Самый счастливый человек на свете

Экубо не знал, как долго лежал. Когда он поднялся, окошко уже стало глухой тёмно-синей щёлкой. Стояла глубокая ночь. Рейген спал. Экубо подобрал его раскиданную одежду, сложил в аккуратную стопку. Из кармана брюк выпала потрёпанная карточка — напоминание, с чего начинался вчерашний вечер… Экубо вглядывался в подпись «благотворительная организация», адрес, номер телефона… Предложение Рейгена ведь было вполне серьёзным. Он думал над ним. Он, конечно, знает, что делать… Знает каждый шаг: от светлеющего настоящего до ослепительного будущего. И он протянул Экубо руку — предложил пройти эти шаги вместе. И к утру, когда рассветный раствор потёк в комнату сквозь окно, пропитал воздух, высветлил пустые стены и цветущие сплетения, которые тихо качали в объятиях свернувшегося на постели Рейгена, Экубо знал, что скажет ему. Когда одеяло наконец зашуршало, когда он потянулся и открыл глаза, Экубо сидел у письменного стола и наблюдал. Как Рейген зевает, ощупывает пальцами голую грудь, ерошит волосы и усмехается. И наконец-то его взгляд обретает чёткость, а щёки розовеют, как самый яркий весенний рассвет… — Ты был прав, — сказал Экубо. Рейген сел на постели и любопытно наклонил голову. — Мне стоит попробовать ввязаться в благотворительность. — Да? — переспросил Рейген буднично, будто совсем не удивившись. Положил руку на стопку одежды и усмехнулся, блеснув глазами исподлобья. — И ты решил это только после того, как я с тобой переспал? Экубо смог только обезоруженно раскинуть руки, а Рейген шустро продевал ноги в трусы, высунув из-под покрывала стройные голые лодыжки. Ни секунды форы от него не дождёшься… — Я ни разу не говорил, что не собираюсь этого делать! — нашёлся Экубо. Глаза метались сами собой: голые бёдра — подскочил — спина сияет на свету — рубашка — плечи раскинуты, грудь дышит… — С тобой рядом сложновато думать, знаешь ли, — усмехнулся Экубо. Рейген полностью оделся. Торопливо шагнул вперёд — Экубо встал, чтобы встретить его и держать оборону, если понадобится. Рейген угрожающе вскинул палец: — Знаешь, что… Подступил вплотную. Вздохнул… и прыснул беззаботным, солнечным смехом, согнулся, а потом тут же — вверх, с объятиями, с осторожным, но удивительно крепким поцелуем, который Экубо поймал и подхватил. И сжимал руки на спине. Они улеглись сразу так правильно, плотно… Плавно, но беспорядочно смыкались поцелуи, и Экубо не мог разобрать, кто целует кого… пока не понял: он и Рейген целуют друг друга. Они могут — просто, без сомнений, единым трепетным желанием — и они знают это, и этим осознанием так гармонично сплетены их тела: горячие, ласковые ладони на шее, отблески влажной горечи на губах, объятия, слаженные, будто в танце под мелодию упоительной дрожи… Когда один направляет другого и наоборот. Когда один смотрит другому в лицо и расцветает улыбкой, рисуя румянцем кружки на его щеках, и не боится просить ласки, и млеет, когда его драгоценную голову осыпают поцелуями. Экубо держал Рейгена крепко и следовал каждому его движению, чтобы между их раскрасневшимися лицами не оставалось больше нескольких миллиметров, и, открывая глаза, видел смеющиеся блики на медных радужках. — Я так рад видеть, что тебе лучше… — прошептал он. — Мне и было не так уж плохо… — тихо усмехнулся Рейген. — Но сейчас… прекрасно… Моргал, блестел, пытался пристроить взгляд то глаза в глаза, то на широкий воротник мантии Экубо, который мял пальцами. Чуть склонял голову, будто хотел спрятать заляпанные румянцем щёки. И его улыбка подрагивала: он готовился сказать что-то ещё, он хотел предложить… Но отстранился, так и не подобрав слов. — Мне… пожалуй, стоит пойти к себе, — проговорил он и невнятно пожал плечами. — Принять душ хотя бы, и всё такое… — У меня есть душ… если хочешь, — пробормотал Экубо. Руки на всякий случай разомкнул. Рейген сначала кивнул… затем кивнул ещё раз. И ещё несколько раз, пока кивки не смялись в шутливое покачивание головой. — Думаю… пока ещё рановато, — лукаво улыбнулся он. — Как скажешь, — Экубо шагнул обратно к столу. — А мне нужно подготовиться к собранию… Сегодня оно рано, помнишь? — Нет, — честно сознался Рейген и засмеялся. И пока Экубо провожал его, они цеплялись друг за друга… Плечо за спину, пальцы за рукав, ладонь за ладонь… Вовсе не из-за того, что кто-то из них боялся потеряться: им просто нравилось. Экубо искренне верил в счастливое «Увидимся...», которое Рейген вплёл в полупоцелуй. И точно знал, провожая его за дверь, что он вернётся в эту комнату снова. Травяное покрывало лежало смятым на постели. Пустое, остывшее — но уже совсем не прежнее; в него навсегда впитались оттенки колыханий чайного света; это теперь самый ритуальный предмет во владении Экубо… И его нельзя оставить без дела. Разве теперь хоть что-то может оставаться на своих местах? В это утро разве можно не двигаться, не гнаться, не свершать?.. Им ещё столько предстоит пройти… Каждое мгновение… Экубо чувствовал, будто где-то завели огромные вселенские часы, и время сорвалось с поводка, и каждая секунда пронизывала мышцы, текла по венам, подгоняя подпрыгивания сердца. Он вскочил на ноги. Прошёлся в одну сторону, в другую… Комната казалась непозволительно тесной. Он стиснул покрывало в кулаках… Внезапная идея озарила его голову, как вспышка метеорита, и он выскочил за дверь.

***

Ариёси оказался на месте. В одной из пустых комнат у него располагался кабинет, который, однако, он посещал не каждый день. Но Экубо улыбнулась удача. Ариёси стоял спиной ко входу, тяжело опираясь руками на стол. Но как только Экубо шумно распахнул дверь и ввалился в кабинет, потрясая скомканным покрывалом, обернулся, и ноги его чуть не подкосились. — Господин Экубо! — воскликнул он, цепляясь за столешницу. — Я не ожидал, что вы… — Поперхнулся, выпрямился и встряхнул головой. — Ничего. Ариёси пытался улыбнуться, но его губы едва гнулись. Тяжело было сразу перелепить маску печали, в которой он, кажется, проходил всё утро… Всё ещё вспоминал разговор на праздновании? Экубо отмахнулся — и от мыслей, и от беспокойства, и от чужой тоски. — Я здесь не для того, чтобы проверять твою улыбку, — заявил он. — Я думаю провести редекорацию… Растительный орнамент! — Экубо продемонстрировал покрывало. — Да, растительный орнамент подойдёт. В сочетании с классикой! Что думаешь? Эти твои ребята-дизайнеры? Они справятся? — Наверное… — пробормотал Ариёси. — Мне кажется, да. Что конкретно вы хотите?.. — Чего-то нового. Какого-то развития… — ответил Экубо, возводя руки к потолку. — Растения хорошо это символизируют, а? Придумай что-нибудь! Он перебросил покрывало через плечо и довольно усмехнулся собственной идее, которая прямо на глазах начинала обретать очертания. — Вы выглядите счастливее обычного… — неожиданно произнёс Ариёси. Экубо с удивлением взглянул на него и его бледную улыбку. — Простите, господин Экубо… — пробормотал Ариёси и неловко усмехнулся. — Не знаю, почему это сказал… Экубо мечтательно-протяжно вздохнул. — Я думаю о том… — заговорил он, — как здорово всё может сложиться. — С новыми декорациями?.. Ответить уже не оставалось возможности — сил не было стоять на месте. Смешок — разворот — щелчок пальцами. Комната стала светлее. Ариёси — счастливее… Такой преданный работяга… Ни единого проваленного задания. Он так этого заслужил… Счастья, счастья, в сиянии солнца и звоне капели. У Экубо будут новые полотна, новые маски, новые одеяния. Он бежал по лестнице, представляя, будто за спиной шёлковыми крыльями развевается плащ. Мантия — невесомая, будто сотканная из солнечных лучей, вышитая утренней росой. Лестницы, бесконечные лестницы, облитые солнцем — поднимаются к небесам, обвивают колонны нового мира. Но Экубо бежит вниз. Один наверх — не может… Он зовёт Рейгена по имени. Он ищет его в сплетениях полупрозрачных ступеней… Экубо готовился выйти на сцену. К фонтанирующей толпе, к четырём новичкам, ещё холодным, неряшливым, неуверенным, ощетинившимся ледяной крошкой, которую можно стряхнуть одним грациозным взмахом руки. Экубо готовился шагнуть из-за кулис на свет… Но в мыслях блуждал по стеклянно-ясным лестничным пролётам и звал, звал, слушая, как эхо отдаётся в бесконечно высоких сводах. И Рейген отвечает. Стоит среди россыпей радужных бликов, которыми отделан шёлк его просторных одеяний. Экубо видит его. Они встречаются. Они целуются… Ладони касаются щёк, и красный пылает. Экубо сделал шаг. Кружки прожигали ткань его маски, а он улыбался, улыбался так ярко, что каждый человек в зале, увидев его улыбку, наверняка бы ослеп… Или был бы охвачен таким страстным, всеобъемлющим счастьем, что стены рухнули бы. И оно выплеснулось бы наружу, и каждый человек захлебнулся бы в нём, чтобы переродиться в новом мире, полном любви и света… Тысячи, миллионы таких людей, и среди них Экубо неизменно видит одного. Протягивает руки к одному. Рейген, счастливый, солнечный и безмятежный в его объятиях… Рейген будет счастливейшим из счастливых.

