50 first kisses

Утро Чонгука омрачено каким-то смутным беспокойством. Внутри бродят отголоски сна, но вместо картинок, как это бывает, Чонгук помнит только фрагменты собственных ощущений: светлого чистого спокойствия и — на контрасте — ослепительно яркого ужаса. И ливень за окном настроению не помогает — не погуляешь и не проветришь голову, когда даже Бам смотрит в сторону улицы с неохотой и явным осуждением. А Юнги в ответ на «доброе утро» извиняется, что освободится лишь к вечеру. [10:38] может, заедешь ко мне на ужин? постараюсь вспомнить, умею ли я готовить Юнги какое-то время не отвечает, и Чонгуку становится еще тоскливее. Он знает, что не должен перекладывать на других свою потерянность и ожидания. Не должен принимать желаемое за действительное — Юнги может оказаться не его человеком вовсе, а новым знакомым, который оказался в достаточной мере чутким к особенности Чонгука. Это пугает. Потому что означало бы, что Чонгук увлекся кем-то другим вместо того, кто где-то там ждет, чтобы его вспомнили. Но если рассуждать таким образом, то Чонгук обрекает себя на вечные сомнения и поиски чего-то, чего он не знает сам.

[11:02] окей

пиши адрес

И разве эта огромная, расцветающая в груди нежность не должна быть знаком того, что Чонгук на верном пути? Потому что у Чонгука нет никаких других ориентиров, кроме собственных чувств, когда разум бесполезен и только привносит сумятицы в отсутствии точных фактических данных. Юнги приезжает взъерошенным от дождя и заметно уставшим, что задевает Чонгука — мимолетно, но неприятно — чувством вины. Хотя это чувство быстро отходит в сторону и оторопело глохнет от того, с каким странно знакомым стуком кошачий хён роняет телефон с ключами от машины на подставку в коридоре. Чонгука прошивает неожиданной мыслью — его квартира слишком большая для одного человека: двуспальная кровать с двумя тумбочками, просторный стол на кухне, огромный шкаф, в котором его вещам более чем свободно. Чонгук впивается глазами в Юнги, который от неожиданности моргает, и вместе с тем пытается успокоить разогнавшееся сердце. — Все хорошо? — спрашивает Юнги. Чонгук не знает, что ответить. Каждый день он видит Юнги заново — темные, подвивающиеся сейчас на концах волосы, внимательный прищур, трогательный бантик губ — и каждый день находит его очаровательным. Разве это не похоже на влюбленность? Как какое-то сверхъестественное предназначение. Разве это не может быть самой настоящей правдой? — Я… хочу сфотографировать тебя, хён. Чтобы… помнить. Это странно, да? Лицо Юнги на мгновение идет рябью, но затем он по-простому кивает, отводя взгляд, пока снимает ботинки: — Ты можешь, если хочешь. Это не… странно. — Я как будто все время говорю что-то не то, — шепчет Чонгук. У него сегодня целый день сердце не на месте, и он не хочет заражать этим Юнги, но у Чонгука нет иного выбора, потому что собрать себя в кучу никак не получается. Однако рядом с Юнги этот свистящий звук в бреши его реальности немного затихает и становится почти терпимым, почти. И все еще отдающимся гулом в костях уже совсем по другому поводу. Привязанности. — Не говори так, — произносит Юнги. — Ты не виноват в том, что с тобой произошло. Мой выбор — быть здесь, значит, меня все устраивает, разве не так? — Я не хочу ранить тебя. Ты много значишь для меня, даже если… Чонгук запинается. Потому что «даже если мы знакомы недавно»… Тут определенно есть простор для промаха во времени. — Без «даже», — заканчивает он. — Это факт. Я ждал тебя весь день, и я полон решимости закормить тебя насмерть. — По крайней мере, я умру сытым, — хмыкает Юнги. — А можно еще сухую футболку? Кажется, моя ветровка больше не непромокаемая… Под конец их встречи — Чонгук по-детски не хочет расставаться, но у кошачьего хёна утренняя встреча, к которой нужно готовиться — Юнги дарит ему на ключи хмурого