Самый счастливый человек на свете

В узком окошке под потолком было светло. Когда Экубо смотрел на него всего секунду назад, полоска ещё только подёрнулась тусклым серебристо-серым свечением… Секунда растянулась в чёрную пропасть, и пока Экубо перебирался через неё, утро успело разгореться и засиять. Он рассеянно тёр глаза, но сияние не уходило. Дышалось невероятно легко. Его тело выспалось… и сам он — тоже. Экубо сел на постели. Прохладный утренний воздух окатил голую кожу, и вместе с ним — воспоминания. Образы. Прикосновения. Горячие переплетения… Рейген. Экубо положил руку на пустую половину футона. Ещё чуть-чуть тёплая… Знакомое тепло. Родное тепло… Рейген только что был здесь, и его присутствием заполнялась комната, и Экубо чаще и глубже вздыхал и улыбался. Он вскочил с постели, наскоро всунулся в мантию. Подбежал к двери ванной, прислушался. Тихо. Постучал. Тихо… Экубо вылетел из комнаты, помчался по лестнице, дважды чуть не споткнувшись. На ходу приглаживал волосы, зная, что скоро их растреплют снова. Как он хотел, чтобы их растрепали снова… Рейгена не оказалось и в его комнате. Нужна ли ему теперь эта комната?.. Экубо бежал по ступенькам к двери в зал. Последние перепрыгнул — терпения уже не было… Подол мантии взметнулся, словно в самом бойком, в самом страстном танце. И Экубо увидел Рейгена. Золото, сверкающее в свете прожектора, острый профиль, открытый, бледный, точно вырезанный на тонкой пластине из перламутра. Экубо нашёл его в таком правильном, даже очевидном, но одновременно таком несуразном месте… и легко, ласково усмехнулся. — Так рано, а ты уже на сцене… — сказал он. Поднялся по маленькой боковой лесенке и увидел, на что Рейген смотрит так чутко и заворожённо. К большому засценному занавесу было прикреплено полотно размером с крупное полотенце: две чёрные галочки сверху, широко растянутая — внизу, простое улыбающееся лицо, и по бокам — изящно вьющиеся кудряшки зелёно-золотого плюща. Должно быть, Ариёси привёз образец последнего заказа и решил приятно удивить своего гуру с утра… Даже прожектора включил. И Экубо был приятно удивлён. Не лишён речи, как Рейген, но растительные изгибы поразительно точно легли на узор его воображения. Но как только Экубо решил рассказать, чьей заслугой было обновление декораций и откуда у него взялась эта идея, Рейген заговорил, не отрывая взгляда от полотна: — Что… я здесь делаю?.. Не совсем то, что от него ожидалось. Что за странную игру он выбрал… — Снова пытаешься захватить власть?.. — неуверенно спросил Экубо. Рейген ждал от него слишком быстрой и виртуозной импровизации, Рейген не дал им никакой передышки после вчерашней ночи, Рейген… Повернул голову к Экубо. Будто где-то глубоко в груди щёлкнул переключатель… Свет прожектора резко сменился, цвета перевернулись, черты лица Рейгена исказились — всего парой крошечных чёрточек, но внезапно он выглядел совсем другим человеком. Чужим… — Ты… — проговорил он и рывком отступил назад. — Это всё ты! Ты! Что ты со мной сделал?! Экубо видел отрывками… Сжавшиеся кулаки, серая, совсем не ласковая бледность, осколки молний в глазах… Нет, это не сценарий, не постановка, не иллюзия… — О чём ты говоришь?.. — вымолвил Экубо. Но уже знал ответ. Гипноз. Разница между сегодняшним Рейгеном и вчерашним — гипноз… И разделяющая их точка — тот маленький ночной поцелуй… — Я всё ещё в секте?! — воскликнул Рейген. — Я всё ещё в этой проклятой секте… А ты… мы… — Он вцепился руками рубашку и загородил грудь, глядя на Экубо так, будто тот целился в неё остриём копья. — Ох, чёрт… Нет… Нет, я бы никогда… То поцелуй заставил его думать… Нет. Слегка перетряхнул его мысли, но ничего не надломил. Взбаламутил — но это просто пыль, безвредная пыль. — Рейген, успокойся! Это… это просто лёгкий побочный эффект… — Что ты со мной сделал?! Рейген едва не шипел, едва не свивался, как готовая к броску змея. Его крик царапал уши. Но сейчас — главное не отдёргиваться, и не оборонятся, и не хитрить. Будет хуже. Экубо вздохнул и пытался говорить настолько ровно, насколько позволяло тревожно колотящееся сердце. — Это был гипноз, — сказал он. — Тебе было плохо — я сделал тебе легче, а потом всё просто само закрутилось… И я его снял. И сейчас тебе снова плохо, но это просто временно… Ничего страшного. Ты придёшь в себя. Рейген… — проговорил Экубо и попытался медленно, бережно протянуть к нему руку. В ответ — щелчок зубами. — Не трогай меня, — процедил Рейген, отступая. — Гипноз… Всё ясно. И что ты мне тут навнушал?! — Ничего! Я просто сделал легче… Экубо шагал по сцене из стороны в