***

Рейген окликнул Экубо у столов с едой. — Знаешь… возможно, этот наш обычай с хватанием за плечи и прочим насилием стоит пресечь, — сказал он, поглядывая на панированные креветки. — Особенно если мы будем презентовать организацию наверху… Определённо, он переживал за их идею всем сердцем: в своей лучшей манере разглядывал с разных углов, цеплялся к деталям… Некоторые из которых, впрочем, были вовсе не косметические, а, подобно гвоздикам, на которые вешают картины, поддерживали всю структуру фундаментально. — А что ещё делать? — поинтересовался Экубо. — Не все готовы надевать эти маски добровольно. Рейген стрельнул взглядом по сторонам, убеждаясь, что за ним не смотрят, и схватил креветку голыми пальцами. — Просто говори им, что после надевания маски дашь им по тысяче иен. Ради денег люди и не на такое пойдут… — ухмыльнулся он и засунул лакомство в рот. Экубо вскинул бровь. — И дальше что? У меня вообще-то нет лишней тысячи на каждого упрямца… — А дальше они осознают, что настоящие сокровища у них в сердцах! Рейген картинно прижимал обе ладони к груди и улыбался прелестной хитрой улыбкой, чуть-чуть присыпанной крошками от панировки. И в его слова про сердечные сокровища весьма легко верилось… — Да ты, я смотрю, правда всё продумал… — хмыкнул Экубо. Рейген потянулся за следующей креветкой. — А вообще-то я собирался спросить, когда ты планируешь сообщить им новости… — Завтра будет большое воскресное собрание. Тогда и скажу. Разговор явно не был окончен, однако следующую реплику Рейгена оборвал взбудораженный топот, хорошо знакомый им обоим. Рейген слегка сморщился. — Ариёси принёс газеибвывыортчсбьмвьту! Там пронегодыбоворс! — выгнулся Пацанёнок. Экубо добродушно улыбнулся. Пацанёнка действительно бывало многовато, но стоило к нему привыкнуть, и разговор с ним превращался в лёгкую игру. И у Рейгена было впереди ещё много времени, чтобы в ней освоиться. — Об Ариёси написали в газете? Ну и дела. Позже обязательно посмотрю, — сказал Экубо. Пацанёнок затрясся. — Господин Экубо, это всё благодьвчбсоваьдрявам! — поклонился он, чуть-чуть поразмыслил и сделал дополнительный кивок. — Господин Рейген… И растворился в толпе быстрее, чем кто-нибудь успел произнести ещё хотя бы слово. Экубо со смесью опаски и любопытства перевёл взгляд на Рейгена. До этого момента никому из участников культа, кроме высокопочтенного гуру, не доводилось зваться господином. И Рейген выглядел искренне обескураженным, но притом нескрываемо счастливым: такой робкий, откровенный, тёплый свет струился из глубины его сердца, что Экубо, даже во имя абстрактного общего блага и поддержания баланса в сообществе, не смог бы отобрать у него новообретённый титул. Рейген отряхнул со рта крошки, приосанился и с мечтательным довольством проговорил: — Господин Рейген… — Не зазнавайся, — ласково проворчал Экубо. Рейген повернулся к нему и повторил куда более уверенно и хвастовски: — Господин Рейген. Следующим шагом легко могло бы стать громогласное объявление титула на весь зал, и, чтобы сэкономить себе утомительные объяснения, Экубо решил перевести свой совет из слов в действие. Он схватил со стола креветку и молниеносно сунул Рейгену под нос: его рефлексы сработали безупречно, и зубы быстро оказались заняты. Сдавленно усмехнувшись, Экубо пошёл прочь от столов, пока не разгорелась шумиха.

***

По выходным новичков обычно не приводили. Выходной считался «счастливым днём», что, соответственно, делало все прочие дни «несчастными». Несчастье намного яснее видно в будни: больше нуждающихся можно спасти за рабочую неделю, а в выходной стоит сосредоточиться на благополучии уже осчастливленных последователей. По крайней мере, именно это Экубо внушал Рёки, которая серьёзнее всех своих товарищей относилась к миссии и на несколько голов обходила их по числу приведённых на собрания новичков. В действительности же Экубо просто хотел оставить выходной выходным — в некотором роде. Меньше возни с проповедями, внушением, банальным человеческим упрямством и твердолобостью — меньше расход сил. Экубо выходил на воскресную сцену налегке и в беспечном расположении духа. Все лица ему знакомы, все головы мыслят одинаково, тёплые волны восторга расходятся по ним идеально ровными кругами. По воскресеньям — никаких сложных ритуалов. Экубо и его преданные последователи могут расслабиться и отдаться их общей вере. Десятки улыбчивых, застывших в благоговейном ожидании лиц обращены к Экубо, пока он стоит над ними, ровно по центру сцены, раскидывает руки: хочет объять весь зал… весь мир. Наполнить его счастьем, чувствовать, как приливы гипнотической силы раскатываются по толпе, впитываются в сердца и раскрашивают нежные лепестки расцветающего счастья акварелью, пульсируют и отзываются в груди, пока она не переполняется, пока лёгкий, крылатый смех не вырывается наружу, чтобы сверкать в воздухе как миллионы брызг на солнце. Последователи любят выходные. Они смеются вместе — они и он, их превознесённое обожанием божество, на самом пике. В такие дни легче всего текут разговоры. Разогретые, сплочённые, привычные последователи с удовольствием выслушают своего гуру, какие бы удивительные новости он им ни принёс. Экубо перевёл дыхание и сложил руки, хлопнув в ладоши. Затихшая толпа смотрела на сцену, готовясь жадно глотать его слова. — Мои последователи! — начал Экубо. — Вы так замечательно смеётесь… Я вижу столько прекрасных улыбок сегодня… Я вижу, что ваши сердца распахнуты так широко, как никогда прежде! И они полны счастья и доброты. Поэтому… я хочу объявить, что у вас появится шанс поделиться этой добротой с миром! Он ощущал, как напрягается и натягивается внимание десятков людей. Они готовятся возликовать, и чем лучше Экубо их подготовит, тем восторженнее будет всплеск. Он плавно рисовал контуры окружностей, пальцем — по водной плёнке. — Я дам вам возможность использовать всю энергию, накопленную в вашем товариществе и поддержке, ваше счастье, которое разгорится только ярче! Еле уловимые колебания пробежали по натянутой поверхности. Гладкая волна предвкушения и заворожённости новой идеей… — Ваша связь окрепнет, вы узнаете друг друга ещё лучше! Новые грани счастья — не бойтесь их, откройте сердца ещё шире! Вы найдёте много новых товарищей, улыбок и источников радости… — Короче говоря, мы организуем благотворительный проект! Огромный камень плюхнулся прямо в центр окружностей, тщательно и аккуратно выведенных Экубо на плёнке людского ожидания. Плёнка сломалась. Изумлённые вздохи разрозненным хором рассыпались по залу. Каблуки туфель стукнули по доскам раз, два… Экубо обернулся. Рейген шагал по сцене, Рейген шагал с уверенным размахом, безупречной осанкой, шагал, озолочённый светом прожекторов и азартом собственной широкой улыбки. — Всё верно! Наш следующий шаг в будущее — благотворительность! — воскликнул Рейген. Обломки разбитых окружностей тонули в толпе, в шёпоте удивлённых переговоров, а Экубо не понимал, куда себя деть. Отойти?.. Как он может?.. Но теперь, даже если он продолжит стоять по геометрическому центру сцены, он не будет находиться в центре настоящем. Зачем это?.. Что снова загорелось в этой неостывающей голове? У них не было такого уговора. У них вообще никакого уговора не было… Но это… слишком быстро. Слишком дисгармонично. Слишком неправильно… Рейген уже дошёл почти до самого края. Куда теперь?.. Шаг влево, вправо… — Это — ваша реализация, — вещал Рейген в толпу, которая снова успокаивалась. Ждала. — Ваш