Мститель и малолетка

      Просыпаюсь через пару часов, а мой «я привык и не спать после смены» сопит во всю, уткнувшись лицом в подушку. Прохожу на кухню, а там мама. Стоит. Чай заваривает. Улыбается. Бл, она ж на работе должна быть.              — А ты чё дома делаешь? — выпаливаю сразу, не задумываясь, как это звучит.              — И тебе привет, любимый сын, я тоже очень рада тебя видеть, — ага, ещё больше сарказма в голосе, а то я не понял.              — Мааа… ну… ты просто вроде как ещё на работе должна быть?              — Я тебе что, лошадь ломовая? На пару часов вышла, и хватит, — ой, не-не-не… не надо вот с таким довольным видом присаживаться и подбородок на ладонь опускать. Я ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ СКАЖУ. — Ну давай, рассказывай лучше, что у нас в квартире делают полудохлые фикус и мент.              — Мент в полном здравии, стырил фикус, а теперь спит после смены.              — Ну какой хороший зять. Всё в дом, всё в дом.              — Кончай издеваться, — у самой вообще парень-фантом. Вроде есть, а никто его не видел. Специально с бабулей созвонился, она там тоже от любопытства помирает.              — З-здрасте…вуйте, — ммм… у нас с Лёхой походу есть общая фишка — заикаться при знакомстве с родителями. Ну ты чё всё головой киваешь? Пописать же проснулся, иди, чего в коридоре встал?                — Здастевуйте, — мама, блин, не передразнивай моего парня. Тебе сколько лет?              Выходит из ванной уже не такой ошалелый, здоровается по новой, представляется. Ну не парень, а золото.              — А фикус на передержке или с концами у нас поселится? — тебя что, сейчас больше интересует чахлый цветок?              — Фикус? А, Борис! — забираю свои слова обратно. Иногда мой парень немного с прибабахом. — Я вообще его Макару подарил, но он его брать не хочет, — с прибабахом, а ещё ябеда и стукач.                — Бориску мы оставим, вылечим, — герань свою вылечи сначала, цветочница. Они с этим Бориской, как в лучших венерологических диспансерах, болячками обменяются просто. — Будут с моей Матильдой дружить.              Забираю свои слова второй раз. Наша семейка тоже с придурью. Что за дореволюционное проститутское имя у герани? Ну да, как раз для венерологического диспансера. Мааа… ну не надо свою Матильду показывать, она же у тебя стрёмная. Фу, бля, как это двусмысленно звучит, хорошо хоть вслух не ляпнул.              Плетёмся в мамину комнату смотреть Матильду. Ой, как флешбечит. Одновременно и приятно, и стрёмно, и неловко. Лёхе надо отдать должное, он стоит и с умным видом втирает что-то про прикормку. Не ебу, что это. Я только за мем такой шарю.              — Бля, флористы, закругляйтесь. Я пиццу хочу.                — Макар, — и чего ты на меня шипишь?              — Лёша, — я тоже в ответ на тебя пошипеть могу.              — Ты чего матом при Алёне Леонидовне ругаешься? — шепчет мне, когда мама вперёд проходит.              — Я ругаюсь? Да ты слышал бы, как она шпарит иногда. Как заправский сапожник.              — Макар.              — Мама.              Давайте мы все, бля, друг на друга пошипим.              — Лёш, тебе какую? — эй, а у меня спросить?              — Ма, мне как обычно, — уточняю ей на всякий.              — А? Да любую, я не голодный.              — Ма, ему как мне.              — У меня теперь два извращенца в семье?              — Лёх, тёмное? Светлое? — спрашиваю, засунув голову в холодильник.              Ну и что мы молчим? Я мысли читать не умею. Высовываюсь, показываю ему бутылки, а Лёха только плечами жмёт, стоя в проходе. Ладно, тёмное будешь.              — А какую Макар ест? — и чего это за застенчивый тон? С утра, помнится, ты таким скромником не был, когда на мамин… Так, отставить эти мысли.              — С рыбой, — не понял, вы что такие лица скривили? Я же не с минтаем пиццу прошу. Там вкусная рыбка и соус что надо.              — Поняла, возьму тебе ветчину-сыр, — ой, мама уже с полуслова Лёху понимает. Приятно, что у них такой коннект вырисовывается.              — Заказала. Мне светлое, — да достал уже и без уточнений.              — Я ща, бери бокалы пока, — кричу маме, уносясь в комнату.                — Фу, Макар, давай хотя бы сегодня без расчленёнки. У нас же гости.              — Вот когда твой парень в гости придёт, я так и быть не буду подобное включать, — ну в первый раз. — И вообще, Лёхе такое нравится, сто проц.              Он конечно, кивает, как собачка на торпеде , но слышу, что шёпотом уточняет: — А что мне нравится?       — Документалки про маньяков, — отвечает ему мама, вообще не шухерясь.              — Ааа… — ага, ёпта. Только попробуй сказать, что ты не будешь смотреть со мной подобное по пять часов в день до конца жизни. — Я слышал теорию, что их любят женщины и геи.              — Полный кринге. Это не теория, а древний зафорщенный «ТикТок», — хотя до твоих рилсов это как раз, наверное, только дошло. — И ваще, где наша пицца?              — Только заказала, ещё двадцать семь минут ждать.              По итогу, когда нам привозят еду, во мне уже пол-литра тёмного и мы посмотрели про детство Пичушкина.              Мои разглагольствования на фоне по поводу того, что сейчас у нас действуют как минимум четырнадцать маньяков, никому не нравятся. Лёха не очень верит этой инфе и лезет в интернет проверять, а она так-то стопроцентная, не хухры-мухры откуда взята, из самого «Тик-тока».                — Капец, где-то даже больше пишут.              — Вооот… — указываю на него пиццей. Доверять людям надо. Но не всем, конечно. В парк с ноунеймами ходить всё же не стоит. — А я нашёл себе ментёныша, и мне можно больше ни о чём не париться.              — Макар, — да что меня сегодня все дёргают? — Ты чего обзываешься?              О, нашлась защитница. Ментёныш — это не обзывательство, а милое прозвище. Я вот ваще Мизинец, и не жалуюсь.              — Да я не обижаюсь, — ещё б ты обиделся. На правду не обижаются. — Но мне уже пора, наверное.              — Эээй, нет. Оставайся. На ночь. Или вообще насовсем, — с последним я, видать, переборщил, мама аж светлым поперхнулась. А с другой стороны, что такого? Я бы её Олега ваще без проблем принял. Жили бы все вместе. В тесноте, да не в обиде.              — Чё ты смеёшься?              — Останусь насовсем, а квартира просто пустая стоять будет? — ой, я забыл, что Лёха у нас взрослый и самостоятельный, челик с хатой.              — Тогда пригласи меня к себе в гости.              — Я воспитала саму бестактность.              — А ты не подслушивай, тогда и стыдно за меня не будет. И ваще, ничё я не бестактность, я к Лёхе с пиццей в гости приду, — правда, мама тут покуситься на кусочек от целой хочет, но это ничего. Приду в гости с почти целой пиццей.              — Макар, пойдёшь ко мне в гости?              — Ну даже не зна-аю, подумать надо, посмотреть в ежедневнике, нет ли никаких запланированных дел.              — Это каких? Поговорить сначала с резиновой уточкой, пока в ванне плескаешься, а потом с ноутбуком?              — Ма, блин! — а чего это она меня сбагривает? Я что, за порог, а она Олега в дом приведёт? Так-то не против, просто мне тоже на него посмотреть интересно.              — А ты чё ржёшь? У всех крутых пацанов есть резиновая уточка, — пропихиваю его к себе в комнату, чтобы начать собираться.              — У меня нет.              — Тогда у меня для тебя плохие новости.              Как у человека может не быть уточки? Подарю ему утку-полицейского.              ***              Вечер офигенно проходит. У меня ещё не было таких типа свиданий-не-свиданий, когда тупо валяешься, ешь пиццу, залипаешь в документалки и сосёшься каждый раз, когда вздумается. А вздумывается то мне, то Лёхе очень часто. И пофиг даже на то, что он своей пиццной рукой постоянно в волосы мои лезет. Всех бы прибил за такое, а его только поцеловать ещё хочется.              — Вот интересно, почему меня мама с Олегом знакомить не хочет? Может, она меня стесняется?              — Не неси чепухи.              — Да я и не буду при нём ничего нести. Думаешь, из-за этого? — и что я опять такого смешного сказал?              — Я про то, что как тебя вообще стесняться можно, чудик?              — А почему тогда? Вот я её сразу с тобой познакомил. И рассказал всё. Ну, почти всё.              — Да? И что же ты такого рассказал?              — В первую очередь, какой ты красавчик. Чё ты всё ржёшь, блин? Это же правда. Ну и ещё что ты добрый и весёлый, и умный.              — А мне ты такого не говорил.              — Пф, это чтоб не зазнавался, ментёныш.              Да за что меня щекотать?              — Ты тоже очень красивый, прям идеальный, от кончиков волос своих охуенно пиздатых до самых прекрасных мизинцев.              — Не говори так больше, ты меня смущаешь, — бубню, уткнувшись лицом Лёхе в грудь. Мне как-то привычнее «чудик» или строгое «Макар!».              — Чем? Это же правда. Ещё в электричке подумал, какой ты охуенный.              — Ага, и поэтому послал нахуй такого охуенного?              — Во-первых, я был в отношениях, а во-вторых, был уверен, что это развод какой-то.              — А ты, кстати, в курсе, что у кого-то как «ХУЙ» записан? — спрашиваю, резко вспомнив про то, какие мне теги тогда вылезли, когда я его пробивал.                   — Угу, Антон, когда злился — переименовывал. А меня тогда на смену дёрнули, ещё и не на нашем районе, вот он и обиделся. Видимо, очень сильно.              Нихуя себе обидчивый. Да и месть за обиду какая-то неравноценная вышла. Бля, надо переставать тоже всех переименовывать по сто раз, а то буду как этот гондон. Сначала в телефонной книге кого-нибудь запишу по-дурацки, а потом глазом моргнуть не успею, и в меня хуями с двух сторон тычут.              — Мне жаль.              — Чего это тебе жаль?              — Ну не, я рад, конечно, тут вообще никаких вопросов. Просто… Не знаю, обидно, что ли, за тебя. Ну, что так поступил он.              — Забей хуй. Большууущий такой, — так и тянет ляпнуть «прям как у тебя?».              — Лёх, не надо про хуи, — особенно когда руками своими горячими одновременно и по бедру, и по спине меня гладишь.                — Почему? — ууу… сука, что ж ты делаешь? Зачем вот так приятно задницу мою сжимаешь?              Недолго думая, приспускает мои шорты сразу вместе с трусами и раскатывает резинку по члену. Ёпт, соберись, Макар. Нельзя, чтобы мозг в кисель превращался. Не одному же мне тут удовольствие получать.               — Лёёёш, — руки к резинке его спортивок тяну, но он перехватить успевает.                — Стоять, шкет. Кайфовать можно, самому трогать нельзя.              — Только не говори… — сказать мне не дают и перебивают тут же.              — Да, нет у меня презервативов. Это тот твой последний, — бля, так и знал, что двенадцать надо брать.              — Долго ещё нельзя? — спрашиваю, пока Лёха футболку с меня снимает.              — Вроде дней через пять результаты придут. Ну и там на всю венеру сдам ещё, но это уже недолго ждать.              — Я сдохну до пятнадцатого. Нет, реально сдохну, — особенно когда ты вот языком по шее проводишь и кожу около уха прикусываешь.              — А ты думай о чём-нибудь хорошем, — замолкает и поцелуями вниз спускаться начинает. — Например, что до этого времени будешь только кайфовать и ничего не делать, — с этими словами проводит языком по всей длине члена.              — Ага, мне ваще-то не оч вкатывает вот эта игра в одни ворота, — а ему именно сейчас необходимо языком по головке провести, когда я так-то тут справедливость восстановить пытаюсь.                  — До ворот мы ещё не добрались, — хихикает, выдыхая тёплый воздух и заставляя меня всего мурашками от этого покрыться.               — Шу-утник, бля, — ни хуя нормально выговорить не могу, когда он мой член в рот берёт почти полностью.              Издевательски медленно двигает головой. Надавливаю ему на затылок, чтоб он сделал так же, как утром, а Лёха только хмыкает и с влажным причмокиванием выпускает член изо рта.              — Я о тебе чего-то не знаю? — спрашивает весело. Бля, вот да, самое время попиздеть.              — Я сам пока не въехал.              После этих слов следует обжигающий шлепок по бедру, и тут же мой позорный всхлип. Приплыли. Походу я всё-таки изврат. Радует, что Лёшу это не отпугивает. Снова берёт почти полностью и с каждым движением увеличивает темп. Толкаюсь ему в рот, придерживая за затылок, и кончаю.              Ложится рядом, сгребает меня в охапку и чмокает в висок.              — Так что прикажешь готовить? Плётку? Наручники? Дубинку? — спрашивает вот вроде и веселясь, а вроде и серьёзно.              — Я подумаю об этом завтра, — отвечаю, зевая.              Не, ну дубинку точно нет. Какую, бля, дубинку?