сторону. Шаг, шаг, не туда… В груди что-то непонятно тянуло, разрасталось, но уйти — никак. Всё впустую… Всё не так… Тот поцелуй… Экубо ошибся? Не снял — плеснул ещё больше? Нет… Рейген спал — нужно было разбудить? Наложить гипноз снова… Снять заново… Экубо остановился. Смотрел в серое искорёженное лицо. Нет… Поцелуй… Поцеловать снова, даже против воли — это как припарка на ушиб… Нет, нет… Мысли — как рассыпающиеся осколки витража… Экубо вовсе не должен был… Его силы ни при чём: таков Рейген без гипноза. Экубо сам всё испортил. Взгляд Рейгена снова заострялся, губы кривились, он вздрагивал, будто его заставляли проглотить что-то гадкое и склизкое. — А… всё это? — спросил он, указывая окостеневшими пальцами на грудь. — Мы ведь не могли на самом деле?.. Я бы ни за что… — Я ничего тебе не внушал! — вскрикнул Экубо. Он может бояться, может злиться, но это… это просто жестоко. И нечестно. Он это нарочно… Первый же к Экубо и полез, а теперь… — И всё, что случилось между нами, было по-настоящему, и ты… — Я не сплю с мужчинами, — отчеканил Рейген. — Это спорно, — фыркнул Экубо. Линии Рейгенова лица снова странно изогнулись и перепутались, и теперь они казались совсем не острыми, а удушающе плавными. Экубо никогда не видел у него такой улыбки. Не видел ни у кого из людей… — И правда, — усмехнулся Рейген. — Ты ведь не мужчина. Ты злой дух. Ещё отвратительнее… Мне гадко даже говорить об этом… Злой дух, который решил поиграть в бога. Ну ты и посмешище… Улыбка — маска… но не защитная, нет, ничего не скрывающая, а глумливая. Издевательская. И всё, что там под ней, отлично видно: ярость, отвращение, яд… И на месте этой улыбки теперь даже не представить обычную, нежную… кокетливо спрятанную за краем одеяла, под которым они лежат вдвоём, обнажённые… Это утро могло бы быть настолько… другим. Просто не таким. Оно могло бы происходить прямо сейчас… и Экубо совсем не понимал, почему оно не происходит. Он беспомощен… Играет в бога, как же. — И ты с радостью подыгрывал мне, — выплюнул он и стиснул зубы. Боль в груди не унималась. — Потому что ты меня заставил! — вскричал Рейген, раскидывая руки. — Ты обманул меня! Ты правда думаешь, что в здравом уме я сделал бы хоть что-то ради тебя? Что хоть кто-то, хоть один человек, сделал бы это? Ты жалкое, бредящее создание… — проворчал Рейген, шагая мимо Экубо к краю сцены. — Ты их используешь. Ты используешь их, себе на забаву… или чтобы подкормить своё раздутое эго. Я даже не знаю… И мне плевать. Ты использовал меня и ты использовал моё тело, — сказал он, ударив по доскам каблуком. — С меня хватит… Рейген присел и соскочил со сцены в холодный полумрак зала. Экубо стоял на сцене один. Не понимал… Их дуэт, их планы, их мечты о будущем, друг о друге… Всё шло так плавно, по безупречно гладкой прямой — и в один миг, одним неосторожным поцелуем просто разбилось. Траектория сломалась — и её уродливые обломки пронзали грудь. Их столько — не вытащить… Уродливо. Неправильно. — Ты не можешь просто взять и уйти, — крикнул Экубо в спину Рейгену. — Да неужели? — обернулся тот. Он знает, он знает, что слова его — чушь в большинстве своём, это сидит где-то глубоко в его измученном и глупом сердце, и он хитрый, паршивец, но знает… Просто кривится, чтобы его болью заразился и Экубо, вгоняет её глубже в рану, и не пускает к себе… Дурак. Его ещё можно спасти… — Ты делал это, потому что ты этого хотел! — воскликнул Экубо. — Ты всё мне рассказал о себе прошлом! Тебе это нужно… Тебе нужен я, и тебе нужно это дело, и тебе нужны все остальные. И всё это время ты осознавал, кто ты и чего хочешь. Прекрати врать себе! — Я вру себе?! — взметнулся Рейген. — Оглянись по сторонам! Одни картонные декорации… Ты никого не делаешь счастливее. Это жутко, это безумно, это насилие… Причём насилие глупейшее. Смех ради счастья… Что это вообще такое? Как ты до этого додумался? Не мог что ли своей злодуховной силой собрать армию, завоевать чего-нибудь, внушить уважение — это хотя бы было честно… — Он мотнул головой и досадливо пробормотал: — Зачем я подаю тебе идеи… Глубже, глубже, ещё глубже — Экубо в грудь. Окровавленные осколки скрежетали. Если закрыть глаза — чувствуется запах крови. Если зажмуриться… пальцы — в голову, сжимать, ерошить волосы. Выжать, выдавить оттуда… Уже ничего не отменить. А Экубо так и прижимается губами к тёплому лбу. Знак любви. Рейген что-то разглядел вчера, в глубине, — и знал, как туда добраться. Вонзиться… Экубо стискивал зубы. Хватит. Заткнуться. Не давать больше… Ему этого нельзя. Но грудь раздирало. Горло — тоже. — Я никому