потенциал, всё, что вы можете дать обществу! Ваша возможность показать миру, что любая мечта исполнима! Вы можете всё! Слышались отдельные, пока ещё неуверенные хлопки, а шёпот перерастал в бурлящий гул, в котором вздымались и лопались выкрики воодушевления: экстаз вот-вот вскипит… А Рейген взял паузу и отвёл руку в сторону. Помнил, что стоит на сцене не один. Шаг, вправо, не оступаясь… — Смех — это ваша сила! — выкрикнул Экубо и взметнул волну искр. Зал громыхнул хохотом. — Да!.. Наверняка Рейген не этого ждал: получилось как будто слегка невпопад, но Экубо верил, что он выкрутится. Если действительно хочет стоять с ним на одной сцене — обязательно выкрутится. — Не совсем так устроена благотворительность… — усмехнулся он, покосившись на Экубо через плечо. Шаг — его, шаг — чужой… Расстановка сил плавно менялась и балансировалась. — Но мы будем делать так, как захотим! У нас свои правила! Волна хохота сменялась волной возгласов — менее слаженных, но более громких. Экубо пытался распробовать… Непривычно. Это было непривычно… ну и пусть. Он хотел перемен. Он сам шагнул в это новое и непривычное течение, а сознание последователей так или иначе пришлось бы перенастроить. И Рейген вёл себя так, будто знал правильный ритм… правильную энергию. Ту же на вкус, но чуть-чуть другую. И пусть… пусть он зарядит их по-своему. Пусть направит их. Он — не напротив, он — рядом. Они вместе. Чуть-чуть подстроиться, шагнуть — влево, вперёд… назад. Толпа подхватит их танец. — У нас будет самая яркая и смелая благотворительность в городе Специй! — восклицал Рейген. — И весёлая… Мы ведь любим смех? Мы любим делиться им? Делиться благотворительно? Толпа отвечала ему: да, да! И смеялась. Смех перемешивался с возгласами. Рейген смеялся тоже… чуть-чуть заплетался, но течение уже захватило его, и он не мог оступиться. — Делиться смехом… Это будет смехотворительность! — воскликнул он, щёлкнув пальцами. Бросил щелчок в толпу — поймал единогласное «да». — Специальная смехотворительность города Специй! Что именно мы будем делать — можете спросить вы. Но сперва мы спросим вас… Что бы вы хотели делать? Что вам нравится? В этот миг Экубо хотел вступиться: последователи ведь не привыкли отвечать на такие сложные вопросы… Но Рейген одним незримым колыханием остановил его: нет. Не время. Не тот такт… Экубо послушался. — Велосипед! — раздалось из зала. И выкрики летели к сцене снопами блестящих конфетти. — Готовить! — Вязание! — Сноубординг! — Господин Экубо! — Деньги! — Экубо! — Вышивка! — Бегать! — Экубо! — Экубо!.. Экубо готов был расхохотаться. Это было так очевидно… просто… гениально! Он не ожидал… Не знал, почему: столько раз уже слышал, но сейчас — будто другой воздух, легче, взволнованнее и оттого честнее. Другое звучание, другой угол — то, что Рейгену удавалось потрясающе хорошо. Он вплетал в их танец самое лучшее, самое умелое, и получалось так ладно, свежо — особенно когда Экубо отдавал то же. Ему было легко. Ему было мелодично. Легко шагать — вправо, ближе, вперёд — легко смотреть на золотой затылок и уголок влюблённой улыбки, легко слышать своё имя, которое тонуло в океане гула, смешанного из искренности, любви, и вязания, и готовки, и ещё стольких счастливых слов… — Хорошо! — кричал Рейген, поднимая руки. — Прекрасно… Хватит… Это не сработало бы. Толпа разбушевалась: простым человеческим голосом тут не обойдёшься. — Послушай-ка… — попробовал мягко вмешаться Экубо. Рейген не обратил внимания. — Вас уже не слышно!.. — У тебя не получится… — Хватит! — Рейген… Экубо щёлкнул пальцами. Так, как умел только он — и толпа мгновенно стихла. Вот так это делается. Рейген вздохнул и встрепал ладонью чёлку. — Ну и ну… Стоит сделать список… — сказал он и неожиданно повернулся к Экубо. — Господин гуру, у вас есть блокнот? И тогда стало предельно ясно: он делал это нарочно. Для него это — игра, с людьми, с Экубо, с самим собой: насколько живым и необычным получится его первое выступление со сцены? Насколько быстро и тесно смогут они вдвоём закрутиться… — Нет, — ответил Экубо. Почему бы не подыграть? — Даже если бы был, я бы его не отдал… Ты пришёл сюда только ради того, чтобы захватить власть, а? Шаг вперёд — шаг в сторону. Под брызги беззаботных и беззлобных смешков из зала. — А здесь есть, что захватывать? — спросил Рейген. — Кажется, все они очень любят тебя… Обожают. Все мы… И Экубо видел тот самый взгляд — вызывающий, острый, пронырливый — из первого дня, когда Рейген тоже стоял на сцене. Но теперь он совсем не выделялся, не противился окружению — на фоне фресок, которые снова текли, и плескались нарисованными волнами, и в прогретом и размягчённом светом прожекторов воздухе смешивались со смехом, и закручивались задорными пенными гребнями. Опрятный, расслабленный… Он ведь всего лишь улыбался, своеобразно, нежно и подначливо… Нет, не только. Он произнёс… Любят, обожают… все мы. И Экубо знал, откуда эти слова пришли к нему, и чувствовал себя неожиданно, очень глубоко и лично… любимым. Восхищение, восторг, искры будто бы преломлялись в Рейгене, как в янтарной призме, и вместе с его честностью, смелостью, всей его человеческой добротой охватывали Экубо. Именно Экубо. Именно того, кого Рейген видел перед собой стоящим на сцене. Рейген ещё раз блеснул глазами и развернулся к залу. — Кроме того, — воскликнул он, чуть склоняясь вперёд, — я не хочу быть ответственным за всё то, что вы, ребята, можете натворить! Толпа снова расхохоталась — не так уверенно, как в первый раз, но достаточно бойко, чтобы Рейгену пришлось сделать паузу. Он продолжил, когда смех утих. — Знаете, вязальные спицы могут быть очень опасными… Как-то раз я ассистировал на занятии по вязанию, так в первые двадцать минут двое из присутствующих чуть не лишились глаза… Один из них был преподавателем! Развеселённая толпа плескалась и переливалась смешливой болтовнёй. История Рейгена перетекала с языка на язык… Люди любят забавные истории. Они подогревают в них совершенно особенную тягу вспомнить обо всём хорошем, что происходило в их и в чужих жизнях. И хотелось спустить к ним руки и окунуться в тёплые переливы, но Экубо шагнул вперёд и воскликнул: — Отлично! И, прищурившись, взглянул на Рейгена. Игра продолжалась. Экубо более чем готов был играть по его правилам. — Я вижу, что ты разбираешься. Может, назначить тебя инспектором по безопасности? Ну-ка, все! — протянулся он к залу. — Мои последователи! Кто хочет, чтобы господин Рейген стал нашим инспектором? А? — Зал огласило согласное ликование. — Да? Шаг влево. Полуразворот. Ухмылка — мнимый реверанс. Я скажу? — ну-ка, попробуй! Взмах, рукав… — Вот и всё! — усмехнулся Экубо. — Люди решили. — Но если кто-то пострадает, это всё равно будет на твоей совести! — предупредил его Рейген. Экубо довольно кивнул. — Поскольку из нас двоих я — тот, у кого есть совесть… Решено! Он громко ударил в ладоши. Зал, ожидавший в натяжении, разразился аплодисментами. Представление закончилось — и Рейген кланялся, плавно, в мелодию, в ритм; шаг, назад, вперёд, и естественным течением Рейген оказался чуть позади, Экубо — чуть впереди, в своём заново найденном центре. И он купался в восторгах толпы, но был уверен: если бы с Рейгеном он танцевал настоящий танец, после всех перемен, перехватов, кружений и балансирования одного над другим и наоборот… они бы оказались в объятиях друг у друга. Но пока толпа ликовала, он отдавался объятиям аплодисментов, и беззаботного тепла, и будущего, которое стало чуть-чуть ближе.