кота. — Какой… милый, — воркует Чонгук, пусть и слегка неуверенно. Кот ему, без сомнения, нравится, он правда милый, на все тысячу процентов и немного еще. Просто признаваться в этом прямо глядящему Юнги сложно, как если бы ответ мог оказаться неправильным и будто у Чонгука нет права на ошибку. — Да брось, — пытается его остановить Юнги, но… — Нет, он как ты, — добавляет Чонгук. — Мне нравится. Юнги выглядит так, словно Чонгук ударил его и приказал идти вон и нахер. Это внезапной тяжелой болью отзывается в самом Чонгуке, и он, не думая, тянет Юнги к себе, чтобы прижать к груди, и выдыхает в щеку совсем не то, что намеревался. Какие, к черту, извинения, в чем? — Ты такой теплый, хён. Откуда ты знал, что мне нравятся котики? — Ты выглядишь, как кто-то, кто любит всё милое… — тихо произносит Юнги. Судя по деревянным плечам, хоть и покорным сейчас, ему неловко или он по какой-то другой причине не дает себе расслабиться. По крайней мере, Чонгук не чувствует в этой скованности желания оттолкнуть или нежелания обниматься. И Чонгук пользуется этой теплотой и покорностью, чтобы вдруг обнаружить в себе ошеломительное умиротворение от их близости. — Не всё. Далеко не всё, — роняет Чонгук в задумчивости, ловит взгляд вскинувшего голову Юнги с замешательством и… надеждой? И подается вперед, целуя его. Черт, как же долго (но сколько?) он хотел этого, скучал (миллионы лет?) и ждал (скорей бы, ну наконец-то). — Что ты делаешь? — шепчет Юнги, впиваясь пальцами Чонгуку в плечи, а в его руках ощущаясь так, словно был там, сколько Чонгук себя помнит. — Что хотел, — на автомате признается Чонгук, — и хочу. И ты тоже хочешь. Хён… Он прижимает Юнги поперек спины к себе так крепко, что им нечем дышать. А Юнги вдруг обнимает его в ответ за шею, словно собирается еще придушить для верности, по крайней мере с той же неотвратимой силой — задыхаться, так вместе. Хотя его слова в отличие от действий бережные и хрупкие: — Я хочу этого больше всего на свете, малыш. — Это кто еще тут из нас малыш, — шепчет Чонгук, находя самым уютным местом на земле уткнуться носом в бьющийся на его виске пульс. Чонгуку сейчас нужен небольшой тайм-аут — пережить очередной приступ невралгии: кажется, что его ребра от распирающего изнутри бесконтрольного чего-то пытаются раскрыться наружу в мир, легкие судорожно качают воздух, пытаясь насытиться знакомым запахом, а скулы сводит от улыбки, но глаза немилосердно печет. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук. Он не знает, откуда эти слова взялись в нем, и по какой причине он готов произнести их, адресуя едва знакомому человеку. Но он произносит их, и это импульсивное освобождение дарует ему потрясающую легкость и полную уверенность в том, что все так и все правда. Он любит. Ибо что еще может быть таким всепоглощающим, разрушающим и снова возвращающим к жизни. Таким безусловным и непередаваемо красивым. — Я очень люблю тебя, хён, — повторяет Чонгук уже увереннее. — Я не знаю, как объяснить тебе это… Я просто люблю. — Ох, Куки, — бормочет Юнги, потираясь о него носом, — объяснения — это последнее, что мне нужно. Лучше дай мне поцеловать тебя, как хочу я… — Но… И Юнги, который уже тянется к Чонгуку, в секунду леденеет. — Разве ты не должен сказать, что тоже любишь меня? — выпаливает Чонгук, пытаясь срастить образовавшуюся между ними пропасть. Лицо Юнги из напряженного снова становится мягким, а в глаза возвращается свет и нежность. Он притягивает Чонгука за затылок, сталкивая их лбами и тихо-тихо бормочет, что-то абсолютно абсурдное и ужасно романтичное, но отзывающееся в Чонгуке странным согласием и благодарностью: — Я люблю тебя, даже если ты не помнишь этого, я буду делать это за нас обоих. И я сделаю все, чтобы обнимать и целовать тебя снова и снова, клянусь. Потому что любил, люблю и буду любить. Каждый чертов день.