не хотел причинять вреда! — закричал Экубо. — Я не хотел ещё больше боли! — И смотрел с края сцены вниз. — Всё, о чём я мечтал, с самых первых дней — это принести людям счастье. Заставить вас испытать эту короткую яркую вспышку в ваши несколько мгновений между рождением и смертью… Я смотрел на вас, как на звёзды… столетиями. И выживал! Ты вообще представляешь, каков мир на самом деле? Ты знаешь, что это такое — жить в нём десятилетиями, столетиями?! Жить в непрощающей вселенной, где нет ничего, кроме боли! Драться за кусочек пожирнее, только чтобы на следующий день тебя заметили и сожрали тоже, грызть друг другу глотки, потому что никто иного и не знает! И они все — одно и то же, и пока жрёшь их плоть, сам становишься таким же, чувствуешь, что в голове не остаётся ничего, кроме чистой ненависти! И будешь нападать… нападать на любую силу только из ненависти, боли и страха! В зале уже почему-то не темно. Странно зелено. И Рейген, испуганный, пронизанный ужасом, пытается отшатнуться, но уже не способен. Он сжимается перед Экубо в крошечный беззащитный клубок. Он может только слушать. А Экубо вздыхает. — Я устал… Я устал жить в постоянной боли… Я никому, ни единой душе этого не пожелаю. И я изменю этот мир. Я в это верю! Ты в это веришь! Всё человечество в это поверит, вот увидишь! И снова было темно. Рейгену потребовалось всего несколько секунд, чтобы успокоить дыхание, расправить плечи и нацепить на лицо скучающую маску. — Человечество не настолько тупо, — сказал он. — Тебя просто снова сожрут. Остановись, пока не поздно. И прежде, чем он успел развернуться, Экубо взмыл в воздух и спрыгнул со сцены. Подол мантии взметнулся. Рейген снова попятился. — А, ты считаешь, раз ты умный, значит, все умные, — усмехнулся Экубо. — Но знаешь, что с тобой такое? Знаешь, что с тобой произошло? Я просто снял с тебя все тормоза. И без них ты оказался вот таким, — шагал он вперёд, указывая на Рейгена, на настоящего Рейгена, который уставал прятаться. — Можешь это отрицать, можешь хоть вывернуть себя наизнанку, но глубоко внутри ты всегда будешь знать, что тебе нужна помощь. И это будет впиваться в тебя всю жизнь, пока ты медленно не сойдёшь с ума. Видишь? Не я это с тобой делаю. Ты сам. — Но я не просил этого, — выдохнул Рейген. — Я не давал тебе позволения лезть мне в мозги и исправлять их! И мне не нужна твоя помощь! Мне ничья помощь не нужна… У меня был сложный день… Пара сложных дней. И что с того? Я в порядке. И я буду в порядке без тебя. И чтобы нагляднее это показать, уйду прямо сейчас. Беспомощный… вот каким он был на самом деле. Все слова отгремели, маски спали, и Экубо видел только его, только своего Рейгена, а в пустоте бессилия звенело эхо образов. Поцелуй… Острый лязг осколков… Змеиное шипение… Всё могло бы быть по-другому. — Но ты был таким счастливым… — в отчаянии промолвил Экубо. Рейген застыл на месте. — Ты был в порядке, Рейген. Когда говорил с людьми. Когда выступал перед ними на сцене, и они обожали тебя. Когда… ты позволял себе любить и быть любимым. Я не принуждал тебя ни к чему из этого. И всё же… Это был ты. Прости… что не сказал тебе про гипноз. Это было неправильно и нечестно. Но… Экубо осёкся. Едва не пропустил, как чёрточки на лице Рейгена сдвинулись, и оно уже не было ни кривым, ни ожесточённым. Он стоял, опустив голову, растерянный, бледный, как полотно, на котором свет прожектора рисовал прозрачные образы. Он ведь всё помнил… Его губы вздрагивали от неровного дыхания, в котором почти сплеталось, почти слышимое… Рейген поднял голову и горькими глазами вонзился в Экубо. Прошептал: — Как ты мог… вот так обойтись со мной?.. И в следующую секунду отвернулся. Экубо смотрел ему в спину. Всего несколько секунд… он больше никогда его не увидит. Несколько секунд… так долго. Идёт через весь зал, но идёт так медленно: ждёт, что Экубо скажет ещё что-нибудь? Рука дёрнулась. В горле натянулась и лопнула струна голоса. Экубо сжимал кулаки. Есть ещё что-то… Можно ещё что-то… Но он не понимал. Не мог нащупать. Не мог даже осознать — почему это происходит? Почему Рейген вот так запросто уходит? И его не будет на сцене. Его не будет вечером. Его не будет завтра… И самого завтра — тоже. Экубо столкнулся с необозримой, давящей, запутанной пустотой. И он пытался спрятаться от неё… Кидался то к одному, то к другому — к безопасному… Объятия… Нет. Игра и танец… Нет. Вместе в постели… Нет!.. Он кидался на них, хватался и обжигался, обжигался, обжигался, пока кожа не начала пузыриться на ладонях. Экубо проиграл. Экубо потерялся… Хлопнула дверь зала.