***

Экубо сидел на сцене, пока остатки толпы исчезали, оттекая к дверям. Сегодняшнее собрание затянулось: взбудораженные новостями последователи клубились и бурлили вокруг Экубо и чуть меньше — вокруг Рейгена. Вдвоём справиться с напором было ощутимо проще, однако кольцо любопытных сомкнулось настолько плотно, что их господинам не удалось даже переглянуться. А когда людской приток ослаб, Экубо обнаружил, что Рейгена поблизости уже нет. Впрочем, расстроился не сильно: слишком любил сидеть на краю сцены, слишком явно предчувствовал, что Рейген вскоре объявится и сидеть на месте не даст… — Господин Экубо! — к сцене подобрался Ариёси, слегка растрёпанный, но весьма бодрый. — Я не мог даже дотянуться до вас, такое оживление вокруг… — Много счастливой энергии! Чувствуешь? — Ещё бы… Мне кажется, вы движетесь в правильном направлении. И я хочу вас заверить, что если понадобится финансовая поддержка, то я более чем готов предоставить свои ресурсы… — Ариёси вдруг перевёл взгляд выше, за спину Экубо. — А вы… вы были просто великолепны. Надеюсь на наше сотрудничество. Экубо обернулся, переполняемый всеми оттенками предчувствия. — А тебя всё никак не выпустит свет прожектора? — усмехнулся он. — Только не говори, что ночевать на этой сцене будешь… Рейген возвышался над ним: его осанка и самодовольное выражение лица ничуть не поменялись с того момента, как он завершил своё первое выступление. Стоял, расправив плечи, самодовольно улыбаясь, словно отзвуки аплодисментов и почестей всё ещё отдавались в нём упоительным эхом. Разве что галстук по-хулигански закинул за плечо — единственный знак того, что утомление настигало и его тоже, что ему хотелось расслабиться и отодвинуть публичный фасад. Рейген присел на корточки возле Экубо и сказал: — Нет. Вообще-то я хотел поговорить с тобой. Обсудить кое-какой вопрос… Не против, если мы сделаем это в более тихом месте? Экубо окинул взглядом зал: от разбушевавшейся толпы осталась горстка из пары десятков человек. И как бы он ни любил сидеть на сцене, мысли о тишине, об уединении и горячая ладонь Рейгена на плече легко брали над ним верх. — Вы справитесь без меня? — спросил Экубо у Ариёси. — Конечно, — ответил тот и полупоклонился. Экубо спрыгнул со сцены. Рейген — вслед за ним.

***

Они направились в комнату Экубо, не сговариваясь. Закрывая дверь, Экубо размышлял, что происходит у Рейгена на уме: в самом деле зудит деловой вопрос, не дают покоя идеи, которые он просто не может оставить при себе… или ему снова одиноко, или он хочет выразить свою радость, выразить всей красочной палитрой, что смешивал в сердце целый день… И на всякий случай Экубо защёлкнул дверной замок. Рейген сделал указательный жест в сторону письменного стола и предложил: — Присаживайся. Экубо предложение принял. — И что ты задумал? — спросил он и попытался извернуться так, чтобы взглянуть на Рейгена, но тот оказался за другим его плечом. Экубо сдался и прислушивался к нему, рассматривая стену, ощущая на затылке хваткий взгляд. — Я размышлял о нашем проекте, и у меня появилась мысль… Может быть, об этом ещё рановато говорить, однако если мы столкнёмся с крупным успехом, сейчас самое время задуматься… — О чём ты говоришь?.. — не выдержал Экубо. — Помещение! — воскликнул Рейген и тут же очутился с ним бок о бок, сверкая карими глазами, в которых настольная лампа сеяла пламенные оттенки. — Ты не заметил? Наш нынешний зал уже сейчас заполняется почти до предела… Значит, как только последователей станет ещё больше, им попросту не хватит места. Поэтому я считаю, что стоит начать подыскивать новое помещение… А он действительно ни на мгновение не выпускает эту идею, думал Экубо и поначалу даже не понял, что именно Рейген пытается ему объяснить. Он как увлечённый мальчишка с конструктором, выстраивает свою башенку, блок за блоком, совсем не опасаясь, что она рухнет — с той только разницей, что это приведёт его к настоящему триумфу… А высказанная им мысль отнюдь не лишена смысла, но Экубо не успел об этом сообщить. — Вчера вечером я заглянул в агентство недвижимости и взял у них брошюру, — сказал Рейген, вынул из нагрудного кармана рубашки сложенную пополам тонкую книжечку и хлопнул её на стол перед Экубо. — А сегодня, пока ты отбивался от вопросов, на которые у нас ещё нет ответов… снимаю шляпу перед твоей находчивостью, к слову сказать… я отыскал очень полезного человека из этой сферы и спросил его мнения. Так что у нас даже есть варианты! Экубо взглянул перед собой и перевернул пару разворотов брошюры, вгляделся в картинки, ни одна из которых не напоминала его нынешнее пристанище, в наборы цифр под ними и нахмурился. — Я не очень-то понимаю эти вещи… — признался он. — Тебе и не нужно понимать. Тебе нужно просто увидеть, сказать, что тебе нравится, а мы уж как-нибудь разберёмся. — Мы?.. — переспросил Экубо, поднимая глаза. — Дело в том, что я тоже работал в сфере недвижимости, — ответил Рейген и отступил от стола, как будто не хотел, чтобы его отношения с недвижимостью слишком сильно задевали Экубо. — Примерно неделю. Потом меня уволили, потому что я был настолько хорош, что продал двум клиентам одно и то же помещение. А ещё выяснилось, что я наврал в резюме… Но не в этом суть, — отмахнулся он от воспоминаний и вернулся к столу, на этот раз склонившись так близко, что почти опирался на плечо Экубо. — Если тебе интересно моё мнение, то я бы стал выбирать среди тех, где есть хорошие широкие окна. Вид не так важен — можно неплохо на этом сэкономить, кстати… Ты знаешь что-нибудь о росписи по стеклу?.. Рейген вздохнул, переводя дыхание, и посмотрел на Экубо. Тот инстинктивно повернулся ему навстречу. И тут же, к своему стыду, забыл, о чём они говорили пару секунд назад. — Выглядишь таким растерянным… — полушёпотом проговорил Рейген. На таком расстоянии отблески огня в его глазах превращались в кроткие, трепетные язычки свечей, которые зажигают в бессонные ночи, чтобы не потеряться в темноте, но и не спугнуть её. Уголки губ Рейгена мягко загибались, всё больше и больше с каждой секундой, что он смотрел на Экубо и подмечал новые оттенки его растерянности. И от румяной близости между их лицами становилось тепло… неожиданно — и на затылке тоже. Рейген твёрдо положил туда ладонь, замкнув расстояние между собой и Экубо, и оно не могло увеличиваться… только сокращаться. Экубо поддался Рейгену прежде, чем тот успел потянуть его к себе. И они снова целовали один другого. Экубо понял, что перестал чувствовать, насколько далеко друг от друга они были весь день… до этого момента. Он положил ладонь Рейгену на плечо. Нет, мало… Почти не обрывая поцелуй, не открывая глаз, он поднялся со стула и обхватил Рейгена обеими руками — наконец-то мог по-настоящему, не фантазиями, обнять его… Чувствовать, как он дрожит, как его тело охватывает слабость после отступившего волнения и экстаза. Держать его. Снимать последние следы блистательности и довольства с его губ, давать им расслабляться, размягчаться под поцелуями. Сейчас он отдаётся Экубо… Свою улыбку, своё золото, свою триумфальную лёгкость, всё — облитое долгожданным