50 first kisses

Чонгук немного проспал, и он лишь наспех успевает прочитать собственное письмо и исключительно по заголовкам с датами пробежать несколько последних записей в личном дневнике. Поэтому открывает Юнги слегка дезориентированный, не подготовившийся, с полным непониманием, как должен развиваться их разговор. Однако едва видит Юнги на пороге, как, не раздумывая и не откладывая ни на секунду, тянет его к себе и замирает так с отчетливым разлившимся в крови чувством — мой, он не ошибается, этот человек принадлежит Чонгуку, он все, чего Чонгуку не хватало, даже при наличии всех недосказанностей, висящих над них мечом, напряжением и болью. А та бережность, с которой Юнги обхватывает его в ответ, как безмолвный отклик на пароль — я рядом, я здесь ради тебя, мы вместе, — просто замыкает это чувство в уверенность. — Ты успел позавтракать? — бормочет Чонгук, пока дышит запахом, который без труда усмиряет панику в его мыслях. — Нет, но я захватил по дороге булочек у Джин-хёна, и он просил передать тебе привет… — Отлично, — выдыхает Чонгук с облегчением. — Я сделаю нам чай. Я сегодня проспал, представляешь?.. На этот раз он не следит за тем, куда и как Юнги кладет ключи, убирает кеды или вешает куртку, а разворачивается и не спеша бредет на кухню. Впрочем, даже если не вслушиваться, все шорохи за его спиной звучат теперь для Чонгука привычной мелодией, словно он знает наперед каждую ее ноту, словно он слышал ее на повторе сотни десятков раз. — Хён, — начинает Чонгук, когда ставит перед Юнги кружку, тот все равно не пьет, а просто греет о нее руки. Юнги, кажется, сам еще не до конца проснулся. Что-то подсказывает, что он не сильно жалует ранние подъемы, в отличие от Чонгука. Чонгук даже на секунду представляет, как бы будил его, если бы сегодня они проснулись вместе. И чувствует, как страшно хотел бы это сделать — разбудить. После того, как бы впрок насмотрелся на спящего хёна и его лицо, заново запоминая и борясь с мучительным желанием поцеловать приоткрытый рот. Чтобы потом обязательно поцеловать. — М? — Мы были знакомы раньше? Юнги в замешательстве хмурится: — Ну да. Мы же списывались, ты не… — Нет, я не про это. Я имею в виду — до того, как я потерял память. Юнги закрывает рот и устремляет свой взгляд в кружку, покусывая губу. — Ты же понимаешь, что отвечаешь на мой вопрос, даже если не говоришь, — шепотом сообщает ему Чонгук. — Кем мы были друг другу?.. Нет, не так. Мы были вместе? Парой? Юнги резко вскидывает глаза и даже размыкает было губы, но из них не раздается даже выдоха. — Молчание — знак согласия, хён. Ты с самого начала был таким очевидным? Я просто не замечал, да? Оцепенение и шок Юнги делают Чонгуку больно. Хотя Чонгук видит в лице, на которое смотрит, не отрываясь, точно те же чувства, что мучают его самого. И не хочет давать тем взлетной полосы для разгона, ни лишней секунды, ни метра. У них с хёном не так много времени, прежде чем придется начинать все сначала. Поэтому Чонгук уходит в комнату и возвращается обратно, чтобы прямо и без уверток выложить перед Юнги единственные козыри, что у него есть: письмо самому себе и дневник, который не показывал даже брату. Юнги пробегает по диагонали первое, затем переводит взгляд на второй, долго смотрит на рисунок кота на первой странице, затем в каком-то коматозе пролистывает до самой последней записи и читает только ее: «Он готов любить Юнги безусловно». — Расскажи мне. Расскажи мне то, что я не помню, но помнишь ты, — просит Чонгук. — Разве это правильно? — тихо говорит Юнги. Делает долгую паузу и глубокий дрожащий вздох, но все равно продолжает: — Рассказывать, что мы были знакомы. Что мы были… друг для друга кем-то. — И жили вместе, — настойчиво подсказывает Чонгук, Юнги снова замыкается в себе и лишь разглаживает загнувшийся уголок дневника кончиками пальцев. — И Бам наша собака, — продолжает Чонгук, пока Юнги его не остановил, он все говорит верно, — а