50 first kisses

— Как он? Эй, Юнги… Юнги по-совиному моргает, приходит в движение, делая вид, что отряхивает джинсы. А после еще несколько раз вхолостую хлопает себя по бедрам, будто никак не может разбудить себя от собственных мыслей. — Да нормально, — медленно произносит он, голос от долгого молчания драматично скрипит, так что ему приходится с явной досадой прочистить горло, прежде чем он продолжает. — Даже хорошо, наверное. Перестала болеть голова, ест нормально, спит тоже. Все… в порядке? При этом и сам Юнги тоже выглядит намного лучше, чем две недели назад, уж тем более месяц. Он, по-видимому, теперь тоже по ночам спит, вместо того чтобы караулить под дверью палаты или квартиры, поначалу с нежеланием верить в то, что произошло, а позже — покорно, как Хатико, который ждет своего хозяина, ну в той части фильма, где Ричард Гир уже не возвращается, и всем срочно требуется капли от сердца и грузовик носовых платочков. «Хозяин» же Юнги по-прежнему тут, вернее, там — за дверью. К сожалению, такая с виду формальная преграда не сильно сокращает пропасть между ним с Юнги, как и его свеженькое улучшившееся состояние. — Кто ты сегодня? — спрашивает Сокджин с улыбкой. Потому что они все должны улыбаться, у них просто нет другого выбора. И делают они это не только ради Юнги, для себя тоже. Нельзя так просто взять и признать пустым место, куда прежде была направлена огромная взаимная любовь. — Доставщик пиццы, который ошибся дверью, — улыбается Юнги в ответ, капельку застенчиво, как Сокджин с их школьных лет не видел. Видимо, у Юнги больше нет сил притворяться, что ничего не происходит, держать лицо, как он потрясающе и бесстрашно со всем справляется. Потому что Юнги страшно очень, но он принимает факты, как есть. То есть как то, что он не отступится и продолжит ждать. Как и каждый из них. — Думаю вот, может, захватить с собой что-нибудь сладкое? Что-то в качестве моральной компенсации за беспокойство. Например, тот морковный пирог, который ты готовил… — Конечно. Конечно захватить, — мелко кивает Сокджин и поднимается. — Но тебе придется подождать, пока я все упакую. Юнги смотрит через дорогу, там на детской площадке подростки с хохотом и улюлюканьем бегают в догонялки. Выглядит весело и беззаботно, словно в мире спокойно и на солнце нет тревожных пятен, а они с Сокджином тут рассуждают о чем-то совершенно обыкновенном и даже смешном. — Подожду, — соглашается Юнги. — Как ты понимаешь, у меня нет ограничений по времени, когда «ошибиться» дверью. Если только он не уйдет гулять с Бамом. — Может, так даже лучше — погуляете в парке, перекусите на свежем воздухе. — Ага. Расскажу ему, как меня кинул парень, и мне теперь не с кем съесть его проклятущий любимый десерт. Однозначно романтичнее, чем курьер-долбоеб. — Думаешь, наш малыш на такое клюнет? Юнги оборачивается на игривый тон и многозначительно выгибает бровь. — Ах да, — фыркает Сокджин. — О чем это я… Знаешь, меня всегда мучил вопрос, как вы вообще решили быть вместе? Вы ведь совсем до черточки разные. Вернее, пока не сошлись, были разными. Ну то есть как сейчас… Юнги пожимает плечами, отворачиваясь. Нет ничего более постоянного, чем временное, ведь так? Быть может, их «ошибкой» и фактором, который впоследствии решил за них обоих, было то, что все начиналось совсем не как что-то серьезное: они не боялись ни за себя, ни друг за друга, ни за отношения… Так странно сейчас думать о том, что это «между ними» могло закончиться еще тогда, в самом-самом начале. Так дико думать сейчас, что все, что уже случилось после, может так просто, легко и без следа раствориться в полное ничто. В такие моменты Юнги жалеет, что бросил курить, однако всегда помнит, ради кого это сделал, и сожаления отступают за ненадобностью. — Кинь в меня чупа-чупсом, — кричит Юнги вглубь магазинчика и вытаскивает из кармана телефон, на котором снова ни одного сообщения с зайчиком. — Он обязательно в тебя влюбится, — бормочет Сокджин, пока завязывает нанебольшой квадратной коробке блестящий упругий бант. — По-другому просто не может быть, я уверен. Так же твердо, как в то, что Намджун опять забудет купить к ужину дайкон, о котором я напоминал ему вчера вечером и сегодня с утра. И вместо этого принесет ттоки, о которых я не просил, но хочу гораздо больше. А ведь мне нельзя, я и так кондитер. Черт возьми, Юнги, что мне делать с этим человеком, с которым не случалось никаких катастроф, он просто живет в каком-то собственном мире? — Наслаждаться? — фыркает Юнги, намеренно опуская ненужное и неуместное здесь «смириться». — Той спонтанностью, которую он привносит в твою жизнь, позволяя тебе то, что ты не позволяешь себе сам. — Считаешь, что он останется таким же безрассудным, если я поправлюсь. — О, я думаю, что он даже не заметит этого. Одержимость Намджуна тобой имеет постоянную величину. Хоть что-то в этом мире не меняется, потому что меня мои качели уже порядком… Впрочем, это не означает, — сам себя одергивает Юнги, не позволяя Сокджину удариться в сочувствие, — что меня это остановит. Если что, у меня есть еще лет пятьдесят попыток. Уж, надеюсь, я не настолько безнадежен… — О, твоей надежды хватит на нас всех, — поддакивает Сокджин, возвращаясь, и поджимает губы, когда видит судорогу, которая сводит лицо Юнги в по-детски обиженное на весь мир выражение скорби. — Эй, — свободной рукой Сокджин притягивает голову Юнги к своему животу, утыкая в него, откуда Юнги задушено воет, — мы любим тебя. И его. А он любит тебя. Даже если не помнит об этом. А если еще не любит, то обязательно полюбит, слышишь меня? — Когда перестанет жить «сегодняшним днем»? — Это было бы отличной шуткой, если бы… Сокджин ворошит волосы у Юнги на затылке, а потом чуть ниже с усилием разминает напряженную шею, Юнги шипит, изворачиваясь, но в итоге с удовлетворением вздыхает и бормочет тихо: — Не думаешь, что мне стоило бы уехать куда-нибудь ненадолго? — Чтобы отдохнуть и все переварить? — Нет. Чтобы дать ему время познакомиться со своей новой жизнью. Ему сейчас тоже нелегко, а тут я со своим разбитым сердцем. — Я не буду принимать за тебя это решение, окей? Хочу лишь напомнить, что ему сейчас тоже очень одиноко, не тебе одному. У тебя есть все мы, а у него только Хосок и Тэхён. — Я боюсь подвести его, — шепчет Юнги. — Нас обоих. Потому что никак не могу помочь. Сокджин продолжает на автомате гладить его по голове, как собственного ребенка. Раньше бы за такое Юнги откусил ему руку, пронзил и выпотрошил взглядом, на крайний случай сделал бы большие глаза с матными субтитрами, а теперь вот сидит и,кажется, боится без этой надежной ласки развалиться на части. — Не требуй от себя слишком много, ладно? Делай то, что можешь. Никто из нас не знает, как правильно, но любовь никогда не бывает ошибкой, я уверен в этом. После долгой паузы Юнги вздыхает опять и, отстраняясь, растирает рукавом лицо до легкого румянца. — Прости. — Я и не обижался. Сделать тебе кофе в дорогу? — Не, — Юнги вытягивается на ноги и морщит нос с мученической миной. — Лучше пройдусь, проветрюсь. Мне на фоне всего остального даже чай сказали лишний раз не пить, чтобы без надобности не расшатывать нервы. — Тогда лети, тигр. И передавай от меня привет. Юнги машинально кивает, а потом опоминается и делает яростные брови, тоже вполне безобидные по меркам прошлого. — Не мешай мне делать вид, что все хорошо, — машет на него Сокджин и несильно щелкает по носу. — И будет.

**

Хей, Чонгуки, доброе утро! Это твой брат Хосок, надеюсь, ты хорошо спал? (: Пожалуйста, прочти это внимательно. Я не хочу, чтобы ты лишний раз волновался сейчас, но это важно. С тобой случилась неприятность — ты попал в аварию. После всех реабилитаций физически ты полностью здоров, но в твоей памяти затерялись последние несколько лет жизни. Мы точно не выяснили, сколько, это довольно сложно определить, потому что есть второй нюанс — в твоей нынешней памяти не задерживаются события прожитого дня. Другими словами, просыпаясь утром, ты не помнишь, что было вчера, а вчера — что было позавчера, и так далее по цепочке. Хочу тебя уверить — не все так плохо, как выглядит на первый взгляд. Во-первых, память до аварии какими-то отрывками, но постепенно возвращается. Да, тебе иногда требуется помощь, чтобы уложить ее в верном хронологическом порядке, но прогресс есть. Во-вторых, врачи говорят, что чем самостоятельнее будет твоя жизнь и чем чаще ты будешь повторять обычные ритуалы в привычной для себя обстановке, тем больше шансов, что этот прогресс будет протекать мягче и быстрее. Поэтому сейчас ты в своей квартире один, как бы мне ни хотелось быть с тобой рядом и поддерживать на каждом шагу. Ты можешь позвонить мне в любой момент, братишка, я люблю тебя. Еще в квартире напротив живет Тэхён, твой сосед, вы друзья еще со времен университета, и он будет рад помочь тебе в любом вопросе, даже не сомневайся. И не стесняйся обращаться к нему. Его номер тоже есть в твоем телефоне. Тэхён с удовольствием поболтает с тобой обо всем на свете, кроме прошлого, не спрашивай его об этом. Чтобы чужие воспоминания не подменяли твои