***

Позолоченная зелень. Локоны плюща. Въелись в полотно так прочно, что теперь их не выдрать… А Экубо просто хочет свободно дышать и нести счастье в мир. Он стоит на сцене. По его спине стучат полторы сотни взглядов. И капают на пол: кажется, даже доски дрожат… А Экубо должен повернуться. Повернуться — к толпе. Повернуться — без маски. Повернуться — нельзя… Губы наполнены ядом. Губы свело — не улыбнуться. И он пятится, пытаясь вырваться из ползучих оков плюща. Он пятится… пока пятки не задевают грань. Он падает. Цепляется за трепещущий воздух. Держится одной лишь волей сознания. Он должен… он должен закончить представление. Он не касается пола. Сердце захлёбывается и замирает, когда с тихим восторженным всплеском толпа прерывает падение. Десятки рук… упругие, тягучие, влажные, упираются Экубо в спину, гладят затылок, обволакивают плечи и лодыжки. Он качается на волнах. Тело — как сгусток дрожи, перетянутый клочок бумаги, готовый в любую секунду разорваться. Но оно остаётся целым, пронизанное одной мыслью, желанием, твёрдым и болезненным, как штырь, вшитый в грудь. Экубо должен закончить представление. Руки текут под ним… Мнут его, давят, размягчают. В каждом толчке — капля обожания. Каждая ладонь, что держит его, стремится столкнуться с другой и слиться в хлопке, рождая ливень аплодисментов. Ливень… звон капель сливается в оглушительный грохот, в котором Экубо не слышит ни смеха, ни музыки, ни даже своего дыхания. Воздух неожиданно разглаживается, напряжение в нём скорбно всхлипывает и обращается водой. И вода хлещет, неумолимая, абсолютная, и Экубо расслабляется. Теперь он — лёгкий, текучий и пластичный. Его так просто нести… Его так просто обожать, потому что он сам — абсолютен. И ему так спокойно… Он закончит представление. Он открывает глаза, и декорации, фонари, веера, мечи, полотна, маски плывут над ним в причудливой неторопливой гармонии. Экубо улыбается, хотя ему хочется плакать. Он потерял кого-то. Ворочает головой, но давящая боль не уходит. Он думал о ком-то… Запрокидывается, но ладони не помогают и не исцеляют. Он так и не смог сказать… И потерял кого-то. Тогда, под многими тоннами воды, он тоже кого-то потерял. Но течение вдруг прекращается. Его бережно опускают на пол, и он стоит посреди широкого, безупречного круга. Кланяется… Первая дождевая капля падает звонко в тишине, и остальные, скользящей цепочкой — за ней. Ливень шумит и плещется. Неужели… наконец-то… Представление завершено. И зал аплодирует. Но губы Экубо снова сводит судорога. Он резко разгибается. В голове легчает, но кругом так тускло, темно… И он кружится, взметая мантию, прячась за веером брызг, за гребнем волны, которая прокатывается по залу. И улыбки озаряют круг, колеблются и серебрятся пузырьками воздуха в водной толще. Тихо, глухо, светло… Вода пронизана солнечными лучами и прогрета от поверхности до дна. Несколько мгновений Экубо ощущает, что твёрдо стоит ногами на земле. Он достиг совершенного покоя… Но в следующую секунду — он падает. Бесконечно падает, и в то же время — застыл: глубина держит его чёрными ладонями и сжимает, сдавливает, пока рёбра не ломаются, вскрывая грудь, чтобы он видел и чувствовал: там, внутри, пусто, оттуда что-то забрали. Значит, нечего отдать… нечем заполнить, кроме как стылыми, неподвижными чернилами и немым воплем. Экубо — тонкий белёсый контур, хаос линий на ладонях многотонной глубины. А его лицо обволакивает и облепляет чернота. Её не отодрать от кожи, это не простая маска. И никто не видит… Только пузырьки вьются вокруг. Танцуют под неясный ритм сердцебиения и становятся в длинные ряды; хороводы фигур, гибкие образы в текучих золотых тканях и одинаковых масках. Руки взмывают в жидкий воздух… Ладони, ладони, ладони поверх ладоней, ложатся, изгибаются, хлопают и лепят реальность под свои танцующие формы. Изгиб, ниже, волна, выше — они кланяются, и в праздничные гирлянды свиваются их галочные улыбки и лёгким плащом ложатся Экубо на плечи. Он стоит перед толпой, которая расступается, открывая ему длинный коридор. Он шагает по нему, и руки указывают ему путь, жесты сплетаются в волнообразные линии, а гирлянды расцветают ровным золотистым светом. Экубо шагает — застывшая улыбка на устах — звонкий смех каблуков — несёт на ладонях и проливает нежные шелка человеческой радости — до самой сцены. Замедляет шаг. Высоко… Люди склоняются перед ним, роняя головы, протягивая руки. Колебание. Шаг назад… Но там — стена ладоней. И его поднимают, покачивая на волнах безусловного признания, пихают в спину, пока он не становится на сцену. Экубо стоит на сцене. На долю секунды оборачивается: толпа сомкнулась и расправилась умиротворённой гладью, все невредимы. Ему в спину упираются полторы сотни восторженных взглядов, а он смотрит на кучерявое полотно, глаза в глаза. И стискивает зубы. В нём вскипает злость. Губы кривятся… Его улыбка — оскал. Он не отступится. Он дойдёт до конца, никто не смог остановить его в прошлый раз — не сможет и теперь! У него есть его люди… И он поворачивается к ним и простирает руки. И улыбается, сгорая в свете прожектора.

