teach me

      Се Лянь впервые встретил Цзюнь У в восемнадцать.       Он ещё не знал чувств, не понимал, что такое любовь и влюблённость, и где проходит граница с травмой. Он был слишком неопытен в подобных вещах, и все свои предыдущие влюблённости просто замалчивал, потому что слишком смущался, чтобы признаться в чувствах.       Цзюнь У же почти сразу начал оказывать ему знаки внимания. Се Лянь неловко реагировал на них, ему казалось волнующим и несколько особенным то, что такой взрослый и опытный человек, более того, преподаватель, как Цзюнь У, из всей группы — нет, из всех студентов — обратил внимание именно на него.       Спустя полгода они начали встречаться. Отношения эти скрывались, и по большому счёту о них не знал никто, правда, спустя уже год поползли слухи о том, что он не просто так любимчик Цзюнь У, а на самом деле просто умеет хорошо сосать.       Но слухи эти долгое время не получали огласки, оставаясь в кругу особенно завистливых ребят. Всё-таки это же сколько свободного времени нужно иметь, чтобы его хватало обслужить половину кафедры, у которых Се Лянь вполне заслуженно был в любимчиках?       На Цзюнь У заостряли особое внимание лишь из-за того, что он был самым холодным и недосягаемым среди них, так что нужно было изрядно попотеть, чтобы стать его любимчиком.       Они состояли в отношениях четыре почти пять лет. Из-за того, что он не видел ни одного здорового примера отношений, юноша просто не знал, какими они должны быть.       Он ни разу не видел, чтобы его мать и отец взаимодействовали не на людях, да и там это было исключительно по деловым вопросам. Когда его мама умерла, Се Лянь, глядя на реакцию отца, понял, что такого же не хочет. Не хочет, чтобы после его смерти любимый человек не грустил бы по нему ни минуты.       Не хочет, чтобы на него не обращали никакого внимания, не хочет, чтобы его партнёр был таким же холодным и отстранённым. Он никогда не получал тепла и любви от отца, а потому проявление всего толики внимания от Цзюнь У вскружило ему голову и лишило возможности мыслить здраво.       Он думал, что у них всё хорошо. Что такими и должны быть отношения, что вот он — их пик. А потом…       Сначала ты не берёшь эту тему для курсовой, потому что она кажется Цзюнь У слишком неподходящей для тебя, потом ты не подходишь к плите, потому что Цзюнь У не нравится, что еда вышла слишком пресной из-за слишком чувствительных рецепторов Се Ляня; потом ты не общаешься с друзьями, ведь они портят тебя, потом ты не ходишь в спортзал, потому что Цзюнь У не нравятся накаченные парни, потом считаешь калории, потому что боишься поправиться, а Цзюнь У не любит парней в теле, потом не стрижёшь волосы, потому что Цзюнь У нравится, когда у него волосы до задницы, и их можно подолгу расчёсывать; а потом трахаешься только в коленно-локтевой, потому что Цзюнь у так нравится, и не важно, что ты потянул ногу, а повязку при нём носить боишься…       А потом ты смотришь на себя в зеркало, и не понимаешь, где в этом всём затесался ты сам.       Цзюнь У было удобно, что Се Лянь, словно верный пёсик, всегда сидит подле него — даже когда ему предлагают обучиться по гранту в магистратуре в Европе.       Он остаётся, потому что Цзюнь У не хочет отношений на расстоянии.       Се Лянь помнил обо всех его предпочтениях и аллергиях, а Цзюнь у не мог запомнить, какой кофе он пьёт. Всегда брал латте с карамельным сиропом и ставил перед ним, говоря что-то вроде «парням, как ты, обычно нравится такое».       Се Лянь понятия не имел, какие это парни — такие, как он. Он всегда пил этот приторно-сладкий латте, стараясь не морщиться лишний раз, чтобы не разозлить или не расстроить.       На самом деле, он не любил кофе.       