Мститель и малолетка

      Не пойду сегодня на учёбу. Ничегошеньки не хочу. А там ещё и делать нечего. Бляяя… Только вот презентацию всё равно править надо. Включаю телефон. Сорок пропущенных. Настырный ты, однако, Лёша. Все сообщения в «Телеге» от него тупо свайпаю. В пизду это читать. Ща ещё нюни распущу и прощу сразу.                Опять звонит. Чё те надо? Ты ж на работе.              Лёха: «Я нихуя не понял. Объясни нормально, что случилось».              Вы: «клички гондону этому давай, а не мне».              Заебись. Прочитал и вышел. Саня ещё напедаливать начинает. Тебе-то что?              — Да.              — Манда. Ты где?              — Дома.              — А хули ты там делаешь? У нас коллоквиум сегодня. Как я его напишу без тебя?              — Как-нибудь. Меня не будет.                — Макар, бля, ну не обламывай. Мы не готовились нихуя, — ясно, «мы» — это он и Лера. — Ты ваще в курсе, что если его хорошо написать, то экз автоматом?              — Сань, у меня и так автомат, Костик ещё на той неделе меня от этого колка освободил.              — Ну Макааар.              — Не ной, скинешь варик свой — я помогу.              — Ты самый лучший, — ага, когда надо ответить на вопросы про древнюю Русь.              По итогу вопросы оказываются прям лайт, даже гуглить ничего не приходится. Кидаю ответы Сане и сажусь за свои правки.              Второй раз Саша звонит после третьей пары. Это у нас уже что-то новенькое.              — Тебя мусора ищут, — выпаливает сразу, как отвечаю.              — Чё? — совсем его там древняя Русь с ума свела, что ли?              — Ща какой-то мент в деканат потопал адрес твой узнавать.              Вот сука. Ну пусть только посмеет припереться. Таких пиздячек отхватит. Не переживайте, мизинцы, я вас больше в обиду не дам.              — Похуй. Ладно, мне некогда, пока, — сбрасываю и сразу в ванну топаю. Ага, ничего не ради этого козла я мыться буду. Просто вот надо мне. Сейчас.              ***              Три часа прошло, уже почти половину материала в презентации переделал, а его всё нет. Потом, конечно, мои правки ещё раз поправить надо будет. Там на горящей жопе явно ничего нормального не написалось, но хоть не сидел тупо пялясь в стену.                Ещё часа через два я понимаю, что у Лёхи смена и он ко мне при всём желании прийти не сможет. Бля, а что за мент меня тогда искал. Батя его? Не, хуйня. Этот генералиссимус жопу свою так бы рвать не стал.              Мама возвращается с работы, заходит ко мне и томно вздыхает. Ну чтооо? Не такой уж у меня и умирающий вид. Подумаешь, Макар немного в печали.              — Картина маслом. Опять мизинцы.              — Да я так, взгляд просто кинул. Слушай, может, к хирургу сходить?              — Не, лучше сразу к психиатру. Отстань от своих пальцев. У меня такие же. У Олега такие же. У всех людей на земле, у кого есть пальцы, точно такие же, мать твою за ногу, мизинцы.              — Не надо мать мою за ногу.              — Колись, что случилось?              — Не хочу сегодня, давай завтра?              — Тогда вечером, а то на работе завал после новогодних, пока до конца месяца на шестидневке, — охуенная работа. Побольше отдохнём, чтобы потом побольше поработать.              — Хошо , — бубню, упиревшись подбородком в колени. Надо пока хирурга погуглить.              ***              Сладко поспать до обеда мне не даёт противный дверной звонок. Если это не пицца с секси курьером в придачу, то я очень разозлюсь. Смотрю в глазок — нет, это всего лишь один сыр с плесенью припёрся.              — Чё надо? — спрашиваю через дверь.              — Соседи на шум вызвали, открывай, а то взламывать придётся.              — Я чё, лох по-твоему? Ты так-то не на смене даже, — и форма зимняя у вас ваще не секс, если что. Уверен, в этой шапке голова вечно потеет.              — Макар, — вздыхает ещё так тяжко. Интересно, а что он всё руки за спиной прячет?              — Чё у тебя там? — интересуюсь, приоткрывая дверь.              — Это Борис. Тебе, — ебать с какой довольной рожей протягивает мне полумёртвый цветок в коричневом горшке, и, судя по следам, об этот горшок, кажись, еще и бычки тушили.              — Жухлый фикус с тлёй?              — Эй, Борису обидно. Он не жухлый, просто захворал немного.              — Где ты, блядь, вообще его спиздил?                — Нас вызвали на хату, а там в падике он такой одинокий и несчастный стоит-грустит. Его выкинули, потому что он немного приболел, — рассказывает, проходя в прихожую и закрывая за собой дверь. Э, алё, тебя не приглашали.                — Конечно, твой Борис перезаражает все остальные цветы и… Стоп. Слышь, цветочник, те хули надо ваще?              — Я тоже одинокий и несчастный, прям как Борис. Умру скоро от тоски, если ты не расскажешь, что я такого сделал.              — Короче, Бориса своего забирай и пиздуй отсюда. Мне все вот эти токсик отношения, в которых внешку мою буллят, нахуй не сдались.              — Чё? Не, я даже понял все слова, но нихера не врубаюсь, о чём ты.              — Да поставь ты уже своего блядского Бориса, — я не могу на него орать, когда он этот идиотский полудохлый цветок держит, как ребёнка родного. — О своих мизинцах.              — А что с твоими мизинцами?              — Ты их высмеял.              — Макар, прости, конечно, но ты пизданутый? Нахуй мне твои мизинцы сдались?              — А? — вот ща ваще не понял. — А чё ты меня тогда мизинцем назвал?              — Ну так из «Игры престолов».              — Я понятия не имею, про что или кого ты, — и чего он на меня как на дурачка смотрит? Сам стоит с украденным трупом фикуса в руках, а я дурак?              — Мы идём смотреть «Игру престолов», — заявляет уверенно и начинает берцы расшнуровывать. Эй, я тебя в гости не звал так-то, да и просмотр старческих сериалов в мои планы вообще-то не входил.              Ну какой же ты слабовольный, Макар. Вместо того, чтоб сказать то, о чём подумал, выдыхаю и говорю совсем другое.              — Бориса в коридоре оставляй. Мама тебя придушит, если ты её полудохлую герань заразишь, — два несчастных флориста, блядь.              — О, а как её зовут?              — Алёна Леонидовна.              — Ого, Борису тогда тоже отчество нужно. Какое-нибудь побрутальнее.              — Ваще я про маму. Мы не настолько пизданутые, чтобы имена цветкам давать.              Проходим на кухню, Лёха по сторонам осматривается, присаживается за стол, мою кружку с Гаарой в руках вертит.              — Голодный?              — Неа, — ну да, я слышу, как «неа» урчит. Не буду я ему ничего готовить. Бутерами перебьётся. Достаю из холодильника тарелку, ставлю перед Лёхой, а этот «неа» накидывается на них как с голодного края.              — Короче, сначала разберёмся с нашим каким-то ситуэйшеншипом.              — Такого слова не знаю, — бубнит с набитым ртом.              — С непонятными недоотношениями.              — Чего это они непонятные и недо? Ты и я — равно любовь до гроба, — ага, ты меня в этот гроб раньше времени, блядь, и загонишь.                — Отец твой против, да?              — Он же гомофобный гомофоб. Клал я хуй на что он там против.              — А зачем он приходил тогда?              — Ну так опять про юридический затирал, — теперь моя очередь непонятливое ебало корчить. — Бляяя… Ну негоже генеральскому сынку в ППСниках бегать. Типа стыдно за меня. У всех дети норм, а я… А я цветки из падика ворую, — Лёха ржёт, аж бутером давится. Приходится встать и постучать ему по спине.              — Тебя, по ходу, это парит?              — Бля, ну может и парит, только его универ мне нахуй не сдался. Сам поступлю, — фига, будь у меня папаня генерал, я б от его помощи точно не отказался. Ладно, это Лёхины думы, я в них не лезу. Пока.                — А про меня? Про меня что твой папа сказал?              — Что я пизданутый, что у тебя паспорт надо проверить, а то я на зоне петухом ходить буду, а, и что ты создаёшь впечатление адеквата, по сравнению с… Ну короче, что ты адекватный, и суп у тебя вкусный, а да, ещё что-то… Точно, сказал, у тебя пиздатые мизинцы.              — Вот тут ты уже в уши мне ссышь.              — Не-а, честное слово, — перетягивает меня к себе на колени и начинает недоеденный бутерброд в рот мне пихать. — Давай рассказывай, что у тебя там за беды с башкой?              — Нет никаких бед, — и как я буду рассказывать, если жую?              — Ты десять минут назад сказал, что я твои мизинцы высмеял. Стрёмно будет ночью проснуться от того, что ты мои отрезал и в кармашек к себе положил.              — На шею, бля, повешу, как трофей. Херню не неси. Просто они кривые и стрёмные, и мне неприятно, когда над ними смеются. У всех свои комплексы есть, кто-то из-за кривого члена комплексует, а я из-за кривых мизинцев на ногах, — и чего ты вздыхаешь? Чего ты своим чердаком в плечо мне упираешься? Я вижу, как ты смеешься. У тебя плечи дёргаются.              — Прости… ой, прости, пожалуйста. Я вот всего чего угодно ожидал, но не такого. Ой, я ща погодь, — кряхтит, как дед старый, пытается наклониться вместе со мной, когда встать с него хочу, то к себе ещё теснее прижимает. Наконец-то справляется с носком. — Давай. Ставь свою ногу рядом.              Бляяя… ну что за дурдом на выезде? А я еще и ведусь на это. О, а у Лёхи тоже кривые мизинцы, получается. По-моему, угол кривизны даже больше, чем у моих.              — Это, бля, самые обычные пальцы. А прекраснее твоих я вообще в жизни ничего не видел. Это же восьмое чудо света, а не мизинцы.              — По-моему, ты пиздишь, но ты продолжай, не останавливайся.              — Да? С чем мне ещё не останавливаться? — ууу… так не честно. Ты зачем рукой мне под футболку полез, и одновременно с этим в шею выдыхаешь?              — Лёх, мы на кухне, — решаю напомнить и ему, и себе заодно.              — Угу, — что за «угу»? Какое-то это игнорское «угу». Учитывая, что ты свои пальцы под резинку моих трусов запустил.              — Надо в комнату, — если он продолжит, я тут потом есть нормально не смогу, потому что есть со стояком — очень неудобно.              — Эй, отпусти меня, дурак, я тебе что, невеста? Не та! Не та комната! — бляяя… какой кринж. Лежу на маминой кровати, а Лёха мне живот выцеловывает.              Пиздец, я потом об этом пожалею, но сейчас не в состоянии остановить его. По бритому затылку рукой провожу, когда Лёха уж совсем низко со своими поцелуями спускается. Слышу, как он шуршит чем-то, а потом чувствую, как по члену резинку раскатывают. Прохладно. А потом сразу тепло. Иии… Ебать как кайфово. Одной рукой рот себе закрываю, второй придерживаю Лёху за голову, а тазом вверх толкаюсь. Мне очень доходчиво дают понять, что делать так не стоит, шлёпнув по бедру. Сука, да что ж так переёбывает со всей этой жёсткости? Задуматься о том, изврат я или нет, не получается, Лёха отвлекает, взяв мой член в рот полностью. Обещание, данное самому себе, что я больше так позорно-быстро не кончу, идёт нахуй в тот момент, когда Лёша, создавая вакуум, начинает быстро двигать головой. Это не я скорострел, это просто он охуеть как круто всё делает.              Ложится точно так же поперёк кровати рядом со мной, собирается поцеловать, но потом отстраняется. И это ещё у меня беды с башкой, по его мнению? Пододвигаюсь к нему вплотную, оттягиваю нижнюю губу и тут же проталкиваю язык. Видал? Тоже доминировать умею. Правда недолго. Лёха по сложившейся традиции уже через пару секунд опять всю инициативу забирает. Жмусь к нему всем телом и чувствую, как у него стоит. Бля, ещё и форма эта его охуенная. Забираю свои слова обратно. Она — секс. Расстёгиваю пуговицу ему на брюках, а он сразу же за запястье меня хватает.              — Резинки есть ещё? — потому что если он припёрся ко мне мириться с одним гондоном, то я его самого натяну вместо того гондона, которого нет.              Протягивает мне квадратик без лишних вопросов. Бля, теперь главное не опозориться. Надо было потренироваться хотя бы, как его правильно надевать. Приспускаю Лёхины трусы, рву упаковку, мельком смотрю не на член, а в глаза, а у него капец какой взгляд заинтересованный. Я те чё тут, доклад рассказываю? Что за любопытство? Раскатываю презерватив и тут же рукой провожу вверх-вниз. Необычно. Первый раз чужой член трогаю. Лёха свою ладонь поверх моей кладёт и показывает тот темп, который ему нравится. Через какое-то время начинает сам мне в руку толкаться и громко выдыхает.              — Теперь у меня психологическая травма, — бубню в Лёхино плечо, когда приходит осознание.              — От минета или от дрочки?              — От того, что это мамина комната.              — Ёбаный в рот. Ты чё ж сразу не сказал? Теперь у меня тоже.              — Я пытался, просто тяжело говорить, когда твой член у кого-то во рту первый раз в жизни.              — Наверное, пора вставать и заметать следы преступления, — говорит совсем лениво, постоянно зевая.              — Да уж, — я, конечно, трепло страшное, но такое от мамы точно скрою.              Стягиваем резинки, упаковки вскрытые забираем, топаем на кухню всё это добро выкидывать, а Лёха себе под нос напевает весело: «Перепутал кровать, трахнул на маминой, это неправильно».              — Слышь, ментёныш, я так-то тоже много песен знаю.              — Ну-ка, ну-ка? — подхватывает меня под задницу, поднимает и несёт в комнату. Кивает на дверь, угукаю ему в ответ, проходит, на кровать сразу опускает и рядом ложится.              — Так что за песни?              — А потом сержант курносый много задавал вопросов, — чмокаю его в нос и язык показываю. — Плейлист тебе составлю.              — О, а я её тоже знаю. «Копы хотят меня поймать с поличным, они хотят забрать мои наличные», — бля, он все песни знает?              — Лёх, тебе в музыканты надо было.              — Угу, чтоб в переходе милостыню потом собирать, — бля, вот жопой чую, что это совсем не его слова.                 К себе меня вплотную притягивает и носом в волосы утыкается. Мне от него что-то так уютно. Вырубается прям в одежде, кажется, почти сразу.