***

— Господин Экубо… Мягкий голос вытянул его на поверхность, к тусклому тёплому свету, к разрозненным человеческим разговорам. Экубо сидел на краю сцены. Последователи весело переговаривались и неторопливо отходили к дверям после завершённого собрания — но не все они. — Рёки? Она стояла перед сценой, застенчиво смотрела снизу вверх и мяла в руках маску. — Я хотела поговорить с вами… насчёт… — Новые маски? Спроси у Пацанёнка, он был в восторге от этой идеи — теперь он за них отвечает. Ответ его, конечно, был невразольратынимный. Экубо по-прежнему служил для Пацанёнка переводчиком. — Нет… Я не знаю, как об этом сказать… — неловко усмехнулась Рёки. — Нервничаешь перед завтрашним днём? Она была одной из тех, кто в первых рядах рвался на благотворительную акцию — но это вовсе не означало, что её не трясло перед неизвестностью и новизной. Экубо готов был предложить лёгкое успокоительное... однако Рёки покачала головой. — Нет… Я хотела спросить: куда пойдут деньги, которые мы заработаем? Экубо не сразу вспомнил ответ на поставленный вопрос. — Мы решили пока что переправлять их в благотворительную организацию, с которой у нас договор. Отыскать на полу затасканную по карманам визитку, связаться с организацией — в этом не оказалось ничего сложного. Пустяки. — Но… мы не можем оставить чуть-чуть себе? — спросила Рёки, улыбаясь тонко и жалобно. — Для чего?.. Она собиралась с силами и так усердно мяла в пальцах маску, что даже слегка порозовела. — Ариёси, — наконец выговорила Рёки. — Я знаю, что у нас всё держится на его фонде... — С горькой улыбкой покачала головой, глядя на Экубо. — Но я думаю, что он слишком добр. Мы не можем всегда полагаться на него и пользоваться его добротой… Что-то кольнуло у Экубо в груди. Полагаться на кого-то — в сущности своей опрометчивая идея... Но Ариёси совершенно безвреден. Добр. Слишком добр, как Рёки и сказала... Он был предан своему гуру и своим товарищам с самых первых дней. Он ни разу не дал усомниться в себе... — Он очень богат, — сказал Экубо ровным голосом. — И он делает всё ради блага товарищества, ради нашего общего блага… Он был тем, кто обзванивал их новых соратников. Он взял на себя все договора и все внешние связи. По-настоящему отдался этому грандиозному проекту, этой великой идее, простой на поверхности и запутанной в своём глубинном устройстве. Может… даже понимал, что на его гуру лёг огромный труд и ещё одни руки, уши, голова не будут лишними. И за это он получал чуть большую порцию гипноза, чем остальные: в этом нет ничего неправильного, пока он верит и молча исполняет свою роль. Наладить контакты и формальную сторону вопроса — лишь полдела. Соответствующе организовать последователей оказалось чуть сложнее. Они запутались. Они ведь так надеялись… Так крепко схватились за эту странную фразу, «Специальная смехотворительность города Специй» — и теперь это их публичный слоган. Они повторяют его, как заклинание, будто это что-то исправит, и цепляются за него, заблудшие, брошенные… Они просто хотели веселья и любви... Да как вообще можно было?! — Ну… а когда его деньги кончатся… что тогда будет? — пролепетала Рёки. — Настанет новый прекрасный мир! — воскликнул Экубо и хлопнул ладонями по сцене. Он соскочил на пол, поближе к Рёки, которая застыла в трепетном ожидании. Всё обретало смысл... Ну конечно. Экубо понимал, что тревожит её сердце, и знал лекарство, и от лёгкости в мыслях мимолётно усмехнулся, ласково склоняя голову к плечу. — Все будут счастливы, — возвестил он. — Ты… думаешь, что я брошу Ариёси, если у него кончатся деньги? Нет, Рёки, нет… Мы никогда его не бросим. Мы поддержим его, — уверял её Экубо. Он склонялся вперёд — она не шевелилась, зачарованная. — И в новом мире… у тебя будет всё, чтобы быть счастливой. У каждого будет… Лицо Рёки, секунду назад — потерянное и встревоженное, посветлело и расслабилось. Возможно, на него просто брызнуло гипнотическими каплями — Экубо не успел заметить. Но какая разница? Рёки верная, она внемлет ему и готова проживать эту мечту вместе с ним, раз за разом, до того дня, когда им удастся окунуться в неё раз и навсегда. Голову Рёки украшает золотой венок из прожекторных отсветов, её щёки цветут розовым — и это тот цвет, который ей по-настоящему к лицу. — Иди домой, — улыбнулся Экубо. — Отдохни перед большим днём. Мы справимся. Он справится со своей ролью, всё знать, понимать, направлять, а они — со своей... В конце концов, они — люди. — Спасибо вам, господин Экубо… — прошептала Рёки.