Но Цзюнь У иногда спрашивал, почему он печален. Иногда гладил его по голове и успокаивал, когда в очередной раз звонил Се Хаоран и доводил его по поводу чего-либо. Иногда Цзюнь У спрашивал, не больно ли ему, когда слишком мало времени тратил на растяжку, правда, интенсивности толчков не сбавлял, а иногда прикладывал лёд к покрытым синяками бёдрам и заднице.       И Се Ляню этого хватало.       Он не хотел бы знать, сколько ещё это продлилось бы, если бы не случайное сообщение, пришедшее на телефон Цзюнь У, пока тот был в душе. Се Лянь абсолютно случайно увидел контакт «Се Хаоран», и его сердце забилось быстрее. Он знал пароль — ещё давно случайно подсмотрел, и вот впервые использовал — и тут же зашёл в переписку.       «Да пускай хоть в докторантуру свою идёт. Ничего, там одумается ещё, лишь бы в Лондон не свалил, оттуда-то его не достать будет»       Се Лянь промотал наверх всю переписку. Каждое сообщение совершенно ясно говорило: Цзюнь У минимум последний год сливает всю информацию о Се Ляне его же отцу.       Живот закрутило, словно кишки змеёй пытались окутать и удавить сердце. Он не услышал, как хлопнула дверь ванной, не увидел, как Цзюнь У подошёл со спины.       — Некрасиво читать чужие переписки, — раздалось над ухом, и Се Лянь похолодел всем телом.       Мужчина выхватил телефон из пальцев, уже почти не державших его. Се Лянь тупо уставился на свои руки, будто видел их впервые.       — Ты… Ты докладывал отцу обо мне, — прошептал Се Лянь, всё ещё не веря в то, что только что увидел.       — Не докладывал, а сообщал, чтобы он не переживал. Ты же этого не делаешь.       — Да, не делаю, — он медленно развернулся к Цзюнь У и посмотрел на него убийственно, словно растерзал бы в клочья, не будь тот сильнее, выше и шире. — Но, кажется, это тебя не касается.       Цзюнь У нахмурил брови.       — Меня касается всё то, что касается тебя, Сяо-Лянь.       — Хватит меня так звать! Я что, ребёнок для тебя?       — Но ведёшь ты себя прямо как ребёнок.       Се Лянь замер, так и не сказав следующую реплику.       Чувство предательства растеклось в его рту, словно скисшее молоко. Он смотрел на Цзюнь У прежними глазами, но теперь отчего-то он казался ему совершенно другим. Словно он слой за слоем снимал с него кожу — ложную — добираясь до ядра, его истинного нутра.       Он всегда звал его Сяо-Лянь. Ему было за сорок, когда он начал встречаться с восемнадцатилетним, и он всегда относился к нему, словно к ребёнку.       Всегда.       — Я не хочу больше тебя видеть.       Цзюнь У сделал вид, что не расслышал.       — Что ты сказал? — он говорил это так надменно, с такой интонацией, словно не воспринимал слов Се Ляня всерьёз. Словно он действительно смотрел на него лишь как на ребёнка, который в этой жизни ничего не смыслит.       — Я ухожу от тебя, — сказал он менее уверенно.       — Уходишь? — Цзюнь У усмехнулся. — Ну давай. Кому ты будешь нужен, кроме меня?       Слова резанули прямо по сердцу. Кому? Он и правда не знал.       — Это уже не твоё дело, — пытался защитить раненое сердце и искалеченную душу он.       — Нет, серьёзно. Кому нужен будешь ты? Ты же весь устроен под меня, ты весь такой, как мне нужно. Думаешь, ты отцу будешь нужен? Не смеши меня, да он выкинет тебя, как хлам.       — Заткнись…       — И ты никогда не найдёшь никого, кто будет относиться к тебе так же, как я. Никто никогда не оценит тебя по достоинству, Сяо-Лянь, ведь только мне известно, какой ты самородок.       — Оставь меня!       В какой-то момент он взглянул на Цзюнь У и понял, что тот молчит. Сознание вернулось к нему молниеносно: он в его квартире. Так почему бы ему не уйти прямо сейчас?       Он схватил телефон, ключи и накинул куртку. Цзюнь У смотрел на него так надменно, будто ни капли не сомневался: Се Лянь вернётся.       Он же ушёл из его квартиры. Покинул её с видом, будто ему было, куда идти.       Ушёл навсегда.

