Сублимация

Пустой бокал с пронзительным свистом пролетает в дюйме от уха и разбивается, попав в мраморную колонну, поддерживающую своды потолка. — Это уже не смешно, – надтреснутый голос Мередита звучит очень издалека, хотя брат сидит по правую руку от Филипа. Тысяча блестящих осколков разлетается по полу, и жёлтый свет люстры отражается в них бесчисленным числом огней. Дорогое стекло, а может, и хрусталь – какая разница, если можно всё? Особенно сегодня. Особенно ему. — Это уже не смешно, – повторяет Мередит на повышенных тонах, с непривычной силой сжимая ладонь Филипа. Это не смешно, но все смеются. Грохот бурлящей массы людей стучит отовсюду: сзади, сбоку, сверху и даже изнутри. Фил тоже смеётся. Показательно громко и неестественно долго, до тех пор, пока от резкого движения головой висок не прошибает неожиданной болью, и смех не переходит в противный натянутый звук. — Ну, ты будешь ходить? – спрашивает Эмиас. Он сидит напротив, по-королевски вальяжно развалясь в огромном красном кресле с золотыми кистями. Изрядно помятая белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, расслабленный зелёный галстук болтается на груди, скомканный пиджак висит на подлокотнике. В одной руке – веер карт, в другой – бокал вина, такой же, как только что был запущен в Филипа, только полный. Который по счёту за этот вечер, сказать уже невозможно. Сегодня ему двадцать один. Почти весь день Эмиас волей-неволей отдавал своеобразный долг семье – присутствовал на культурном и чинном, как кружевная белая скатерть, празднике у Крейлов, с натёртым до блеска паркетом в парадном зале, ломящимися от блюд столами, шуршащими платьями и безукоризненными фраками сотен гостей с их дежурными фразами, любезностями и пожеланиями. Мать Эмиаса, бесконечно обаятельная женщина с лёгкой суетливостью в манерах и восторженными интонациями в голосе, ещё не привыкшая к взрослению сына, хлопочет вокруг него, поправляя одежду и нашёптывая на ухо, что и кому следует сказать. Почтенные тётушки и дядюшки, последний раз видевшие Эмиаса младенцем, толкают однообразные речи, сливающиеся в бессмысленный поток повторяющихся слов. Юные дочери дальних родственников и матушкиных подруг, скованные своими громоздкими нарядами, жмутся по углам, шушукаясь, прыская в кулачки и поглядывая исподлобья на виновника торжества, наблюдающего за всем этим действом с плохо скрываемым раздражением. Блейки в Олдербери с самого утра, приглашенные собственно Эмиасом как одни из ближайших его друзей. И пока Мередит помогает рассаживать гостей, неловко кружится возле таких же неловких, как и он сам, впервые вывезенных в свет девиц, так и не решившись заговорить ни с одной, терпеливо выслушивает рассказ какой-то дамы о её скандале с мужем и воспоминания старого генерала, Филип сидит за дальним столом, откуда хорошо просматривается весь зал, и наблюдает. Наблюдает за братом: для такого нелюдимого домоседа, как он, Мередит держится весьма достойно, несмотря на усталость. Наблюдает за Эмиасом: он зевает, закусывает губы, обводит собравшихся скучающим полусонным взглядом, и красивое лицо его приобретает надменно-тоскливое выражение. Наблюдает за Каролиной: в платье персикового цвета с закрытыми руками и грудью, с аккуратной причёской, она почти не привлекает внимания собравшихся, так что никто не замечает, что буквально преследует Эмиаса. Садится рядом с ним за столом, ходит за ним по залу, как будто невзначай соприкасается с ним руками. Филип ещё раз оглядывает гостей и понимает, что из живущих по соседству друзей Эмиаса, кроме него самого, Мередита и Каролины, нет никого. И Каролина, строго одетая, с собранными волосами, не похожа на подругу или даже возлюбленную – она выглядит как жена Эмиаса, тихая, неизменно вежливая, но не отходящая от него ни на шаг. Начинают играть вальс, и первый танец Эмиас танцует с востроносой, широкой в талии, неуклюжей кузиной, попеременно сбивающейся с ноги. Каролина смотрит на пару с саркастичной улыбкой, со смешком поясняя сидящей рядом девушке: "Его попросила мать". Но когда на второй вальс Эмиас приглашает дочь инспектора, смуглую миниатюрную леди, изящно скользящую по паркету и припадающую к нему на плечо, Каролине уже не до смеха: в глазах загораются злые огоньки, и губы складываются змеёй – вот её истинные чувства! "Мы в чём-то с ней похожи, с этой чёртовой Сполдинг, – с долей сочувствия думает Филип, – она, как и я, хочет сейчас прильнуть к Эмиасу, обхватить его шею обеими руками, может быть, поцеловать его недовольный рот, но ей приходится сидеть и молча смотреть, как он кружит по залу эту брюнетку". После девяти вечера разъезжаются одни гости и приезжают новые. Главы семей целуют руку матери Эмиаса, женщины обнимаются, осмелевшие девицы машут на прощание. Родня, приехавшая из других городов, остаётся ночевать. Каролина, словно полноправная хозяйка дома, разводит гостей по комнатам, успокаивает раскапризничавшихся детей, мило щебечет с дамами. — Вы устали? Прилягте на втором этаже, там очень тихо. Если что-то будет нужно, пошлите ко мне горничную. — Малыш, не нужно