**

[10:38] хён?

[10:39] Чонгук-а?

все в порядке?

[10:39] мы увидимся сегодня?

[10:40] боюсь, мне придется задержаться допоздна

зато это освободит мне завтра

[10:40] встретимся завтра?

[10:40] во сколько?

[10:41] чем раньше, тем лучше

[10:41] ты приглашаешь меня на завтрак?

Чонгук секунду колеблется, не попросить ли Юнги все же приехать вечером и попробовать оставить его до утра? Ничего такого компрометирующего — просто заполучить его как можно раньше. Чонгук уверен, что спать с хёном так же уютно, как и бодрствовать. Но, подумав, он отметает эту мысль. Если Юнги не откажет, то опять будет вымотан, и объяснять ему, почему он может остаться, то есть начинать разговор о том, о чем Чонгук догадывается, и, уж тем более, требовать от Юнги каких-то ответов — смахивает на самое настоящее насилие. Чонгук не хочет ставить кошачьего хёна в заведомо уязвимое положение, он подождет. [10:41] да, ты против? Звучит как флирт? Ну и пусть, потому что это он и есть. В конце концов, чтобы куда-то плыть, Чонгук просто обязан грести. Если он хочет выяснить наконец, кто этот Юнги-хён в его прошлом. Который приходит к нему каждый день и, теперь Чонгук уверен точно, много значит не только для его тела, но и для его разума, что с чистого листа снова и снова находит в маленьком хёне что-то родное. Чонгуку неловко, что им придется разговаривать о том, что он сам по утрам вычитывает в своей эмоционально перегруженной тайной тетради, как самый что ни на есть примерный ученик. Когда единственное, что не позволяет ему покрутить пальцем у виска перед отражением в зеркале, потому что степень абсурда их с Юнги истории зашкаливает — даты, которые следуют друг за другом, максимум через одну, и собственной рукой выведенное: Просто поцелуй его, и ты все поймешь. Это как тогда, когда нам было десять, хватило одного прикосновения. Твое сердце никогда тебя не подводило. И оно говорит, что Юнги — тот, кто делает нас целым. Если так, то он очень долго ждал, чтобы мы его вспомнили.

[10:45] я не против

это мое фото так на тебя влияет?

Это флирт? Это флирт! Чонгук смеется и на мгновение возвращается на экран заставки, где теперь стоит смазанный кадр, на котором Юнги с неловкой улыбкой пытается спрятаться за подаренным им маленьким хмурым котиком. Чонгук делает скрин экрана и отправляет его вместе с ответом: [10:46] даже если я чего-то не помню, то научился помечать верную дорогу хлебными крошками

[10:46] кого это ты крошкой назвал? (ﾉ`ヘ´)ﾉ┻┻

Чонгук хохочет. Это его человек. Человек, который сказал: «Я люблю тебя, даже если ты не помнишь». Даже если Чонгук не помнит, он записал, он чувствует это и больше не сомневается. Он готов любить Юнги безусловно.