остальные — наши друзья. Как долго мы были вместе? — Три… — бормочет Юнги, сдаваясь, и сам себя поправляет. — Теперь уже три с половиной года. — И ты все еще любишь меня? Юнги трет глаза, дышит в ладони, прижатые к лицу, и лишь после этого смотрит на Чонгука прямо: — Да, Чонгуки. Прости, что так вышло. — За что я должен тебя простить? Что не был со мной в больнице? Или после нее? За то, что это была затея брата, дать мне все вспомнить самому? — Откуда ты… Грудь Чонгука изнутри ненадолго опаляет яростью с обидой и тут же гаснет. Решения прошлого он хочет оставить прошлому, а сейчас им обоим важнее разобраться с нынешним. — Ниоткуда, зато теперь я точно это знаю. Так за что мне тебя прощать, хён? — Я был, — внезапно произносит Юнги. — И в больнице… И после, под твоими дверьми. Я… привозил тебе доставки, варил кофе в кондитерской Джина. Мы встречались в магазинах и на улице, в парке, где ты гулял с Бами, в приемной твоего доктора, в баре, где вы выпивали с Тэхёном… У меня было тысячу отговорок, чтобы познакомиться с тобой. Я должен был позволить тебе вспомнить все самому, но не смог… отпустить. Я должен был… Я нарушил слово, которое дал твоему брату. Которое мы все дали. Под конец его затихающих, хрустящих на зубах слов Чонгук не выдерживает, это выше его сил, выше крыш, до Луны и обратно. Масштабы правды, от которой Чонгук видел лишь крошечный краешек, вдруг ударяют в него, как удар метеорита, с тем же грохотом и светопреставлением. Не волноваться и не переживать, как рекомендовал ему врач, не про этот момент определенно — от напряжения Чонгука трясет, и мир вместе с ним ходит ходуном за компанию, со скрипом и лязгом, угрожая рухнуть прямо на голову. А еще посреди этого так страшно, что хочется бежать. Чонгук хватает Юнги за руку и, не спрашивая и не предлагая, тащит за собой в спальню, теперь совершенно точно в их спальню. Там роняет в незаправленную постель и забирается следом, чтобы обнять, укрыть, укутать в одеяло и сжать в руках того, кто сам пытается сжаться в тугой комок. Словно ему ослепительно больно и словно он ничего хорошего не заслужил. Того, рядом с кем Чонгуку плевать на конец света, если это все-таки он, но только если они встретят его вот так — вместе. Как было бы полгода назад или три с половиной. Как будет столько, сколько Юнги будет напоминать Чонгуку о них, пока Чонгук наконец не вспомнит. — Расскажи мне, хён, — шепчет Чонгук во вздыбленную макушку. — Если не о нас, расскажи мне о себе. Потому что о тебе я хочу помнить все. Как ты со мной познакомился, когда в первый раз позволил взять за руку и куда мы ходили на первое свидание… Юнги на это затихает, а потом следует его истеричный смешок, от которого по спине Чонгука почему-то разбегаются холодные мурашки. — Ты слишком хорошего обо мне мнения, Чонгуки, — хрипло начинает Юнги. — Не было у нас с тобой никакого первого свидания. Мы проснулись в моей комнате после твоей вечеринки первокурсников. А потом выяснилось, что ты младший брат одного из моих лучших друзей, и он мне чуть яйца не оторвал, когда узнал о нас. Я понятия не имею, кто там из нас кого и за что первым взял, потому что мы были ужасно пьяными, я и сам не помню. А ты, вместо того, чтобы потом стесняться и облегчать мне жизнь, дразнил меня этим, мол, может, Хоби зря лютует и не было ничего, раз ни один из нас не помнит. А, может, там и вспоминать нечего. Я отмахивался сколько мог, Хоби обещал мне шею свернуть в случае повторения ошибки. Но ты буквально заебал меня. Как-то мы чуть не подрались. Ну почти, скажем… в другой плоскости. Хоби, когда меня увидел, сказал, что не злится, а сочувствует. Вроде как, я сам себя отлично наказал. Потом это повторилось снова и опять, и продолжалось, пока до меня не дошло, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я попытался с тобой «расстаться». А ты мне на это заявил, что хрен теперь меня куда отпустишь, потому что любишь. Вот так по-идиотски мы