вытирать руки о занавеску! Будь умницей, возьми со стола салфетку. — Ах да, мне будет интересно послушать ваши стихи! Я думаю, миссис Крейл не откажет предоставить нам свой будуар, чтобы вы их там прочли. Миссис Крейл не отказывает, и Каролина удаляется в сопровождении свиты восторженных девушек, насчёт каждой из которых за этот день она отпустила за глаза по меньшей мере пару язвительных комментариев. С приближением ночи Эмиас оживляется, зелёные глаза освещаются весёлым блеском. В Олдербери собираются его приятели – молодые мужчины, начавшие пробовать жизнь на вкус, амбициозные и самодовольные. Большинство из них давно знакомы Филипу, но узнать в них тех детей, которые когда-то играли в саду у Крейлов, получается с трудом. В широкоплечем юноше с закрученными усами, в шикарном велюровом костюме узнаётся весельчак Тим – он женился на богатой американке и сейчас живёт в тысяче миль от Олдербери, но всё же почтил Эмиаса своим присутствием. Приехал в отпуск из военной академии черноглазый Джером, бывший самым невысоким, зато бегавший быстрее всех – теперь он стал на добрых полфута выше других. Располневший громкоголосый блондин – Стивен, сын банкира, которого Филип всегда считал глупым, теперь принимает чрезвычайно умный вид, и, видимо, пошёл по стопам отца: даже на празднике он рассовывает по карманам какие-то чеки и пересчитывает банкноты в пачке. А вот этих молодых людей в цветных пиджаках и узких брюках Фил видит впервые. — Позвольте, – Эмиас приветственно хлопает по спине каждого из пёстрой компании и представляет их остальным, – мои товарищи, члены Ассоциации Художников. Один из художников тут же начинает взахлёб рассказывать что-то, другой перебивает его, все собравшиеся заинтересованно включаются в их спор, и через минуту прежде незнакомые люди объединяются в весёлую толпу. Эмиас снуёт между ними, задевая то одного, то другого ироничными фразами, одобрительными возгласами и деловыми предложениями. Такой свободный и раскованный, с такой лёгкостью находящий со всеми общий язык, такой невероятно прекрасный, что не нужно говорить лишних слов, когда можно просто встать и смотреть на него, поглощать его красоту глазами и представлять себя на месте того стула, на который Эмиас опёрся рукой и спинку которого медленно потирают его тонкие пальцы. Чёрт возьми, а ведь Фил именно этим сейчас и занят! Как по-дурацки, должно быть, он выглядит со стороны... В большой гостиной – покрытые зелёным сукном столы, бильярд, выстроенные, как на плацу, бутылки дорогого алкоголя. Люди пьют, играют, раскладывают карты, джазовая мелодия звучит из патефона, аромат одеколона смешивается с запахом табака. Эмиас пьян, но это не мешает ему блестяще соображать, чего не скажешь про Филипа. От выпитого, от эмоций и возбуждения голова начинает кружиться, в глазах прыгают мушки, а с языка готова сорваться какая-нибудь ерунда. — Ну, ты будешь ходить? Это уже третий кон, который Филип проигрывает. У него остаётся последняя карта, и, конечно, она уже не может ничего решить. Под всеобщий хохот Фил вытаскивает из бумажника три крупные купюры и кладёт их перед Эмиасом. Тот, присвистывая, сворачивает деньги в трубочку и бросает разве что не на тарелку. Мередит зеленеет и снова сжимает руку Фила под столом. — Простите, господа, нам нужно выйти. На пять минут, переговорить. Это очень важно. — Расслабься, дружище, – Эмиас выпускает изо рта кольца дыма, оголяя белоснежную улыбку, – налейте ему уже кто-нибудь, мне больно видеть этот ходячий комок нервов. Но Мередит уже упорно тащит брата за собой через весь зал, и Фил плетётся за ним нехотя, еле переставляя затёкшие от сидения ноги и ругаясь себе под нос. Протиснувшись сквозь толпу, они оказываются на небольшом балконе, выходящем на сад. Здесь шума почти не слышно, прохлада летней ночи остужает голову, и Фил замечает, что брат крайне встревожен – глаза навыкате, щёки пылают, руки дрожат. — Ну что с тобой? Опять психуешь? — Буду честен, не нравится то, что тут творится. Ещё не поздно со всеми распрощаться, взять такси и уехать домой. Или просто пойти спать, как это сделали другие гости. — Те, которым по восемьдесят лет? Ты в своём уме? Праздник только начался. — Ты празднуешь с десяти часов, неужели тебе этого не хватило? — Ты называешь праздником этот утренник в доме престарелых? Это протокольное заседание? — На мой взгляд, оно уж точно было больше похоже на праздник, чем то безобразие, которое происходит сейчас. — И в чём заключается безобразие? — Да посмотри на себя, ты пьяный, как свинья. Тебе самому от себя не мерзко? — Я? Да я выпил два бокала. Я сроду не пью, неужели в такой день нельзя себе позволить? — Именно потому, что ты раньше сроду не пил, ты даже не знаешь, как на тебя действует алкоголь. А подействовал он капитально, судя по тому, что после одного бокала тебе начало сносить крышу. — Лучше уж пусть мне тысячу раз снесёт крышу, чем я буду таким как ты! Не можешь элементарно отдохнуть. Выбить из себя высококультурную дурь и развлечься. — Ага, развлечься? Посчитай, сколько у тебя осталось в кошельке. Хорошо развлёкся, ничего