**

Но прежде, чем отправиться на завтрак к Чонгуку, Юнги посреди ночи приезжает к Хосоку. Он уже догадывается, что Чонгук как-то фиксирует их встречи и, очевидно, Юнги уже позволил себе и им намного больше, чем они все в компании между собой договорились. Юнги не готов отказаться от этого, не готов снова возводить стены вынужденной дружбы, он не хочет путать Чонгука еще больше. И страшно боится навредить. А еще пообещал Хосоку сдержать слово и уже нарушил его не один раз. — О, господи, Шуга, не делай из меня палача, — с порога закатывает глаза Хосок и отходит в сторону, чтобы пропустить Юнги в квартиру. — Это был лишь вопрос времени, ты же понимаешь? Даже если бы во имя нашей великой цели мы изолировали мелкого на другой планете, он бы обязательно прилетел на Землю полюбопытствовать, нет ли в этом мире маленького мрачного существа, которое он хочет задушить своей любовью. Юнги морщится: байки о его мрачности — давно лишь эхо их студенческих лет, а в настоящем уже не являются правдой. Однако ему становится намного легче оттого, что Хосок не винит его в жадности и неосмотрительности, Юнги устал бояться и превозмогать, Юнги хочет обратно в объятия Чонгука, желательно самой короткой дорогой. — Пиво будешь? — предлагает Хосок, когда они устраиваются на кухне. Юнги качает головой: — За рулем. И я ненадолго, утром рано вставать. — Ты же сказал, что у тебя отгул. — Куки позвал меня на завтрак. — Узнаю этого ребенка, — хмыкает Хосок. — Он звонил сегодня. Я в целом подозревал, что однажды он станет настойчивее в своих вопросах, даже как-то готовился к этому. Но он все равно меня переиграл: позвонил по фейстайму, выдал без предисловий, что влюблен в тебя, и пока я соображал, что и как ему ответить, сказал, мол, можешь уже ничего не говорить, бро, я все увидел. И знаешь, что меня больше всего беспокоит в этом вопросе? Юнги поднимает на Хосока взгляд, хотя до этого рассматривал свои руки, а в голове крутилось «влюблен в тебя, влюблен…». «Я люблю тебя», — сказал Чонгук всего день назад, и Юнги боялся, что это останется только в том в моменте, а потом они все опять начнут заново. — Меня беспокоит то, что, не отвечая на его вопросы, мы сами загнали его в угол. Так что он никому не рассказал про тебя, а поставил перед фактом, когда уже разобрался сам. Я, блин, не знаю, Шуга, как мы все должны были себя вести, чтобы было хорошо и правильно. Или как мы должны были рассказать ему, что вы любили друг друга, что жили вместе, что у вас был Бам. Как бы он себя чувствовал, зная, что должен любить тебя, но не… Хосок отворачивается, чтобы встать и налить воды. А потом опирается боком о кухонную стойку и машет свободной рукой, которая дрожит: — В общем, делайте, как вы оба чувствуете, окей? Больше никаких планов, просто пусть идет, как идет. Может, нам даже нужно собраться всем вместе, чтобы Куки увидел, что мы не против него, а за него и вместе с ним. Последнее, чего бы мне хотелось, это оказаться врагом для собственного брата. Я же хотел… Ты вообще так и будешь молчать? — Мне показалось, что тебе не хватало выговориться, — хмыкает Юнги. — Засранец ты. — Это еще почему? — Ни почему. Просто так. Ты сам-то рад? — А ты считаешь, уже можно начинать? Потому что я все еще не уверен. — Шуга, — вздыхает Хосок и, отставляя стакан в сторону, подходит, чтобы мягко сгрести его плечи, прижимая к себе. — Наш малыш влюбился в тебя заново вопреки всей херне, что мы наворотили, и своей нестабильной памяти, разве это не сюжет какой-то офигительно романтичной дорамы? Мы, конечно, рассчитывали, что он постепенно все вспомнит, но так тоже сгодится, а остальное мы доберем со временем. Как твое плечо, кстати? — Нормально. Ноет немного, но гораздо меньше, чем я. — Знаешь, когда я думаю, чем все могло закончиться для вас обоих, а следовательно, и для нас всех, я не передать как рад. Даже сейчас. Безгранично рад. Что вы оба живы, потому что я очень вас люблю. Все будет хорошо, бро. Все уже.