обожанием и восхищением десятков людей, которые видели его сияющее лицо на сцене, Рейген может — и желает — делить с Экубо. И подставляться его поцелуям… — Давай разберёмся с этим завтра… — прошептал Рейген, отстраняясь и кивая на стол. — А пока что — отдохнём. Экубо кивнул ему, улыбаясь, и поцеловал в раскрасневшуюся щёку, прежде чем отпустить его. Их руки разомкнулись. Рейген отошёл и сел на футон, сбросил с ног туфли, стянул носки и с наслаждением перебрал босыми пальцами. Вот так смотреть на него и его крошечные радости — это, кажется, всё, в чём Экубо когда-либо нуждался… Он ощущал себя таким полным. Таким целым… И только эти счастливые крошки — дробинки драгоценных камней, самые яркие и безделушные детальки жизни — заполняли едва заметные выемки в его целостности. И все его мысли разбегались. Он еле вспоминал, куда собирался направиться. Узорчатое покрывало лежало неподалёку — он подобрал его. Наверное, пригодится… Перебросил через плечо. И зачем-то поинтересовался у Рейгена: — Как думаешь, я бы хорошо смотрелся в плаще? — В каком ещё плаще? — удивился тот. — В таком?.. — Просто в плаще. — Решил из благотворительности сразу в супергероику? Этот несерьёзный щипок слегка привёл Экубо в чувства. И правда — что ещё за плащи?.. Это покрывало предназначается совсем для другого. Экубо свернул его и швырнул в сторону постели. Промахнулся. Рейген только снисходительно покачал головой и полез за чем-то в карман брюк. Вытащил сигарету. — Не против, если я закурю? — Кури, — пожал плечами Экубо. В задумчивости он опёрся на спинку выдвинутого стула. Курение будто бы совсем не ложилось в плавную линию этого вечера, но Рейген был волен делать что угодно и быть каким угодно. Так или иначе, они всё смогут встроить в свой общий такт… Тем не менее, одну колкость Экубо задолжал в обмен на комментарий об импровизированном плаще. — Так поглядеть — я вообще ничего не могу тебе запретить… — не слишком убедительно усмехнулся он. Рейген, уже поднёсший сигарету к губам, на смешок ответил смешком. Затем помедлил, но всё-таки взял её в рот. И ничего не происходило. — Я даже не знал, что ты куришь, — сказал Экубо. Рейген спешно освободил губы, будто только и ждал повода, чтобы это сделать. Ответил: — Раньше много курил. Потом как-то не до этого стало… Он вертел сигарету в пальцах, придирчиво рассматривал, словно пытался отыскать несуществующую этикетку, которая всё бы ему объяснила. И в конце концов протяжно вздохнул. — Может, оно и к лучшему. Не очень-то мне нравился тот человек, которым я был… Экубо осторожно подступил ближе к постели, пока Рейген будто бы его не замечал. Будто бы на несколько мгновений он стал «тем человеком», рядом с которым, конечно же, не было никакого Экубо. Даже теперь, когда это изменилось, Рейген помнил себя прошлого и, что более важно, соотносил с собой настоящим. — Значит, сейчас ты другой? — спросил Экубо. Рейген сознанием вернулся в их комнату, а сигарета выскользнула из его пальцев, но ему уже не было дела. — Наверное… — тускло улыбнулся он. — По крайней мере, я теперь в другом месте. Это что-нибудь да меняет. А ты сам что обо мне думаешь? — спросил он, пытливо вздёрнув подбородок. Экубо сел рядом с Рейгеном на футон. На такие вопросы можно отвечать только из равного, тщательно сбалансированного положения. Иначе что-нибудь непременно исказится… И кем бы Рейген ни был раньше, сейчас он здесь. В другом месте… Его можно коснуться: Экубо задел пальцами висок, всколыхнув укрывающий его тонкий золотой узор. Рейгеном можно любоваться и видеть грани, цвета, переливы острого, непредсказуемого ума, находить новые, вспоминать знакомые и неизбежно оказываться заворожённым. — Я думаю, ты как одуванчик… Тонкий, златоглавый… — Экубо отчеркнул свои слова ювелирно высеченной лукавой улыбкой. — И лезешь везде, как настоящий сорняк. Пробиваешься… Рейген беззвучно рассмеялся и прикрыл глаза, позволяя смеху раствориться и мягко осесть в груди. И когда он открыл их, его взгляд, несмотря на отпечатавшуюся на губах улыбку, стал летаргически неподвижным. И был направлен не на Экубо и ни на что внутри комнаты. — Похоже, даже сорняку нужна вода… — проговорил Рейген. — Или вроде того. — Сигаретный дым?.. — неуверенно пошутил Экубо. Рейген смешливо фыркнул и отмахнулся. — Нет! Я про другое… Я даже… я не знаю правильных слов. И застыл. Руки сцепил на подтянутых к груди согнутых коленях. Голову чуть склонил вбок. И, казалось, даже не моргал… Теперь Экубо чувствовал: отвлекать — ни в коем случае нельзя. То, на что смотрел Рейген, находилось далеко за пределами комнаты. И даже вне их времени… И пока оно не посмотрит на него в ответ, он не обратит взгляд в настоящее. Да и Экубо, возможно… тоже стоит приглядеться. — Я… довольно долго жил у своих родителей, — сказал Рейген. — Они от меня чего-то ждали, я от себя чего-то ждал… Но я так и не смог ухватиться за нужную ниточку. И в конце концов я уехал от них, сам не зная, куда пойду… Но хотя бы первое время мне нужно было притворяться, что дела идут лучше некуда. Первое время… потом я просто перестал им писать. Я… вообще всем перестал писать. Чувствовал, будто мне стоит… мне нужно… Но что бы я им сказал? — Он коротко, жалобно усмехнулся. — Я устал повторять одну и ту же ложь. Но, в каком-то смысле, всё равно продолжал притворяться, хотя за этим ничего не было… вообще ничего… У меня ничего не было, — повторил он и тяжело сглотнул. — Но даже это не ощущалось настолько гадко, как… Как… — Он стиснул зубы. Стиснул, будто руки на перилах хлипкого верёвочного моста. Ему нужно было держать свой голос… чтобы не сорвался. И от перенатяжения он дрожал, дрожал весь насквозь. — Понимаешь… — шептал Рейген, — я знаю, что они любят меня. Но я никогда не вернусь в тот дом. Потому что там… там я чувствовал себя никем. Каждый день. Пустым… И он наконец-то перевёл трясущееся дыхание и взял долгую паузу, и в это время Экубо вспоминал… Он ведь уже слышал… Рейген сказал — «нужная ниточка». Он уже говорил об этом. За сценой. В момент откровенности… Но только теперь Экубо понял, насколько глубоко тянутся эти нити. Столько нитей… Рейген хватался то за одну, то за другую. Абсолютно естественно вплетал их в разговоры: вязание, недвижимость… Сколько у него на самом деле было работ? Сколько раз его увольняли, сколько раз он уходил? Сколько своих талантов перебрал?.. И они все сейчас — прямо здесь… За тонким, почти невидимым слоем стекла. Рейген сейчас чем-то напоминал музейный экспонат за хрупкой витриной. Экубо замечал это в том, как блестят его глаза… И в том, как в свете лампы сияют изгибы его профиля, неподвижного, выточенного… Кончики волос плавятся и кажутся полупрозрачными. А обличённый, драгоценный румянец скрыт под хрусталём ещё не пролившихся слёз. Рейген боялся вздохнуть, но не сопротивлялся, когда Экубо бережно взялся за его ладонь. Пальцы почти сжались: Рейген вернулся к нему. Слушал… — Ты не пустой. Рейген… В тебе так много… — Экубо запнулся. Зажмурился… но первый же образ, вспыхнувший под веками, заставил его заговорить снова. — Я могу описать звёздное небо. Огромное. Каждую