не скажешь. Поработал шутом для Крейла. Ему твои деньги вообще не сдались – у него их достаточно. С его состоянием он может позволить себе бесцельно прожигать жизнь, а что будешь делать ты, снова занимать у меня? — Не смей говорить ничего про Эмиаса, слышишь? Хочу – и буду играть, не захочу – не буду. И сейчас я хочу пойти и продолжить праздновать, а ты можешь заткнуться и перестать компостировать мозг всем вокруг! — Я переживаю за тебя. Переживаю за то, что может с тобой случиться, и поэтому настаиваю, что именно для тебя лучше не быть на этом вечере. — "Я переживаю за тебя-я-я"... Да не за меня ты переживаешь, а за свою интеллигентную морду, не дай бог на ней покажется хоть капля удовольствия. Чёрт побери, как ты планируешь дальше жить? Сидеть по углам с постным видом, зарастать плесенью над книгами? У тебя же ничего не будет: ни молодости, ни радости, ни любви. Ты даже не женишься никогда. — Так ты тоже. — Я что-то не понял... Братья стоят друг напротив друга, Филип дышит тяжело, как бык, стреляет бешеным взглядом, а покрасневшие глаза Мередита, несмотря на все только что услышанные оскорбления, напротив, полны какого-то неизмеримого сочувствия. Словно испугавшись своих слов, он начинает говорить вкрадчиво, пытаясь звучать твёрдо, но трясущийся подбородок выдаёт его волнение. — Давай обойдёмся без выяснения отношений. Просто по-человечески попрошу тебя прислушаться. Я знаю тебя, и... — Ты меня не знаешь! – ненавистно выкрикивает Филип. – Ничего ты не знаешь и не имеешь права мне указывать! Я запрещаю тебе учить меня жить! Он поднимает руку и наотмашь ударяет Мередита по щеке. Не очень сильно, но брат опешивает и застывает на месте, словно в ступоре. — Дурак, – в совсем затихшем голосе Мередита не злость, а всё та же граничащая с сожалением грусть. Стыд мгновенно накатывает на Филипа, но гнев оказывается сильнее. "Плевать, на всё плевать, – рефреном стучит у него в голове, когда он почти выбегает с балкона, – потом за всё извинюсь, а сейчас буду пить и гулять, и плевать, если проиграю всё, что у меня есть, ведь кое в чём я уже выиграл – Эмиас сегодня рядом со мной, и я могу провести этот день рядом с ним, посвятить его ему". В гостиной закончилась игра, и гости сидят уже не за картами, а за большим круглым столом с закусками. Эмиас полулежит на низком диванчике и рассуждает о том, о чём не принято говорить в приличном обществе, но что неизменно занимает большу́ю, а может, и бóльшую долю мыслей окруживших его молодых людей – о женщинах. — И тогда, во Франции, она сидела на подоконнике абсолютно голая, за исключением синих перчаток, – Филип заходит в гостиную на середине рассказа, но сразу понимает, что речь идёт о натурщице с последней картины Эмиаса, – я бросал ей какие-то вещи, она ловила их и хохотала, но на её лице ни разу не получалось нужного мне выражения. Я дал ей гранат, представляя, как красиво кровавый сок растечётся по перчатке, но на синих ничего не было видно – надо было брать белые. А затем она откусила кусок граната прямо с коркой и сплюнула его на пол, почувствовав горечь – думала, наверное, это покажется мне смешным или естественным, но я разозлился. На глаза мне попался молоток, оставленный на верстаке... — Да ты садист, – хмыкает Тим. — Никоим образом. Я знал, что она поймает. Она поймала, и я получил то, чего хотел. Смесь испуга, звериного восторга и полудетской наивности – и всё это с молотком в руках. Потом я велел ей разбить окно – она не сомневалась ни секунды. Пока кто-то орал внизу и гудела сирена, я успел набросать всё, что хотел. Конечно же, нас выгнали из отеля, хоть я и выплатил ущерб. Я тогда писал этот холст всю ночь прямо на улице, пока она сидела на бордюре, завернувшись в мой свитер и помахивая тем самым молотком. — И что было дальше? – спрашивает Джером, по вытаращенным глазам которого было ясно, что он в шоке. — Она спросила, сколько она получит за позирование, а я предложил ей переспать. — И она согласилась? — Мы переспали. Я трахнул её в каком-то дешёвом отельчике, она стонала по-кошачьи, её обычно прелестное остроскулое лицо морщилось, и мне почему-то стало противно. А потом она обиделась на то, что я не заплатил ей за работу. Тогда я понял, что моё искусство было для неё лишь работой, и между нами не было ничего большего, чем деловые отношения. Для неё это всё: синие перчатки, молоток, разбитое окно – ничего не значило. А для меня это было всем. — И где сейчас картина? – живо интересуется Стивен. — Сплавил на аукционе. Все хвалили, говорили, "в духе времени" – девка, подстриженная под мальчишку, с одного удара ломает старый мир – такое сейчас хорошо продаётся. Могу поискать газетную вырезку об аукционе, если интересно. — Сколько? – Стивену интересен лишь один вопрос. — Пять тысяч, что ли. Не помню. В газете посмотришь. — А с девушкой что стало? – не унимается Джером. — Не знаю и знать не хочу. Третья француженка, с которой я спал – и такая же дура, как и остальные. — Но это же аморально, – Джером вспыхивает, – такие картины, такие отношения, такой образ жизни. — Глупое ты дитя, – Эмиас