собственные. Просто подожди немного, и все вернется, мы искренне в это верим. В остальном врачи советуют тебе как можно больше заниматься самой простой рутиной: готовить еду, ходить по магазинам, гулять с Бамом (это твой пес), читать, слушать музыку, смотреть кино, пробовать разные хобби. Чтобы то, что тебе понравится, возможно, подсказало тебе то, что ты уже выбирал прежде. Хотя тебе вовсе не обязательно возвращаться в ту исходную точку, понимаешь? Главное — чтобы твой мозг и сознание адаптировались к новым обстоятельствам и полностью включились в процесс. Также тебе будет полезным заниматься спортом в щадящем темпе. Потому что (прости за спойлер) ты сам любил это прежде и потому что физическая нагрузка стимулирует восстановление всех твоих систем. Но, пожалуйста, не переусердствуй, ладно? Свою же закладку с планом упражнений ты найдешь по ссылке. И еще у тебя есть «дневник памяти» (не осуждай меня за это сентиментальное название, я люблю этот фильм, и мы как-нибудь обязательно его вместе пересмотрим). В него ты можешь записывать то, что тебе кажется событиями из прошлого и даже то, в чем ты точно уверен или не уверен совсем. Этот дневник мы показываем доктору на контрольных осмотрах, и по нему виден твой прогресс. Плюс ты и сам можешь проглядывать его время от времени, чтобы удостовериться, что движешься вперед, и самостоятельно анализировать ранее записанные события, проверяя их на предмет, правда ли это или вымысел. Большим не буду тебя нагружать, этого и так много для одного-единственного утра. В холодильнике ты найдешь все необходимое для завтрака. А если захочешь чего-то другого, то на углу улицы есть милая кондитерская с кофе и лучшими булочками с бобовой пастой в нашем районе. На обед и ужин можешь купить что-нибудь сам или куда-то сходить. Живи и поправляйся, бро. Если соскучишься, звони! Хоби-я <3 Озадаченный, Чонгук откидывается на подушку и смотрит в потолок — там, как и в событиях вчерашнего дня, пусто. Вот Чонгук в семь лет падает с дерева хурмы у них во дворе, вот в десять целует соседку Юнджи, чтобы проверить, что в фильмах все врут и это совсем не прикольно и не вкусно, вот катается на великах с Хоби в двенадцать. Пятнадцать… Семнадцать… Вот он поступает в университет, мандраж и азарт первого дня… А что было дальше? Чонгук поднимает руку, в которой все еще держит письмо Хосока и внимательно осматривает тонкую сеточку шрамов, которая, смазывая контуры татуировок, разбегается по его предплечью. Интересно, сколько раз в этот самый момент он брал трубку и звонил брату? Наверное, много. Не исключено, Хосок ждет этого момента каждый день, примерно в одно и то же время. Чем дальше — тем с большим отчаянием и, быть может, даже с ужасом. Или уже смирился… Чонгук не хочет думать о плохом, он тоже очень любит Хосока, в этом Чонгук уверен точно. И сегодня решает не звонить. Он поворачивает голову и видит сидящего в дверях пса, который терпеливо ждет, пока его позовут. — Бами? — на пробу произносит Чонгук, и тот со скрипом когтей подскакивает с места, чтобы наконец приблизиться к кровати и уложить голову в подставленную ладонь. — Пойдем гулять? — шепчет Чонгук, чуть касаясь большим пальцем влажного носа, и тут же получает на сдачу мазок шершавого языка. — Ты же знаешь, куда идти, да? Конечно же, Бам не понимает его, но у него тоже есть своя рутина и ритуалы, гораздо более надежные и обязательные, чем людские. После того, как Чонгук наспех умывается и влезает в просторный спортивный костюм, Бам, приплясывая от нетерпения, ведет его к месту, где лежит его поводок и мусорные пакетики, а на улице уверенно тянет вправо, откуда доносится сладковатый запах свежей сдобы и кофе. — Кондитерская, говорите? — мурлычет себе под нос Чонгук и на удачу переворачивает телефон, обнаруживая, как и рассчитывал, что в чехол с обратной стороны вставлена банковская карта. — Зайдем за кофе, Бами? А тебе… мы могли бы захватить сырные палочки, да? Если я ничего не путаю. И если они у них есть, конечно, проверим? В «дневник памяти» Чонгук решает заглянуть позже, если у него будет желание и необходимость. Сказать по-честному, из всего забытого Чонгука занимает лишь один-единственный вопрос — был ли у него кто-то? Или это утреннее, свербящее на краю внимания чувство потерянности исключительно про нехватку воспоминаний о последних событиях? Впрочем, принимая во внимание просьбу Хосока ни о чем не спрашивать, даже если у Чонгука и был кто-то, вряд ли ему скажут. Чонгук лишь верит в то, что если он вдруг встретит того человека, то узнает его.