звёздочку… Я видел его так много раз… И тебя я вижу постоянно, а ты — всего лишь малюсенький человек. Но… я не могу описать тебя. И его слова разбили стеклянную плёнку. Рейген пошевелился. Разогнул ноги, морщась от того, как они затекли, чуть склонился к руке, которая держала его, и пристально посмотрел Экубо в глаза. — Ты ведь только что сказал, что я одуванчик. Экубо с облегчением усмехнулся. Рядом с ним сидел привычный, проницательно острый Рейген. — Да… И я был прав, — улыбнулся Экубо. — И ты был прав… Даже одуванчикам нужно расти. Это занимает время. Рейген не прекращал смотреть на него. Живые глаза без стёклышек казались такими пронзительными, обжигающими, но Экубо не мог отвести взгляд. Рейген наклонился — он почти лежал у Экубо на руках… Соглашался, что время — необходимо, и знал, с кем хочет его разделить. И руки Экубо дрожали: он готовился сомкнуть их, он хотел… когда у Рейгена нет сил — понимать без слов. Когда сил слишком много — направлять его рост… — В тебе тоже скрыто немало, не так ли? — спросил Рейген, улыбаясь уверенно и с неуловимой поддёвкой. — И я так сильно хочу это увидеть… Он приподнял пальцами его подбородок, вскользь зацепил щёку — очертил маленькую дугу, — а Экубо мог только ждать, затаив дыхание: до чего пытается добраться? Что раскрыть?.. И, обмирая, прикрывал глаза, показывая: вот он, покорный, идеально гладкая поверхность, под осторожными ладонями, безропотно поддаётся… Но пока что Рейген только тихо усмехнулся, и когда Экубо открыл глаза, он сидел перед ним, прямой, решительный, но с мечтательно встрёпанной чёлкой. — Наверное, это прозвучит безумно, но я хочу увидеть, что ты можешь сделать с миром, — сказал он. — Мне всегда казалось, что должно быть что-то большее… С самого детства я думал, что если буду усердно работать, если буду пытаться, пробовать что-то новое, шире смотреть на жизнь и на свои возможности… я преуспею. Я стану кем-то… найду что-то. Но… этого не случилось, — просто признался он, потупив глаза. — А я будто продолжал терять… это, внутреннее, капля за каплей. — Сжал кулаки. — Но теперь я чувствую, что хочу продолжать, несмотря ни на что. Подался вперёд… Экубо ждал: сейчас?.. — Я думаю: а вдруг нужно зайти ещё дальше? — произносил Рейген подрагивающими губами. — И вдруг дальше действительно есть что-то невообразимое… огромное. И я… буду его частью. Я справлюсь с этим. И ты… то, что у тебя внутри… Нет, сейчас?.. — Я хочу увидеть это в полной мере, — сказал Рейген, бережно, почти невесомо беря Экубо за плечи. — Я слышал, что о тебе говорят остальные. Ты заботишься о них. Какими-то своими причудливыми методами, но… я знаю, что это искренне. Это исходит… из тебя. Крепче, тяжелее… сейчас. — Поэтому я хочу знать настоящего тебя, всего, потому что уже понял: это будет потрясающе. Ты потрясающий… — шёпотом у самых губ. — Экубо… в тебе — всё, чего я когда-либо хотел… Рейген поцеловал его своим признанием. Горячо, полно, задыхаясь восторгом и вседозволенностью, отпечатывая своё желание ладонями на затылке, лопатках, груди, жаркое, даже сквозь мнущуюся одежду. В Рейгене сейчас — так много… он чуть не ронет Экубо на постель. Так много… дыхания — нужно забирать его с губ. Так много… света — тянуть его к себе, впитывать, иначе сердце расколет грудь. Так много… движений — вторить им… ловить… подталкивать… горячить ладонями шею, плечи, гибкую спину, податливый живот, сильнее, сильнее распалять радость, которая вспыхивает и вьётся текучим солнечным светом под плавными ладонями. В Рейгене уже так много счастливой любви… но может поместиться ещё больше, Экубо чувствует, и у него кружится голова, и он теряется и жмурится, изгибая шею, когда Рейген льнёт к ней губами, и слышно, как он смеётся между поцелуями. Экубо подаётся вперёд, чтобы не потерять баланса, держит Рейгена крепче и гладит по золотой голове. Его любимый… Его драгоценный… Доверяющий своё счастье, и переливчатые мысли, и уязвимость. Чтобы защитить их, чтобы взрастить самое прекрасное из семян света, эти ласки, сбивчивые отпечатки на лбу — для него, обнажённая кожа и гладкие линии — для него, все улыбки мира — для него… ведь теперь всё получится. Вместе им всё удастся. Он легко перехватывает руки Экубо — тот безропотно позволяет искать в них тепло, бережность, укрытие, заботу… всё, что ему необходимо. Рейген кладёт ладонь себе на грудь, и чуть настойчивее, и чуть выше — к воротнику рубашки. Начинает расстёгивать пуговицы сам, но Экубо быстро подхватывает. Дрожь, которую он ощущает через контакт нагой кожи, отзывается трепетом в груди; прикосновения скользят гладко и ярко… Экубо обводит округлую, крепкую форму его плеч, от разлёта ключиц до спины, тепло шёлково переливается под пальцами, кожа слегка шершавится, будто Рейген ещё чуть-чуть не уверен, будто ещё думает загородиться, но слишком сильно желает быть открытее, горячее, восприимчивее… И стоит тронуть чуть ниже, где он чувствует по-другому, где он чувствует тоньше и нежнее, и его лицо охватывают меняющиеся оттенки, уголки губ вздрагивают, ища — как лучше, как хочется… Экубо берёт его лицо в ладони, смешивая краски, тянется ближе… и перед глазами мелькает призрачная вспышка. Он уже когда-то держал Рейгена вот так, и тогда… Глупости. Это уже неважно. Экубо целует его, прижимаясь, прощупывая позвонки на обнажённой спине, и Рейген отвечает ему так охотно, всесторонее и влюблённо… Уже не может молчать. И его тихий, неразборчивый, прерывистый голос смешивается с поцелуем. Его губы… произносили эти слова, «В тебе — всё, чего я хотел…», немыслимые, невероятные… Все эти дни Рейген тянулся к Экубо с поцелуями, раз за разом, пока Экубо не… Это неважно. Рейгену хорошо. Рейгену так хорошо с ним, именно с ним, от его рук, в его мечтах, с их общей целью… Ему хорошо: движения говорят за него. Он прижимается, прихватывает губы и вздыхает, а Экубо чувствует его крохотные неловкие жесты, будто он не может решиться или найти среди них правильный. Он думает… Пробует то руками, то торсом, то бёдрами… Он хочет… Экубо чуть отстраняется. Даёт Рейгену сделать передышку и распутать клубок движений и мыслей, а сам ведёт рукой по животу, к пряжке ремня, чтобы, как только Рейген будет готов, кинуться ему навстречу и подхватить. Рейген поднимает глаза, улыбается одновременно податливо и с задором, и шепчет: — Знаешь… есть разные способы доставить друг другу удовольствие. И пока он гладит, круг за кругом, его щёку, Экубо отвечает без слов, одним дыханием: да… да… доставлять удовольствие… Он хочет доставить удовольствие. Чтобы Рейген лёг перед ним, под ним, упирался лопатками в пышное одеяло, расправлял плечи, как удобно, расставлял ноги, свободно, и был бы открыт, стонал, дышал распахнутой грудью, показывая каждым оттенком, каждой искоркой улыбки и пронизанного касаниями тела: так хорошо… И Экубо будет подбирать слова и движения так, чтобы Рейген ни о чём больше не думал, чтобы чувствовал себя желанным во время секса и оберегаемым — после. — Ты… хочешь чего-то? — спрашивает Экубо. И Рейген будет показывать, что ему нравится… Будет доверять и приведёт к тому блаженству, к тому