хлопает Джерома по бритой голове, – думаешь, твои офицеры, перед которыми ты благоговейно вытягиваешься в струнку, не занимаются тем же самым? Думаешь, они не дрочат на красоток, не снимают тёлок, не трахают своих любовниц каждый вечер после того, как хорошенько вдолбят в твою голову, что ты не имеешь права помыслить ни о чём, кроме защиты родины? Больше чем уверен, они творят всё это или что-нибудь похлеще. Всё это аморально, но в этом нет беды. Вообще, я считаю, что это лицемерное пуританство пора оставить в прошлом веке. Настоящий новый мир наступит не тогда, когда все начнут рисовать плоскогрудых баб с торчащими лопатками, разрушающих оковы, а тогда, когда мы все сможем действительно раскрепоститься, перестанем лезть в чужую постель и научимся принимать самих себя. Джером пытается выразить робкое возражение, но один из художников начинает аплодировать речи Эмиаса, остальные подхватывают, и несогласие Джерома тонет во всеобщем восхищении. Эмиас словно позволил никому не стыдиться своих желаний – и все принимаются без стеснения обсуждать прелести юных гостий Олдербери. Филип не слушает. Мысленно он зациклился на рассказе о создании картины, вообразив самого себя на месте той натурщицы. Это он сидит на подоконнике в отеле (наверное, всё же одетый – ему сложно представить себя обнажённым перед Эмиасом), это он кусает гранат и смеётся, а Эмиас раздражённо хмурит тёмные густые брови, сердится и рвёт наброски. Это он хватает молоток и без сожаления долбит им по стеклу, и оно рассыпается, как брошенный в него Эмиасом бокал. Это их двоих выгоняют из отеля, и они, всё равно счастливые, остаются на улице, где Эмиас заканчивает картину при свете фонарей, а Фил сидит на земле, кутаясь в его свитер. А дальше... что будет дальше, Фил почему-то не может вообразить. Доходя до этого момента, он будто не может переступить порог собственной стыдливости. Мысли о близости с Эмиасом начинают казаться ему отвратительными. "К чему думать об этой картине, о бедной девушке, которую Эмиас теперь ненавидит? Разве можно в здравом уме захотеть быть на её месте?" – говорит разум Фила, но его хватает на пару секунд, и, когда в затуманенном сознании снова возникает образ Крейла, он отвечает сам себе: "Можно". Он больше не в силах скрывать, как сильно и долго, с самой ранней юности, он желает Эмиаса. Голову наполняет приятная тишина, всё вокруг заволакивает белым шумом, и Филип ощущает себя попавшим в иное измерение, расплывающееся и плавящееся. И становится так хорошо, легко и спокойно. Он смотрит по сторонам и не видит Эмиаса. — Где он? – спрашивает Филип куда-то в сторону, и ему отвечают: — Кто? Это оказывается Тим, красный, вспотевший, потягивающий холодное пиво. — Где Эмиас? — Вышел позвать прислугу, чтобы принесли ещё вина. Принести принесли, а его самого уже минут двадцать как нет. Зацепился с кем-нибудь, должно быть. Можешь сходить его позвать, если хочешь. Эмиаса нет ни на кухне, ни в кладовой. Филип идёт по узкому коридору, проводя пальцами по обтянутым тканью стенам. Всё здесь – эти стены, высокие потолки, старые скрипучие полы, – знакомо до боли, хотя он и не бывал в этой части дома уже много лет. Мало что изменилось – лишь тяжёлые чугунные подсвечники с маслянистыми пахучими свечами сменили аккуратные электрические светильники. Прежняя спальня Эмиаса закрыта на ключ – теперь он живёт в двух просторных комнатах на втором этаже. Филип поднимается по витой лестнице, цепляясь за перила и пытаясь подсчитать прыгающие под ногами ступеньки. Наверху царит темнота, и он уже собирается возвращаться обратно, но замечает приоткрытую дверь в конце коридора и бьющий в щель слабый свет. Фил толкает резную ручку, и перед ним открывается кабинет тёмного дерева. Массивный стол с запылившейся чернильницей, кожаные кресла, шкафы со стеклянными дверцами, пальма в кадке, и – картины. Лучшие из картин Эмиаса. Дальше, почти в углу – ещё одна скромная, неприметная дверь. Фил на цыпочках проходит через кабинет, благоговейно обводя глазами стены. Собравшиеся в одном месте печальный юноша, цыганка в пёстрой шали, усатый солдат, греческая богиня, старик с хитрым прищуром и полная женщина в чёрном глядят на него с разных сторон, и Филип чувствует себя оказавшимся в каком-то странном святилище, на алтаре которого, над камином – девушка в бордовом кринолине. "Это она. Каролина. Как на том самом бабушкином портрете", – думает Фил. Он стучит в спальню с минуту, пока за дверью наконец не раздаётся приглушённый голос: — Ну кто там? — Эмиас, это я, Фил. Можно? — Заходи. Филип заглядывает в комнату. Тусклый свет торшера мерцает в углу. Эмиас стоит, повернувшись к входу спиной, опираясь ладонями о журнальный столик. — Закрой дверь. На цепочку. Подойдя ближе, Фил видит на столике начатую бутылку виски и низкий стакан с толстым дном. — Что, вино не берёт? — Вообще нет, – смеётся Эмиас. — И не грустно тебе одному пить? — Как видишь, я уже не один, – Эмиас достаёт с полки ещё один стакан и наливает Филипу, – сам пришёл или кто меня искать начал? — Да нет... нет, сам, – Филип умалчивает о