***

— ...И всего мы собрали более пятнадцати тысяч иен! Со сцены, во весь голос, во взволнованную толпу, ко всплескам аплодисментов и водоворотам свиста. Успокоить их — одним полувзмахом руки. — Но главное — мы показали себя во всей красе. О нас знают! Нас любят. Наши ряды пополняются... Так громко... После успеха на акции к последователям прибавилось всего пятеро новичков, но зал ликовал так громко, так восторженно, будто толпа удвоилась. Утроилась... Колыхалась под ладонями Экубо. Он чувствовал, как связи товарищества разрастаются драгоценными прожилками в её живом монолите. Цветные, многогранные, растекаются тысячами тонких прозрачных корней и схватывают товарищество ещё крепче. И в зале становится светлее... Новоприбывших обнимает всепокрывающее воодушевление, и они растворяются в нём, как крупицы сахара в нагретой воде. Экубо ощущает эту сладость на языке, и захлёбывается, и возносится, и ощущает себя всесильным — не может не подчиняться биению экстаза в теле... Не может не выплёскивать гипнотические волны с каждым движением, каждым мановением рукава. Но сегодня у них не один источник. То, что отзывается у Экубо в груди, — внешние волнения. Его последователи тоже лучатся счастьем. Гипнотизируют друг друга. И на двойном фундаменте — силы Экубо и человеческих связей — будет возведено будущее, и этим комбинированным счастьем весь мир окажется связан, преобразован в единый тонкий узор, который Экубо нарисует собственными пальцами, словно на хрустале чистой воды... И его превознесут как нового бога. — Это был важный первый шаг, и мы не остановимся на достигнутом, — заявил он. — Следующую неделю мы будем помогать этому городу! Чем сможем! Мы поделимся своей заботой — будем очищать улицы, высаживать цветы, передавать вещи нуждающимся... Всё, чтобы их видели — видели, как им хорошо и весело вместе. Прошедшая акция была успешной, потому что каждый нашёл в ней радость, каждый блеснул по-своему: на своей площадке они просто занимались любимыми делами, кто что умеет — вязание, шитьё, садоводство, готовка, коллекционирование, живая музыка... Погода была мягкая и солнечная, и прохожие останавливались — улыбались, покупали рукоделие, обменивались вещами, присоединялись, оставались навсегда. Всего лишь один грубиян подошёл к ним — а его, кажется, даже не заметили. Веселье слишком ярко звенело в воздухе... А главное — Экубо был прав. С самого начала — прав. Его будущее сшивается воедино прямо на глазах, оно возможно, оно единственно: человечество ждёт счастье и только счастье. Если Экубо просто будет продолжать, всё станет так замечательно... Зал ликовал. С высоты сцены, из-за света прожекторов, за звенящей закипающей мутью толпа действительно выглядела монолитной — и вдруг раскололась. Даже сквозь занавесь переливающегося хохота Экубо увидел, что в воздух поднялись чьи-то кроссовки, и рассмеялся. Как-то легкомысленно и неупорядоченно, однако ему было уже плевать. Сегодня — праздник, можно расслабиться и дать энергии захлестнуть себя. Пацанёнок так ей переполнился, что буквально перевернулся с ног на голову и стоял на руках. Недолго… он покачнулся и начал падать, но товарищи тут же его подхватили. Держали за ноги и смеялись. Там, где толпа расщепилась, были видны отдельные её частички. Двое из них так и не желали разделяться… Ариёси и Рёки обнимали друг друга, качали на руках и осыпали самозабвенным смехом. Он оберегал её, она держала его — так надёжно и крепко, что энергия рядом с ними закручивалась, как тугой жгут, и у Экубо щемило в груди. Перед такой прочной связью, должно быть, все преграды рухнут в одночасье, и будущее настанет совсем скоро. Экубо был прав. И он внезапно чувствовал слабость и лёгкость, и хотелось упасть — но кто бы его держал… И он мог только ловить крошки целительного тепла, которое зарождалось в чужих объятиях.