счастью, которого жаждет всем телом. — Наверное, другие позы… — говорит он. — Есть оральный секс… анальный секс… — Запинается, медлит, краснеет, пока не признаётся: — Честно, я толком ничего больше не могу придумать. Но это пока что! — Он улыбается, и покусывает губы, и треплет Экубо за затылок вздрагивающими пальцами. — Когда-нибудь мы ведь будем доверять друг другу ещё больше. И тогда… я бы хотел попробовать и ртом, и с проникновением, и всякое другое, что придумается… Но пока что… не хочешь раздеться? Ты бы… позволил мне?.. И голова снова идёт кругом, пока реальность переворачивается. Экубо кажется, будто он падает, и он уже на постели, и лицо Рейгена розовеет так близко… Но пока что они ещё сидят друг напротив друга. И Экубо едва чувствует своё тело, еле может выговорить: — Хочешь… меня?.. Рейген вздрагивает. — Нет, я… — Мотает головой. — То есть да! Но ничего такого, ничего сложного — просто руками… Экубо пытается найтись: — Нет, я не думал, но… — Я не настаиваю, если сейчас неподходящее время… — бормочет Рейген и отпускает руки. Экубо перехватывает их. Может пошевелиться — чувствует себя… но не себя. — Рейген! — горячо шепчет он. — Всё хорошо… Я с тобой, просто… — Я мог бы… Дыхание остыло и замкнулось за сжатыми губами. — Послушай… — выговорил Экубо. Рейген держался за его ладони. Растерянный, но всё ещё румяный и готовый принять любые его слова и решения. Экубо пытался усесться по-другому: так, чтобы не оттолкнуть Рейгена, но сделать своё положение хоть немного удобнее. Неожиданно стало очень тесно. — Ты ведь понимаешь… что я не человек, да? — спросил он. — Я… давно уже догадываюсь, — ответил Рейген и только крепче сжал пальцы. — Кто ты? Зачем же он… зачем же Экубо… Они могли бы уже сминать одеяло на постели и погружаться друг в друга, не боясь горячего… Но если они оба желают настоящей открытости, это — единственный путь. Экубо отвёл глаза. Он ведь с самого начала знал, насколько Рейген зорок и догадлив. С самого начала должен был понять, что он готов заглянуть настолько далеко, что будет не сбежать… Но не чтобы навредить, а просто потому, что он — Рейген. Экубо взглянул ему в лицо. — Я злой дух с человеческим телом. И Рейген почти не переменился. Чуть побледнел. Чуть вздрогнули его брови. Он вздохнул: в его вздохе слышалось больше задумчивости, чем горечи или разочарования, а Экубо закусил губу. С языка рвалось ещё одно слово: «гипнотизёр»… Но зачем?.. К чему это? Рейген уже достаточно доказывал, что все его желания — искренние, что его счастье неподдельно: то самое счастье, которое подпитывает трепет в сердце и зародившееся партнёрство. Он счастлив вступить на этот путь рука об руку… Он… склонил голову, уткнувшись лбом Экубо в плечо. Даже в этот момент ему так хочется быть ближе, рядом, неразделимо. Такой невыносимо искренний и прекрасный… И ещё — тёплый. Руки тянутся накрыть его голову… Рейген ещё раз вздохнул и поднял лицо. — Раньше я бы решил, что это сумасшествие… — проговорил он, и его губы дрогнули в улыбке. — Но теперь… Кажется, мои чувства остаются неизменными. Я не могу от них отказываться, я хочу, чтобы они были… такими. И ты бы был таким, какой ты есть. Да и какая теперь разница? Я зашёл уже так далеко… Я не остановлюсь. И я так сильно хочу… — шептал он, обхватывая щёки Экубо ладонями, — доставлять тебе удовольствие… На несколько мгновений Экубо повернул голову, пряча губы в линиях горячей кожи — Рейген так охотно принимал его… — припал к ним, но сразу же отстранился. Ему всё ещё нужно было сказать: — В этом и есть проблема… — Он осторожно ухватился за запястья Рейгена. — Мне нравится, когда ты меня касаешься, мне приятно от твоих рук, но я не знаю… как быть с другими прикосновениями. Я не знаю, как это должно чувствоваться… Не знаю, способен ли вообще испытывать человеческие ощущения такими, какие они есть. Вот такая между ними открытость… Экубо был уверен, что не хочет противиться Рейгену, но чувствовал, что не может позволить ему спешить и терять голову. Он должен был предупредить… что снова боится. Теперь, кажется, уже не его… а себя. Отсутствия себя. Что в момент самой обжигающей близости Экубо попросту не будет рядом с Рейгеном. Он запутается и увязнет в ощущениях и догадках… — Можно это проверить… — сказал Рейген. — Можно проверить на чём-нибудь попроще. Может быть… я сделаю тебе массаж? — Массаж?.. — Ага… Я неплохо с этим справляюсь. Когда-то даже пытался открыть салон… всё пошло насмарку. А теперь хоть кому-нибудь пригодится… — усмехнулся он и снова положил ладонь Экубо на висок. — Не волнуйся. Это всё те же самые прикосновения… Рейген полукасанием пальцев откинул со лба Экубо выбившиеся прядки волос. И пока ласкал его лицо, пока невесомо касался кончиком носа, Экубо думал: может, настал момент показаться ему полностью?.. Покинуть телесную оболочку, окунуть Рейгена в разлив трепетного призрачного сияния… Он ведь сам просил, хотел узнать, что находится в самой сердцевине, каков Экубо за всеми слоями масок, и был так уверен… Конечно, он примет его. Всё встроится в их совместный такт… Но именно сейчас… именно сейчас прикосновения его рук ощущались медленными, непрерывными, чуть-чуть влажными и согревали еле сдерживаемой страстью и мыслями, вложенными в них. Рейген смотрел ему в лицо. Гладил так, будто бережно снимает что-то, отбрасывает, сглаживает, оголяет. И Экубо знал, ясно, как никогда прежде, что Рейген не обычный человек. Потому что он смотрел на Экубо, который в эти секунды был ничем иным, кроме биения своего собственного мёртвого сердца, и глядел глубоко, за поверхностный облик. И сейчас… просто не хотелось. Позже. Успеется… Да и Рейген, каким бы невероятным ни был в своей сути, обладал только простыми человеческими глазами, в которых преломлялся всего лишь один спектр света. Рейген, вероятно, не смог бы увидеть призрачную оболочку… как бы сильно ни хотел. — Но если ты позволишь мне это… — проговорил он и ласково усмехнулся. — Мне всё равно нужно, чтобы ты разделся. — Хорошо, — ответил Экубо. Хорошо… Да. Сейчас обнажить тело — достаточная мера. Это будет легко… Рейген, отодвинувшись, давал ему свободу, пока он искал и тянул наверх край мантийного подола. Кожа без ткани над ней ощущалась просто… пустой. Движения казались намного свободнее, и Экубо терялся в них. Запутывался. Сидел перед Рейгеном, неуклюже скрестив ноги, и почему-то чувствовал, словно делает это как-то неправильно. И тот, конечно, не отворачивался… Его улыбка, румянец, искорки в глазах плавно менялись, пока взгляд скользил по голой коже. Ниже, ниже… выше. Рейген заранее знал, куда смотреть, как смотреть, какие линии вести — гибкие, игривые, и Экубо ощущал их. Но сам оцепенел. И руки Рейгена замерли в воздухе. Не дотянулись. — Буду вести себя как профессионал, — пообещал он и слез с футона, освобождая место. — Ложись. Спиной ко мне. Экубо молча слушался. Уверенные, умелые руки давили на его плечи и мягко толкали вниз, когда он ложился. Нужно перейти этот рубеж — и всё будет в порядке… Он не знал, как. Рейген подсказывал ему верное положение рук, головы, спрашивал, удобно ли ему, просил