просьбе Тима. — Тебя тоже всё достало? Понимаю, очень понимаю. Чёрт возьми, как меня задолбало их веселить! Садись. Филип хочет придвинуть к столику стоящий у стены стул, но Эмиас забирается на кровать с ногами и указывает Филу место на покрывале рядом с ним. Растерявшись, он послушно садится, но неловкость повисает в воздухе, и Фил ощущает преследующую его с детства стеснительность, заставляющую сбиваться с дыхания, отводить взгляд и нести какую-то первую пришедшую в голову чушь. А Эмиас в метре от него. Пахнет терпким одеколоном, дорогими сигаретами и виски, сверлит изжелта-зелёными пьяными глазами, вертит на пальце тонкую золотую цепочку. Полурасстёгнутая рубашка сползла со смуглых в светлых родинках плеч, обнажив заживший длинный шрам на ключице. — Откуда это у тебя? – Фил проводит пальцем по тёмной бороздке. — Да-а, стреляли в меня. Не попали, к счастью, пуля просто зацепила. — Стреляли? Кто? И ты не рассказывал? — Да чего рассказывать, ерунда. В Америке в прошлом году с местными придурками сцепились. — Господи, Эмиас! Да что за жизнь у тебя? Ведь мог бы горя не знать, а ты мотаешься по всему свету и ищешь себе неприятности на голову. — Давай, посоветуй мне уже "наконец-то остепениться", будешь сотым за сегодня после всех родственников, с которыми мне пришлось раскланяться. "Чёрт, наверное, со стороны я выгляжу таким же раздражающим, как Мередит", – думает Фил. — Но у тебя же и правда всё замечательно. Достаток, прекрасная семья, внимание от девушек – у тебя есть всё, что нужно для счастья, а ты страдаешь от неудовлетворённости. Скажи, чего тебе не хватает? — Да клал я на всё, что ты называешь счастьем: на деньги, на семью, на девок! Ты же знаешь, всегда знал, что искусство – то единственное, что я ценю. Но самое ужасное, что в последнее время я замечаю, что и оно перестало иметь смысл. Я отдаю часть себя, чтобы написать картину, и не получаю ничего взамен. Я объездил полмира, завёл множество знакомств, считал этих людей своими друзьями, но потом понял – это всё просто сублимация. Я живу эту праздную жизнь, чтобы чем-то заполнить пустоту, но она настигает меня снова и снова. И эта пустота существует не вокруг меня, она во мне. Наверное, поэтому я не могу от неё избавиться. Потому что сам я – глубоко пустой человек. Он смотрит на Фила почти умоляюще. Прежний весёлый блеск зрачков и наигранная бравада в голосе куда-то пропали. Настоящий Эмиас – не безупречная звезда выставок и салонов, а именно такой, одинокий и неустроенный, разочаровавшийся в мире и запутавшийся в себе, и оттого ещё более ценный для Фила. Он сам ведь тоже запутался, тоже не знает, кто он и кем он хочет быть, не знает о себе ничего, кроме бешеного желания быть рядом с Эмиасом, осуществляющегося прямо сейчас напряжённо и нерешительно. — Не говори так! – Фил перехватывает Эмиаса за руку. – У тебя прекрасная душа, но ты устал слишком ярко гореть. Тебе нужно выдохнуть, расслабиться. — Через две недели билеты в Рим. Там и отдохну, вырвусь наконец отсюда. — Тебе плохо дома? – Фил прижимает горячую ладонь Эмиаса к груди, чувствуя пульсацию его пальцев и биение собственного сердца. — Я ненавижу здесь быть. Чувствую себя отравленным приторным елеем и скованным по рукам и ногам. Мама постоянно попрекает меня – мол, я встал не на тот путь. Вздохнув, Эмиас опрокидывает в себя ещё один стакан. Филип осторожно пригубливает. Виски он пьёт впервые, и терпкий пряный вкус неприятно обжигает рот. — Она тебя любит. — Пускай. Но не понимает. Если бы понимала, не навязывала бы мне женитьбу на этой суке Каролине Сполдинг. — Ты не хочешь быть с Каролиной? – Фил хлопает глазами в недоумении. — В гробу я её видел! – Эмиас протестующе встряхивает головой. – Жизнь с ней станет для меня сущим адом. Её бесконечные разборки и подозрения, скандалы и истерики доведут меня окончательно. — Так скажи об этом матери! Скажи, что не любишь Каролину и не сходишься с ней характером. — Не в характере беда. В этом мы со Сполдинг как раз‐таки похожи: вывести меня из себя даже проще, чем её. Встречаться с ней пару раз в месяц было бы славно – буду честен, неплоха, заводит меня, прямо ест поедом своими маленькими розовыми губами. Но жить с ней под одной крышей невозможно. Мама думает, что Каролина, будучи из небогатой семьи и не блистая в свете, преисполнится благодарности за доставшееся ей "счастье", – Эмиас усмехается, – но она далеко не та услужливая скромница, которой предстаёт перед ней: скорее перевернёт планету, чем простит малейшее неуважение к себе. Я не смогу не изменять ей, а Каролина не из тех, кто станет терпеть мои измены. Карточный домик путаных мыслей рушится и снова собирается в его голове. Всё, что он думал об Эмиасе: о его ветреном нраве, его смешливом легкомыслии, его любви – оказалось ложью. Тогда, быть может, на самом деле Эмиас таков, каким Фил лишь позволял себе представлять в своих фантазиях? Ему катастрофически не хватает воздуха, чтобы успеть сказать всё, что вертится на языке. Сбивчиво дыша, он снова хватает Эмиаса за руку, вдавливая её в покрывало. И всё равно говорит не то, что