***

Как только Экубо шагнул через порог комнаты, Ариёси поднял глаза от письменного стола, широко улыбнулся и бойко заговорил: — Вы насчёт нового зала? Я уже связался с агентами, всё под контролем, мы больше не будем вас беспокоить, господин Экубо. Не волнуйтесь. Он с таким убеждением произносил «не будем вас беспокоить»... даже будто бы с удовольствием. Улыбка Экубо дрогнула. Он бы вовсе не возражал, если бы его беспокоили по таким вопросам. И так увлёкся этой мыслью, что не сразу вспомнил, зачем на самом деле пришёл. — Нет, я… хотел уточнить, всё ли хорошо с установкой сцены для завтрашнего выступления. В конце концов, сцена была ключевым элементом «большой презентации», как кто-то из последователей окрестил предстоящее мероприятие. Это казалось достаточно правильным. Они заявили о себе, они мелькали по городу то тут, то там, при случае декларируя свой слоган, и теперь настало время презентовать себя как следует. И про сцену упомянули только вскользь. И поэтому Экубо стоял сейчас в кабинете Ариёси. — Сцена… — пробормотал Ариёси и сверился с бумагами, лежащими на столе. — Да, её поставят завтра утром, а мы займёмся декорациями, все вместе. Я клянусь, всё будет готово, когда вы придёте, господин Экубо. — Чудесно. Всё как и запланировано... Они — поставят, декорируют, он — придёт. Экубо кивнул, но Ариёси, вместо того, чтобы растянуть улыбку ещё шире, опустил уголки губ, делая её почти невидимой. — И ещё... я бы хотел попросить вас кое о чём. Если вы позволите... — Конечно. Проси о чём хочешь. Ариёси качнул головой, дёрнул плечом, будто пытался расправить неудобную складку на пиджаке. — Я знаю, что предстоящее выступление будет громким, — сказал он. — Вы планируете поставить несколько человек на сцену, и это хорошо, это хороший ход... Но не могли бы вы сделать так, чтобы среди них не было Рёки? На всякий случай... Пусть в этот раз она побудет вдали от внимания. Она уже потрясающе показала себя на всех акциях... Пусть немного постоит в стороне. — Но почему? Ариёси держал улыбку напряжённой. — Просто так, — сказал он наконец. — Я считаю, что так будет лучше. Вы, господин Экубо, обязательно со всем справитесь. Но Рёки... пусть побудет в стороне. — Хорошо. Так и сделаем. — Благодарю вас, господин Экубо. К завтрашнему дню всё почти готово… Я отправлю последние письма, и как только получу положительный ответ — наш успех будет закреплён и запечатан! Ему, кажется, доставляет удовольствие проводить время с финансовыми вопросами и ворохом бумаг в обнимку. Сегодняшняя улыбка — полностью его собственная. В последние дни странными, запутанными, неведомыми путями к Экубо изредка приходили мысли: не стоит ли и Ариёси, и Рёки, и всем прочим просто заниматься тем делом, которое приносит им удовольствие. Но если позволить им, если ничем их не скреплять, они рассыплются как пригоршня шариков из цветного стекла. А ведь так хорошо, когда они собираются все вместе… И каждого из них привела в это место своя глубоко вонзившаяся в сердце причина, будь то отвратительная семья, кризис на работе или потеря любимой супруги. И ничто не излечивает лучше, чем вера во что-то большее, высшее, придающее миру новый смысл и оттенки… — Если я понадоблюсь, обязательно зовите, — улыбнулся Экубо. Пауза после этих слов тянулась чуть дольше, чем казалось необходимым. Ариёси кивнул ему, распрощался — обрезал нить их разговора, и у Экубо не оставалось причин дальше находиться в комнате. И всё же, когда он отворачивался к двери, когда делал шаг, подошвы его ботинок так нехотя отрывались от пола, будто были приклеены. Экубо почти нравилась здешняя тесная, строгая и немного траурная обстановка — и он мог бы даже что-нибудь к ней добавить, своё, но подходящее, и снова завязать обрезанную ниточку. То, что теснилось у него в груди, он мог бы оставить здесь, и Ариёси сберёг бы это в скорбной строгости своего кабинета — своей священной земли. Экубо знал, о чём ещё они могли бы поговорить. Отчего-то ему казалось, что теперь он намного лучше понимает, почему Ариёси едва не шагнул под колёса поезда два месяца назад. И мысленно Экубо лелеял тот миг, когда первые последователи оттащили его от края платформы.