выяснили, что у нас это, похоже, взаимно и мы, вроде, уже почти год как встречаемся. Пусть и без свиданий. Если не считать, что ты практически не вылезал из моей комнаты в общаге… — Хочешь сказать… — шепчет Чонгук в чужой в висок. — Что это была судьба? Не помнить с самого начала, но все равно тянуться? Плечи Юнги заново начинают дрожать, и Чонгук прижимает его сильнее, так что им обоим тяжело дышать. Зато проще вспомнить, насколько тесно они сейчас рядом. — И я по-прежнему люблю тебя, даже если не помню деталей, — продолжает Чонгук Юнги на ухо. — Я люблю тебя, Юнги. Все еще, несмотря ни на что. Прошу тебя, не сомневайся во мне. Пусть в твоей голове не останется ни единого крошечного уголка с сомнениями о том, что мне будет лучше без тебя. Даже не зная, как ты выглядишь и что ты вообще существуешь, я скучал по тебе каждый день. Без тебя я не вспомню главное, потому что ты и есть это главное. Ты единственное, о чем я жалею, что забыл. Возвращайся ко мне, домой. Это ведь наш дом, я прав? Юнги молча елозит подбородком по его груди, кивая. Чонгук гладит его по волосам, водит губами там же и тихо фыркает, когда немного ослабляет хватку: — Ты там живой? Я тебя не придушил? — Твои реакции всегда были в какой-то степени бескомпромиссными. Можно сказать, я привык. — Или тебе нравилось? — Скорее, у меня не было особого выбора. Юнги многозначительно сопит, хотя Чонгука не обманывает его ворчание. Чонгуку немного удивительно, что, выходит, он едва ли ни силой сломил сопротивление кошачьего хёна, чтобы присвоить его себе. Суть Юнги тверда и упряма, если вспомнить все, через что он прошел вслед за Чонгуком. Но в объятиях Чонгука его тело так уязвимо, доверчиво и хрупко — ненароком передавишь, и треснет. — Значит, я сделаю его и на этот раз тоже. И я выбираю тебя, хён. Я выбираю нас. Остаток дня проходит странно, пусть в их случае и вполне естественно. Измученные своими откровениями, они засыпают, уткнувшись друг в друга. Просыпаются от голода и вспоминают, что так и не позавтракали. А еще, что Бама не выводили на прогулку. У Юнги трещит голова от того, что он допоздна был на работе накануне и плохо спал, от срыва утром и от сна после, поэтому он сам предлагает выйти с собакой вместо Чонгука, даже в мелко моросящий дождь. Ему не помешает проветриться и пройтись, пусть ненадолго. Чонгук хочет пойти с ним, но звонит Хоби, а Бам уже вьется ужом от нетерпения, и Юнги уходит один. Возвращаются они мокрые и улыбающиеся. Чонгук поначалу отмывает Бама, который в узорчатом шлейфе из грязи по самый нос, словно ему щедро с родительского плеча отвалили галопом пробежаться по всем окрестным лужам. Потом настойчиво заталкивает в душ и Юнги, нагрузив с собой сухих вещей. Затем они практически в молчании обедают, лишь разглядывая друг друга, как при знакомстве или после долгой разлуки. А после Чонгук наскоро спихивает посуду в раковину и вновь утаскивает Юнги в кровать. Обнимать и дышать, целоваться медленно, будто изучая, то и дело срываясь на быстро и жадно в бессмысленной попытке хоть что-то наверстать, по секрету рассказывать друг другу от мелкой ерунды до больших секретов, по новой искать чувствительные точки или просто молчать в тишине, не расплетая пальцев и не открывая глаз. — Останься сегодня, — бормочет Чонгук Юнги в щеку, когда за окном темнеет. — Что? — Останься сегодня со мной. На ночь. До того момента, как я проснусь. — Малыш, я не думаю, что это… — Пожалуйста. Юнги долго молчит, не желая отказывать, но как согласиться? Это сейчас у Чонгука есть знание и уверенность, но завтра он проснется в одной постели с незнакомцем. И, наверное, Юнги по силам быстро и внятно объяснить ему ситуацию, подкрепляя свои слова письмом Хосока и их старыми или сегодняшними фото. Но то время, пока Чонгук не поверит ему — если поверит, — он будет ошеломлен и напуган. — Сколько раз ты уже делал это? — шепчет Чонгук, не отпуская, а лишь крепче окольцовывая Юнги