думает, а то, что следует говорить в подобных случаях. — Тебе нужна другая жена. Та, которой тебе не захочется изменять. — Где её такую найти, – Эмиас наливает себе ещё и добавляет Филу, – мне с девками никогда не везло. Ни одну долго не любил. Все они, по большому счёту, одноразовые. — Цинично. — Ладно тебе, не ной. Я просто сторонник свободных отношений. Без условий и обязательств. Если хочешь, можно с кем, когда и где угодно. — А если человек... женщина не захочет? — Но ты же хочешь. Звон в ушах, словно ослышался. — Что? — Меня хочешь. Думаешь, незаметно? — Эмиас, твою мать! Ты совсем пьяный! Сам слышишь, что несёшь? – Фил отчаянно старается показать, что воспринимает происходящее не иначе как идиотскую шутку, но вся соль в том, что никто и не думает шутить. — Ты плохой актёр, – Эмиас спокойно высвобождает ладонь из-под руки Фила и зажимает его шею сзади, разминая большим пальцем подрагивающие вены и расслабляя воротник рубашки, – заканчивай придуриваться. — Я... нет, боже, нет! — Говори. Говори, что хотел сказать, а то всё ходим вокруг да около. — Я люблю тебя, – в одну секунду выпаливает Фил. К своему собственному удивлению, он больше не ощущает ни капли смущения. Напротив, его накрывает какое-то ровно-приятное состояние, словно он плывёт по течению, из которого не хочется выбираться. Всё то, чего он стеснялся долгие годы, что тщательно скрывал, за что стыдил сам себя, Фил проговаривает Эмиасу необыкновенно спокойно, как будто речь идёт о погоде, картах или картинах, а не о влюблённости в лучшего друга. Не просто в лучшего друга. В Эмиаса. — Мне было двенадцать, когда что-то решительно щёлкнуло у меня в голове, и я понял, что ты мне нравишься. Я пытался запретить себе думать об этом и не смог – мне было достаточно лишь услышать твоё имя, чтобы чувства нахлынули с новой силой. Засыпая, я представлял, как признаюсь тебе в любви, но каждый раз спотыкался на мысли о том, что ты не поймёшь меня, будешь шокирован, и об этом узнает кто-то, кроме нас двоих. Но сегодня, когда этот малец Джером начал кукарекать что-то про аморальность, в ответ на его обвинения, ты сказал... да, я помню, сказал именно так: "Мы должны раскрепоститься и принять себя, и тогда наступит новый мир". И тогда я осознал, что ты поймёшь и примешь меня. Что ты не сочтёшь меня... аморальным. Ведь именно про это ты говорил? — Может, и про это. Слушай, Фил, удивлять меня нечем, по сравнению со мной ты невинен, как монашка. Я ведь с мужчиной тоже был, так что успокойся. Там интересная история вышла: я ухлёстывал за девкой, а она ни в какую, нос от меня воротила. Зато её брат так ко мне и клеился, а он даже лучше неё был: огненно-рыжий, кудрявый, весь в веснушках, даже на заднице. На меня смотрел чисто как ты, я и решил с ним попробовать ради новых ощущений. Он взял у меня в рот пару раз, а больше я его ни на что не уговорил. Ну, отсосать любая баба может, а вот дальше уже сложнее всё. Но с тобой проблем не возникнет, правда ведь? У Фила мутится голова и собирается комок в горле. Эмиас, как в зале среди гостей, сидит победителем, закинув ногу на ногу, обнажив самодовольную улыбку, смакует пошлые подробности, дёргает за ниточки одурманенное сердце Фила. И (самое больное!) пропускает мимо ушей те самые сокровенные, с трудом выдавленные три слова: "Я люблю тебя". Вместо забрезжившей на несколько секунд печальной искренности – снова маска бесстыдства, грязные фразы и животное желание. Быть может, Эмиас для того и начал откровенничать с Филом, чтобы раскрутить его на признание? "Нет, – думает Фил, – я сам начал эту игру ещё до того, как пришёл сюда. Я сам хотел этой близости с ним, значит, пора пользоваться моментом". Трясущейся от возбуждения рукой Фил хватает ещё стакан и выпивает залпом – для храбрости не помешает. Мокрый от виски и слюны рот сталкивается с губами Эмиаса, Фил жадно прикусывает их, спускается языком до подбородка. — Хорошо, – Эмиас шумно выдыхает в шею Филу, оттягивая его от себя за волосы, – дальше. Фил скачет по пуговицам рубашки Эмиаса вспотевшими пальцами. Расстегнуть нетрудно – он уже и так наполовину раздет. Расправившись с верхом, Фил, вопросительно глядя, кладёт ладонь на пояс Эмиаса, но тот останавливает его резким жестом. — Нет. Не так. Фил заливается краской и потупляет взгляд, осознавая свою, должно быть, смешную для искушённого в постели Эмиаса, неопытность. Он не понимает, что сделал не так и начинает теряться, что делать следующим. Рука тянется к собственному воротнику, но Эмиас снова пресекает его. — Не нужно. Эмиас берёт Фила за плечи, и тот безвольно оседает в этой хватке. Несмотря на кажущиеся хрупкими запястья и стройный торс, Эмиас оказывается намного сильнее физически. Бросив подушку на кровать, он разворачивает Фила к себе спиной, ставит на колени и стягивает брюки. До Фила постепенно начинает доходить, что планирует делать Эмиас, и ему становится не по себе. — Может, не так? Я могу тебе... как тот парень. Но прямо туда... чёрт, нет, я не смогу! Это же... это вообще... Заведя руку сзади, Эмиас поглаживает привставший член Фила, массируя