***

Экубо держал в руках выпуклую пластиковую маску. Почти единогласно ответственные последователи решили, что такая модель проще и открытее классического капюшона и создаст более приветливый образ для заинтересованных. А полноохватывающие почётные маски достанутся тем, кто решит принять объятия счастливого товарищества. И Экубо смотрел в хитро улыбающееся лицо... Эти маски правда настолько замечательные?.. Всем нравятся... Хотя это всего лишь белый кусочек пластика с двумя красными пятнами. Однако он захватывал внимание ещё до того, как затеялась благотворительность. Внимание далеко не самого глупого ума... Он нашёл в этой безделушке что-то привлекательное. Теперь все ему вторили. — Господин Экубо, вы идётьдоаврлпрте?.. — окликнули Экубо. В просторном светлом холле остались только он и Пацанёнок. Остальные ушли к месту проведения их «большой презентации». За стеклянной стеной первого этажа никого не было видно: Экубо даже не заметил, когда они исчезли. Но они и не должны были его ждать. Таков был договор: началом церемонии руководит Ариёси, а Экубо приходит отдельно, возвышенный и запоминающийся. — Иду, — сказал он и сунул маску Пацанёнку в руки. И когда тот довольно кивнул и собирался уходить, окликнул его: — Эй, слушай... Почему тебе нравится эта маска? — Любдправлю, когда волосы свободеваыроные! — потоптался на месте Пацанёнок. — А ещё она напомкрвислаувсминает вас. И господину Рейгену она нравмлврувмилась… Экубо поджал губы. — Я знаю. Ни один из них не шелохнулся. На улице, за прозрачной стеной, светило солнце; золотились проволочные ветки деревьев; таял зимний воздух; целый мир золота и света — за стеклянной витриной широких окон. И из пыльной тени холла, накосо рассечённой солнечными лучами, казалось, что он уже стал идеальным. Незачем к нему прикасаться… В располосанной тенью и светом тишине Пацанёнок заговорил — неожиданно отчётливо и чутко. Он спросил: — Вы хотите идти? Конечно же, Экубо хотел… Его ждала ещё одна сцена, перед которой не море — океан, над которой вместо прожекторов сияет солнце. Сцена, за сценой, за сценой… Их будет всё больше и больше. И Экубо будет взбираться на них, как по ступенькам… Но пока что между ним и торжественным восхождением — пятнадцать минут обычной пешей ходьбы. Перед тем, как он займёт своё место на сцене, а Пацанёнок — в рядах приветливых масок… — А ты хочешь идти? — спросил Экубо. Ни один их них не улыбался. Поэтому Пацанёнок шевелил губами так медленно и аккуратно и говорил очень тихо. — Нет… Не очень-то. Но я пойду. — Тебе не нравится то, что мы задумали? — удивился Экубо. — Не нравится. Но ради вас я сделаю что угодно… Он опустил взгляд на маску, которую сжимал в руках. Сжимал сильно… и пластик казался беспомощно хрупким. И впервые Экубо заметил, что на самом деле Пацанёнок не менее, чем на полголовы, выше своего гуру. В этот момент в пустом светлом холле никакие пляски не скрывали его рост. Он не дёргался, не кувыркался, не гнулся и не кланялся, не падал на землю от хохота, чтобы потом смотреть снизу вверх искрящимися преданными глазами. Но он признался… сделает что угодно. Отдаст что угодно. Экубо чуть не пошатнулся. Это… новые маски? Новые маски изворачивали мысли последователей под таким углом? Но гипноз в них ещё слабее обычного… Быть не может… Просто он… он был одним из первых? В этом дело?.. Он… Пацанёнок шагнул к дверям. Солнце отчеркнуло золотом его потрёпанные кеды и коротковатые спортивные штаны. Они… совсем как у школьника. — Погоди… — вскинул руку Экубо. Пацанёнок повиновался. — А ты не помнишь… кто привёл тебя к нам? Он повернулся спиной к дверям и растерянно склонил голову к плечу. Не отводя взгляд от Экубо, сделал медленный шаг назад. Ещё один шаг… Свет плескался о его щиколотки, потом бёдра, талию… но до лица так и не дотянулся. — Никто, — тихо ответил Пацанёнок. — Я сам пришёл. Я просто знал… что тут будет хорошо. Я это чувствую. Я всегда это чувсвовоствтвовал… А внешний мир… он приносит мне боль. То, что люди делают… приносит мне боль, потому что я чувствую… Всю жизнь. И я пришёл сюда. — Он посмотрел в сторону, сквозь стекло стены. — И теперь мне надо обратно… Но я буду стоять с вами рядом, и это будет не страшно. И всё стало ясно, когда он закончил говорить. Почему он поселился в одной из комнат за залом. Его дом был для него как тюремная камера… Почему никто, кроме Экубо, не понимал его. Они говорили на схожих наречиях человеческих чувств… Получается, и Пацанёнок нашёл здесь своё счастье и спасение. Экубо успел увидеть, как блеснула его улыбка, прежде чем он нацепил на неё маску. Куда более тусклую, если приглядеться… И Пацанёнок нырнул в солнечное сияние. И он бежал в свой идеальный мир… И Экубо почти успел его одёрнуть. В последний момент спрятал руку и прикусил язык. Глупо это и без толку. Пускай бежит… Так надо. Всё равно эти пятнадцать минут они не смогли бы идти рядом. Между ним и сценой — вакуум безупречной зимней тишины и теплеющего воздуха. Скрытая за стеклом полоса глянцевых улиц и озолочённых деревьев. И в этом совершенном мире у Экубо, как и у Пацанёнка, есть единственное место. Он пойдёт к сцене один.