. Всё, гуляйте! На сегодня акция закончена, и продолжение не планируется! Эмиас демонстративно разворачивается, идёт к морю, ныряет и уплывает стремительным брассом. Вскоре лишь круги расходятся по водной глади и, поднимаясь, блестит на солнце его мускулистая спина. Каролина пару раз громко всхлипывает, но так и не получив ожидаемой реакции, ожесточённо натягивает платье на ещё не просохший купальник, хватает сумку и убегает по дороге, ведущей к её дому, стуча подошвами пляжных туфель. — Давай уже обратно, пока никто не подрался, – осторожно прерывает образовавшуюся тишину Мередит, выглядывая из-за спины брата. — Сейчас. Иди к воде, – отвечает Фил почему-то шёпотом. Дождавшись, когда Каролина скроется за поворотом, он подходит к выброшенному ею мятому листку, суёт в карман и поспешно садится в лодку. Какое-то время братья, сидя на раскалённых досках, гребут молча, но, остановившись посреди залива, Фил бросает вёсла, достаёт бумагу и начинает расправлять её на коленках. Нарисованная Каролина смотрит с портрета так же нагло, как настоящая. — Нормальные зубы, – констатирует Мередит, – ей просто захотелось устроить скандал. Некоторые люди жить не могут, если не сцепятся с кем-нибудь. Для них эти крики и разборки – как пища. Вот Сполдинг как раз из таких. — Да она вообще неадекватная. Больная на голову. Ты же знаешь, почему у Анджелы, её сестры, один глаз стеклянный? Потому что в детстве Каролина как-то разозлилась, запустила в неё пресс-папье и угодила прямо в глаз. Фил отрывает кусок с Каролиной и выбрасывает его за борт, оставляя часть, на которой Эмиас изображал его. Рисунок не завершён, левая половина лица прокрашена более детально, чем правая, из-за чего кажется, что глаза Фила на портрете смотрят в разные стороны. — Да уж, велосипеды у Крейла выходили получше, пусть и с кривыми колёсами, – говорит Мередит, – ты что, будешь это хранить? — Да, – Фил нежно поглаживает бумагу, – на самом деле это очень красиво, просто Эмиас не успел закончить. Так часто бывает – писатель пишет книгу, или художник картину, а потом умирает и не успевает дописать до конца. Или не умирает, просто случается что-то, из-за чего он забрасывает начатое. И тогда говорят: его незаконченная книга, или картина... Знаешь, ты только не думай про Эмиаса плохо, потому что он на тебя из-за какой-то козявки отъехал. Просто он, как тебе сказать... очень чувствительный. Все великие были нервными, потому что переживали, что простые люди их не поймут. — "Великие"? Эмиас у нас тоже великий, что ли? — Почему бы и нет? У него всё впереди. Он невероятный, прекрасный человек с огромным талантом. А эта Каролина пудрит ему мозги. — Ты злишься на то, что Эмиас любит Каролину? Вопросы Мередита, как всегда, ставят в тупик. — Нет, - подумав, отвечает Фил, - я не могу злиться на него. Я злюсь только на то, что Каролина любит Эмиаса. — Почему? — Наверное, потому что я тоже люблю его. — В смысле?! – Мередит смотрит на Фила так, словно тот его разыгрывает. – Как это "любишь"? — Обыкновенно, точно так же как люблю маму, папу или тебя, если только не просыпаюсь от того, что на меня свалилась твоя дохлая лягушка. — Но меня-то ты любишь как брата. А как можно любить Эмиаса? Не как девчонку же! Что за бред? Фил молчит. Впервые он не может найти ответа на один из вопросов Мередита, которые привык называть "детскими" и "глупыми". Осознание в голове Фила складывается кирпичиками: он только что наконец-то понял, что ощущение, перехватывающее всё его нутро каждый раз, когда Эмиас оказывался рядом, была любовь. Вот только появилась новая проблема: любить, по словам Мередита, можно "как родителей", "как брата", "как девчонку". А как тогда любить Эмиаса? Можно было бы сказать "как друга", вот только другом Эмиас был уже с десять лет, а полюбил его Фил совсем недавно. Мередит ничего не поймёт. Чувства Фила – это ведь не листья и бабочки, которых можно подсчитать и разложить в правильном порядке. И никто другой тоже не поймёт. Каролина будет устраивать Эмиасу капризные спектакли, но Эмиас будет прощать их ей. Будет рисовать её до тех пор, пока ей не начнёт нравится, будет дарить цветы и говорить комплименты, потом будет с треском и грохотом ругаться с ней, выкрикивая все известные оскорбления, чтобы уже на следующий день помириться. "Это нормально" – скажет кто-то, глядя на них. А мучительная, самозабвенная, почти священная любовь Фила так и останется ненормальной и неправильной, потому что её нельзя отнести ни к одной из известных категорий. Но Фил не собирается от неё отказываться. Он не отдаст своей любви на пересуд и осмеяние ни Мередиту, ни Каролине, ни кому бы то ещё ни было. Он просто сохранит эту любовь навсегда, даже если она останется безответной и непонятой. Даже если Эмиас никогда не узнает о ней. Хотя лучше бы узнал. Фил молчит. Прячет листок в карман и устремляет взгляд в даль, на колышущиеся от движения вёсел барашки пены. Только море и сможет его понять.