головку большим пальцем. — Хочешь ведь. Не смущайся. — Мне страшно. Я ведь... ещё ни разу. — Всё будет хорошо, – максимально мягко выговорив последнюю фразу, Эмиас внезапно толкает Фила коленом и опрокидывает ничком. Он впечатывается лицом в подушку, успев уловить исходящий от неё аромат одеколона. Сердце начинает бешено колотиться, и Фил чувствует, что не может пошевелиться, хотя его никто и не держит. Слышатся звон пряжки, хлёст расслабленного ремня и тяжёлое дыхание Эмиаса. Давление ладоней ощущается на ягодицах: он разминает мышцы круговыми движениями, царапая кожу ногтями. Попытавшись приподняться и освободить для дыхания немного воздуха, Фил просит осторожно: — Пожалуйста, дай хотя бы повернуться лицом. Я не могу ничего не видеть. — Да там нечего смотреть, – Эмиас усмехается, – сказал же, всё будет хорошо. Только не дёргайся. Эмиас громко облизывает пальцы, проводит ими по телу Фила и медленно вводит внутрь. Один. Страх пропадает. Два. Филу почти приятно. Три. Фил начинает ощущать удовольствие, постанывая в подушку. — Не скули, – Эмиас звучит жёстко, – ненавижу, когда стонут так, будто сейчас подохнут. "Кажется, он перебрал", – замолкая, мысленно оправдывает его Фил. Эмиас выдёргивает пальцы. Сзади утыкается член Эмиаса, твёрдый, напряжённый и пульсирующий. Смиряясь с неизбежным, Фил пытается расслабиться, глубоко вдохнув, но, когда Эмиас вставляет быстро, сразу почти во всю длину, против своей воли не может удержаться от вскрика. — Кому сказал, не ори, – задыхаясь, шепчет Эмиас, – давай ещё тебя услышат. Он хватается за поясницу Фила, насаживаясь ещё глубже. От каждого толчка Эмиаса всё тело Фила обжигает тупой пронзительной болью. — Пожалуйста, Эмиас! Хватит! Эмиас не реагирует. На глазах наворачиваются слёзы, пальцы сжимают простыни, и Фил, обмякнув, распластывается по постели, стараясь совершать меньше движений. — Господи, очень больно, пожалуйста, прекрати... Эмиас продолжает трахать долго, грубо и исступлённо, пока, дважды не кончив, не выходит так же резко, как входил, и не падает на кровать, потянув за собой Фила. Фил приходит в себя не сразу. В нос бьёт ржаво-гнилой запах крови – он догадывается, откуда. Сердце всё ещё колотится с почти слышимым тревожным звуком, мокрые бороздки на щеках не просохли, волосы торчат в разные стороны, а всё ниже живота горит огнём. Эмиас, напротив, выглядит совершенно довольным, закатывая глаза, потягиваясь и пьяно улыбаясь. Филу становится мерзко лежать в футе от него: поднявшись на локтях, он отползает в сторону, и, не выдержав, разражается сдавленными рыданиями: — Зачем? – Фил смотрит на Эмиаса с горьким упрёком, – Я же сказал, что я не готов, я же просил не делать этого! — Ну и прям! У тебя у самого стоял. — Я просил остановиться, когда мне стало больно! — Ну подумаешь, потерпишь! И вообще, сам припёрся и первый начал приставать. — Я к тебе не приставал! Я сказал, что люблю тебя, но это значит немного не то, что ты об этом думаешь! Совсем не то! — Ой, ну всё, не ной, – Эмиас зевает, – все шлюхи начинают с разговоров о любви. А ты такая же шлюха, только мужского пола. Штаны б хоть застегнул. По лицу Фила текут слёзы. От боли, от обиды, от нестерпимого отвращения. Пересилив себя, он встаёт с постели и молча выходит. В дверях Фил замечает оставленную на столике бутылку виски и механически забирает её с собой. Эмиас, кажется, спит, растянувшись во всю ширину кровати.

***

Дальше Фил ничего не помнит. С трудом разлепляя глаза, он просыпается в незнакомой комнате от звенящего над ухом женского голоса с сельским акцентом. — Ну вот, проснулись хоть! Не господа, а форменное безобразие, право слово! – ворчит круглолицая румяная горничная в опрятной белой наколке. — Что случилось? – откашлявшись, спрашивает Фил, найдя этот вопрос более уместным, нежели "Где я?" — Третий час дня, вот что случилось! – девушка фыркает в кулачок, – Порядочные люди в это время обедают. Нет, ну надо же до такого напиться, чтобы в коридорах уснуть! И если б вы один такой были! А то эти художники, тьфу, бес бы их побрал! Бедный, бедный Майкл! Замучился же он вас всех таскать, хоть в нём и шесть с половиной футов росту! Стыдно, мистер Блейк, стыдно! Филу уже не стыдно. Ему совсем всё равно и снова хочется спать. Он натягивает одеяло на грудь, давая понять, что не настроен слушать ничьих бессвязных нотаций, но горничная продолжает расхаживать взад и вперёд, держа в одной руке кувшин с водой, а в другой – сложенную стопкой одежду Фила. — Нет уж, извольте умыться, переодеться и спуститься к столу. — Я не голоден. — Молодая мисс требует, чтобы вы пообедали вместе с хозяевами. — "Молодая"? "Мисс"? – хмыкает Фил, думая, что речь идёт о матери Эмиаса. — Леди Сполдинг, – горничная возводит глаза к небу. — Каролина? А с чего... почему она не уехала? — Ах, вы не знаете! Ну постойте, думаю, вам всё сейчас расскажут. Не пристало мне с вами господ обсуждать. Но пожалуйста, спуститесь вниз, пока обед не кончился! Фил ополаскивает лицо, расчёсывается, натягивает вчерашний пиджак. Девушка стоит рядом, терпеливо выжидая. — Как под