расслабиться… Это всё легко, это всё можно… Но когда нужно будет ощущать, никто не сможет дать подсказку. Рейген искусными, короткими вмятниками прощупывал его спину, будто кончиками пальцев пробовал теплоту воды. И Экубо пытался вывернуть сознание, перетрясти, расшевелить — не своё, а прежнее… то, которое знало все эти ритуалы наизусть, чьё соединение с телом было естественным, гладким и совсем не запутанным. Когда-то ведь… когда-то оно здесь было. Но чем глубже Экубо залезал, чем сильнее выворачивался, тем очевиднее становилось: от человеческого не осталось ничего. И это — его вина… Но Рейген не прекращал. То защипывал его кожу, то ребристо размеривал её частыми ударами, заставляя тело вздрагивать. Так старался… Его пальцы что-то перемешивали… тянули… непривычно… причудливо… разве не хорошо? Пусть даже Экубо не знает, как должен себя чувствовать… Но он может думать о Рейгене. Чувствовать его и физически, и в голове, в пленительных фантазиях… Нужно только выбрать. Просторные лестницы… потоки света… Экубо стоит посреди сцены, а вокруг — только свет. И сплетённая из него стройная фигура шагает ближе. На лице Экубо — маска, но он улыбается. Экубо улыбается… И когда Рейген пружинисто подходит к нему и тянет руки… так хорошо… Экубо не может шевельнуться, но руки захватывают его. Импульсами дрожи под кожей размягчают, а Рейген подцепляет край маски. Поднимает. Обнажает улыбку, щёки, и как только видит лицо Экубо, прижимается к его губам. Крепко. Прерывисто. Так близко и горячо… И Рейген продолжал. Обливал обнажённую спину Экубо прикосновениями, новыми и новыми, они пылали, плавились, и Экубо чувствовал линии, и теперь ему нестерпимо хотелось изогнуться под их ритм. Он протяжно выдыхал. Он наконец-то понимал свободу и пустоту своей кожи… На ней иначе не вместилось бы столько переливов оттенков, дрожи и томления. И Рейгену нужно видеть их все… Рейген видит… Экубо целиком в его руках и позволяет касаться себя бойко, касаться ритмично, глубоко… изрисовывать кожу желанием, пока он не потеряет твёрдые очертания. У него нет границ… только те, что выминает и выглаживает Рейген. И когда он толкает его в последний раз, когда заканчивает и отпускает, Экубо снова — безграничный. Мягкий. Полный слабости, дрожи и жажды новых прикосновений. Он еле слышно застонал, когда Рейген тронул его за плечо. Шёпот звучал над ухом: — Экубо… Экубо. Ну что ты?.. — Нежный смех. — Ну, мой самый довольный клиент… Давай… Рейген перевернул его с живота на спину и нависал сверху, улыбаясь и спрашивая: — Ты готов? Ты хочешь?.. Экубо снова собирался в границы, какие — не понимал, ему снова становилось тесно внутри, но ничего не жало — только распирало… Слабость стекалась и под давлением превращалась в рассыпчатый смех, и Экубо сам рассыпался, и снова — только Рейген удерживал его на постели и в самом себе. Рейген… Он — в теле, он — в мыслях, он — на губах, улыбке… — Рейген… — прошептал Экубо. И ощущал, что руки наконец-то окрепли… Одним рывком — ухватил, в поцелуй, повалил на одеяло рядом с собой. Глаза заливало светом, Экубо щурился, но не прекращал целовать, срываясь с губ на щёки, чувствовал на языке румянец — целовал румянец, чувствовал, как бойкие пальцы нащупывают красный кружок, — целовал пальцы, чувствовал, как золотые пряди щекочут нос, — целовал золото, своё золото, своего Рейгена. И каждый выдох обращался солнечной россыпью, они тонули в них, они не находили воздуха — они дышали смехом друг друга, и спутывали прикосновения и поцелуи на лицах. Кружки, полосы, обрывки ритмичных линий. Экубо сжимался у Рейгена в руках, стараясь найти как можно больше укрытия своей наготе. Он доверял обволакивающей теплоте ладоней, он подпускал её к себе, пытался удобнее уткнуть колени, чтобы и прильнуть плотнее, и быть открытее. Он был беззащитен, но не обезоружен. Он принял бы Рейгена пусть неумело, но гибко и безгранично… Но Рейген целовал его, и раз за разом перебирал красноту на его лице, и играл с границами, но не смазывал их, и подмигивал озорными искорками в глазах, будто говорил: «Всё хорошо. Мне уже хорошо...» И они держали друг друга в ладонях, скрепляя их ласковыми, улыбчивыми поцелуями. Экубо закрывал глаза. Чувствовал тяжесть головы у себя на плече. Слушал, как дыхание Рейгена успокаивается, становится размеренным, будто плеск ленивых волн в безветренный день. И Экубо почему-то хотелось отнести Рейгена к морю. Не сейчас, когда-нибудь… Когда-нибудь бродить с ним по городу, смотреть на людей, счастливых людей, которые наслаждаются своими жизнями и друг другом. И сам Рейген может делать что захочет, браться за что захочет и неизменно преуспевать, его неугомонные мысли и талантливые руки справятся с чем угодно. И по улицам будет разливаться его смех… Им почти не понадобилось усилий, чтобы забраться под сбившееся одеяло. Рейген снова положил голову к Экубо на плечо и гладил его кожу — и дыханием, и свободной ладонью, под одеялом, везде, пока силы не иссякли. Силой мысли Экубо заставил настольную лампу перегореть. Потом найдёт новую, а пока что… — Вот бы лежать вот так всегда… — прошептал Рейген и улыбался в голое плечо. — Никакой работы. Его слова ощущались как крохотные поцелуи и казались сейчас такими же сладкими. Экубо размышлял. Такое тихое, укрытое, маленькое счастье… тоже, наверное, было бы неплохо. А сейчас они оба устали. Рейген заснёт через пару минут, и Экубо… Экубо тоже попробует спать. И на этот раз он никуда не улизнёт; он чувствует, что теперь справится и всю ночь проведёт здесь, обнимая, лаская, наслаждаясь тёплой тяжестью человеческого покоя и безмятежности. Изредка Рейген просыпался, чтобы в полудрёме слегка сменить положение, а тело Экубо спасло беспробудно. Ему всё было удобно, всё правильно и точно как нужно… Но когда спящая голова Рейгена касалась его подбородка, Экубо чувствовал в ней глубокий отпечаток. При прямом контакте и в сонном спокойствии он был виден особенно хорошо… А Экубо, окутанный блаженным маревом и эхом собственных фантазий, даже не мог вспомнить, почему он там оказался… Зачем гипноз вообще был наложен? Кажется… чтобы сделать Рейгена счастливым. Но Рейген счастлив. Счастлив, потому что влюблён. Потому что нашёл дело своей жизни. Сегодня он столько раз улыбался Экубо… и каждый раз — из-за того, что видел перед собой своего возлюбленного партнёра. А если это так… гипнотический туман может только помешать. Он был неплохим стартовым толчком, безопасным фундаментом для всего, что Рейген выстроил самостоятельно, а теперь — это такая незначительная, устаревшая деталька, которая будет зудеть как надоедливый комар каждый шаг, каждый день их совместного будущего… Экубо решил. Импульс его пылкого намерения разбудил тело — Экубо пытался пошевелиться. Ему не нужно было даже готовиться: чтобы стряхнуть эту назойливую пылинку с сознания Рейгена, ему хватит одного движения. Так хотелось, чтобы момент освобождения был особенным… Экубо отодвинул золотые прядки и прижался губами к обнажившемуся лбу. Рейген почти не пошевелился, только слегка дрогнули уголки его губ. И это был прекрасный и искренний знак.