руками. — Знакомился со мной заново. — Я не считал… — вздыхает Юнги, пока в его сознании вопреки словам мелькают дюжины и дюжины их встреч, удачных и нет, сумбурных, забавных, нелепых, неловких, провальных, счастливых. Сейчас в знакомом родном тепле их столпотворение в памяти вызывает у Юнги приступ тошноты и отчаяния оттого, что завтра, скорее всего, все придется начинать с самого начала. Потому что Юнги обязательно начнет, потому что он не может никак по-другому, неважно, насколько он устал. — Это излишняя скромность, хён, — с укором шепчет Чонгук, прикасаясь губами к его зажмуренным векам. — Останься сегодня. Давай вместе напишем еще одно письмо мне завтрашнему. Ведь я уже знаю, что люблю тебя, об этом все мои записи в том, другом, дневнике. Там не хватает только нашего последнего разговора. Но если ты уйдешь, он обязательно там будет. — Я не хочу пугать тебя… — Поверь мне. Читая утром письмо, свое или брата, я все равно чувствую себя потерянным. Только прогулка с Бамом заставляет меня сдвинуться с места. Если ты будешь рядом, я… надеюсь, что мое восьмое чувство меня не подведет. — Твое восьмое чувство? — хмыкает Юнги и с вопросом приоткрывает один глаз. Вместо ответа Чонгук закрывает свои и снова целует его.

*послесловие*

— Хэй, красавчик, давно в этом баре? Юнги, очевидно, не слышал чужих шагов, отвлекшись на включенную над стойкой плазму и бейсбольный матч, который она показывает. Хотя он мгновенно опознает голос и, пусть поначалу дергается, почти подпрыгивает, поворачивается к Чонгуку уже с яростно сдвинутыми бровями: — Куки, я с тобой кони двину, поганец. А Чонгук замирает, потому что вот оно, снова, каждый раз как в первый. Нет, сейчас Чонгук уже помнит Юнги. Заставка на телефоне, фотографии по стенам и чужие вещи на соседнем прикроватном столике и по всей квартире, если из-под одеяла по соседству не торчит сама вздыбленная темная макушка, — помогают мозгу находить нужные воспоминания почти сразу. Чонгуку уже нет нужны заглядывать в тайный дневник, который в определенный момент он все же показывает врачу, и тот лишь хвалит его, вместо того, чтобы отчитывать. Ведь в этом и был смысл — вспомнить важное, а вовсе не в том, чтобы сделать это под чьим-то авторитетным присмотром. Ни в каких дневниках вообще давно нет особой нужды, однако Чонгук все равно сохраняет привычку записывать в заметки в телефоне все их с Юнги важные моменты. Это позволяет ему чувствовать себя увереннее на почве, которая время от времени все еще без предупреждения вздрагивает, заставляя испытывать предательскую тошнотворную невесомость. — Малыш, все в порядке? — меняется лицо Юнги, когда Чонгук не отвечает. И Чонгук тут же откликается с маленькой коварной улыбкой: — Я просто все никак не привыкну, какой ты у меня красивый. — Ой, отвали, а? — шипит Юнги, закатывая глаза, краснея и отворачиваясь. — И это любовь всей моей жизни. А я точно не ошибся спиной? Может, меня на самом деле ждет вон тот брюнет в конце стойки? Смотри, как мило улыбается? — По шее его ждет, если он сейчас же не прекратит. Или, знаешь что, а иди, проверь! Действительно, кто я такой, чтобы тебя останавливать, всего лишь… Он резко глохнет, потому что Чонгук перехватывает его рукой поперек живота, притягивает к себе и тычется носом в загривок, будто играючи прикусывая. Хотя сжимает зубы достаточно ощутимо, чтобы Юнги медленно с осторожностью выдохнул и поерзал на своем месте. Чонгуку нравится эффект и то, как тело Юнги вмиг откликается на их близость. Иногда Чонгуку кажется, что в прошлой жизни он был каким-то зверем, волком там, ну или, на худой конец, собакой. Возможно, этим можно было бы объяснить и его бесконечную верность одному единственному человеку и почти неконтролируемое желание спрятать его же ото всех в коконе из самых теплых и мягких вещей только для себя. — Мой, — бормочет Чонгук Юнги в полыхающее ухо. — А я твой. Быть может, я еще не вспомнил всего. Но об этом я помню.