конвоем. Сбегу я, что ли, – сердито бросает Фил, поднимаясь на ноги. — Леди Сполдинг поручила мне... — Ясно, леди Сполдинг. Главная личность этого дома. До столовой Фил и горничная идут молча. Фил чувствует себя почти протрезвевшим, хотя ноги на поворотах предательски подкашиваются, а на лестнице приходится хвататься за перила. У входа девушка, пряча лукавый взгляд, спрашивает шёпотом: — А у вас, мистер Блейк, дамочка-то есть? — Иди к чёрту. Разозлившись, Фил с грохотом толкает тяжёлую дубовую дверь за чугунное кольцо и входит в комнату. За небольшим круглым столом сидят трое: Эмиас, его мать и Каролина. — Здравствуйте, – после некоторой паузы произносит Фил официальным тоном. — Здравствуй, здравствуй, – кудахчет мамаша Крейл, попутно чуть не сваливая сахарницу, – мы тебя уже заждались. — Доброе утро, – синхронно говорят Каролина и Эмиас. Каролина крепко держит Эмиаса за руку. Маленькая, цепкая, властная ручка с красными коготками. Свободный стул – между миссис Крейл и Каролиной. Сидеть физически больно, так ещё и приходится смотреть на Эмиаса в упор, но тот как ни в чём не бывало рассеянно глядит перед собой и что-то дожёвывает, игнорируя Фила. "Не помнит или прикидывается?" — Милочка, налей Филипу чаю, – сладко мурлычет мать Эмиаса. — Спасибо, не хочется, – Фил пододвигает чашку к себе, но Каролина всё равно раздражённо плескает туда заварку, на мгновение сверкнув глазами исподлобья, а после опять приняв доброжелательный вид. Спустя полчаса бессмысленных разговоров (если их можно так назвать, ибо они состояли по большей части из умилённого чириканья миссис Крейл, а в остальном из учтивых восклицаний Каролины, хмыканья Эмиаса и молчания Фила) о новостях из утренней газеты, поданных на десерт пирожных и собирающемся дожде Каролина оправляет ворот блузки, поднимается и произносит скромно-торжественно: — Думаю, что наш прелестный семейный круг как никак подходит для того, чтобы положить конец слухам и заявить: сегодня Эмиас сделал мне предложение. Я прошу дозволения, – она обращается к матери Эмиаса, – стать женой вашего сына. "Всё к этому шло. Всё было сразу понятно". Каролина пихает безучастного Эмиаса в бок. "Ну, что молчишь? Давай, скажи, как ненавидишь её. Или забыл?" – мысленно бесится Фил. — Ага, – Эмиас щёлкает пальцами, – люблю тебя, моя красотка. Миссис Крейл рассыпается в не нуждающихся в подробном описании словоизлияниях, утирает слёзы радости как нельзя кстати оказавшимся в кармашке капота кружевным платком, обнимает сына и будущую невестку. "Только бы не заплакать", – стиснув зубы, думает Фил. — Поздравляю, – говорит он вслух. — Большое спасибо, – Каролина натягивает неестественную улыбку, – нам с Эми приятно, что ты за нас рад. "Тварь. Лицемерная тварь. Говорит уже и за Эмиаса тоже. Должно быть, думает, что всех обвела вокруг пальца, добилась своего. Ну узнаешь ты ещё, мисс Сполдинг, как с тобой твой муж повеселится в пьяном угаре и каких приятностей наговорит. Тварь. И Эмиас – такая же тварь. Они просто издеваются надо мной. Устроили отвратительный спектакль, чтобы окончательно опустить меня. Боже, когда уже закончится этот ад!" Нервы у Фила на пределе. Но Каролина не собирается предаваться царящему в столовой радостному настроению. Пока мать что-то объясняет Эмиасу, она подходит к Филу вплотную, чуть ли не прижимая его к стене. — Кстати, – негромко произносит она, чеканя слова, – твой брат Мередит отправился в Хэндкросс вчера вечером. — Мередит? Спасибо, буду знать. — Мне кажется, он заждался тебя дома. — Ах да, возможно. Думаю, мне тоже пора ехать. — Хорошее решение, – Каролина до хруста сжимает запястье Фила, – славно, что ты умеешь понимать намёки. Каролина удаляется. Фил чувствует себя оплёванным – в очередной раз. Значит, домой. Без ненужных слов, быстро и по-тихому – но домой, пусть там и будет так же плохо и больно. Но только не эти унижения – он не выдержит больше. Такова была его плата за любовь – значит, любить больше тоже не станет. Может быть, наконец признает, что он просто неправильный дурак, которому не место среди нормальных людей. Вернувшись в свою комнату, Фил обнаруживает лежащую на комоде стопку писем – это принесли почту. Отбросив в сторону рекламные рассылки, он останавливается на толстом желтоватом конверте с крупной гербовой печатью и надписью "Лондонский университет". Экономический факультет. Извещение. Значит, поступил – прошёл по сданным месяц назад экзаменам. Значит, поедет в Лондон. Значит, нужно рассказать Мередиту и родителям. Значит, начинается новая полоса в жизни. Может, даже светлая. Фил аккуратно складывает письмо и опускает его в папку для бумаг. Слышится шуршание, и на пол выпадает помятый выцветший листок. Филу не нужно поднимать его, чтобы понять, что на нём изображено – это тот самый его портрет, нарисованный Эмиасом. Фил всегда возил его с собой, неосознанно клал в чемодан или в портфель, как талисман. Зачем он ему теперь? Выкинуть бы эту чепуху с концами, порвав с сентиментальным детством. Но словно чья-то невидимая рука останавливает Фила, и он убирает лист обратно в папку.