***

      Ему было некуда идти. Вернее, было место — его жалкая съёмная квартира, в которой всегда царил беспорядок, в которую не хотелось возвращаться, полки которой были покрыты внушительным слоем пыли, ведь Се Ляню было проще сбежать от этого закутка одиночества куда угодно, лишь бы подальше. Жёлтые стены навевали тоску, и он пил свой остывший чай в полной тишине, глядя на закатное солнце и ощущая, что в этом мире нет никого кроме него, кто мог бы быть с ним рядом.       У него было место, но не было человека. Дом — это не стены, не договор аренды и не конкретная локация, и он прекрасно понимал это. Дом — это место, в котором тебе комфортно, в котором ты чувствуешь себя в безопасности. Человек, с которым чувствуешь…       Неделя, вторая. Хозяйка пришла за оплатой, и он указал ей на тумбу с несколькими купюрами. Женщина распаляется по поводу того, что квартира запущена: пыль повсюду, пол, который давно уже не подметали и не мыли, корзина, полная грязного нестиранного белья, да даже он сам в застиранной толстовке и с сальными волосами, которые просто не в силах помыть. Тяжёлый запах пота, которым пропиталась его одежда, кожа, постельное.       Он не ходит на работу, и в той забегаловке его наверняка уже уволили без расчёта. Ши Цинсюань периодически звонит и пишет ему, наверняка, она бы приехала уже давно, если бы не уехала в Тайланд с семьёй на месяц. Так она могла лишь бесконечно звонить ему и писать — Се Лянь никогда не отвечал и даже не читал сообщения.       Цзюнь У позвонил пару раз. Се Хаоран тоже названивал периодически — но он был последним человеком, от которого Се Лянь взял бы трубку в таком состоянии.       И когда по прошествии двух недель со стороны двери послышалась возня, Се Лянь даже не шелохнулся. Хотят взломать и обокрасть — пускай. Брать у него нечего, пускай и убьют, если хотят.       Но это оказался всего лишь отец, который, демонстративно заткнув нос, прошёл в его комнату и сурово посмотрел на сына.       — Ты сколько собираешься лежать здесь и не отвечать мне?       У Се Ляня впали щёки, а глаза, кажется, потускнели. Он не мог спать, но и встать сил не хватало; он изредка поднимался, чтобы сходить в туалет или поесть что-то, кажется, уже испорченное. Пару раз даже сменил одежду — но помыться так сил и не хватило.       — Вот до чего доводят гомосексуальные отношения! — воскликнул он, открывая шкаф и вытаскивая из него одежду и полотенца. — Бери, иди мойся.       Он кинул Се Ляню одежду и полотенце, но тот даже не двинулся, даже не перевёл на него пустой взгляд. Се Хаорана это взбесило, он подскочил к кровати и с силой оторвал безвольное тело сына от постели.       — Поднимайся! Мы едем домой!       Голова Се Ляня, словно у сломанной куклы, откинулась назад. Се Хаоран даже на мгновение замер — живой ли вообще? Тело холодное, как у мертвеца, но податливое, как шарнирная кукла, не как кусок древесины.       И в то же время он не подавал никаких признаков разума. Се Хаоран сжал его запястье сильнее, и Се Лянь впервые проявил признаки жизни, слабо вырвав из его хватки своё запястье. Он напряг шею, возвращая голову в нормальное положение, но взгляд его был всё таким же: ничего не выражающим.       — Ты слышишь меня? Се Лянь!       Тот наконец перевёл на него взгляд. Брови сошлись к переносице, когда пришло осознание, он отпихнул костлявыми руками отцовские и попытался отодвинуться на кровати подальше.       — Уходи, — сказал он сипло, словно все эти две недели молчал. Он не помнил, может, так и было на самом-то деле.       — Что значит «уходи»? Се Лянь, мы едем домой.       — Нет у меня дома.       — Что это ещё за выкрутасы? Се Лянь, поднимайся.       — Уходи, — упрямо говорил он. — Я не хочу тебя знать.       Се Хаоран был вспыльчивым. Се Лянь знал это, поэтому упрямо отказывался идти с ним на контакт или говорить причину, по которой закрылся от него. Се Хаоран же, вопреки ожиданиям, сел у него в ногах и какое-то время молчал. То ли подбирая слова, то ли давая ему выдохнуть.       — Ты подумал, что я был в сговоре с этим Цзюнь У? — спросил он неожиданно.       Се Лянь опешил — думал? Да так это и было. Он же видел переписку! Неужели у отца есть какой-то очень весомый аргумент в свою защиту?       — Сын мой, я всегда был и буду на твоей стороне. Та переписка… Цзюнь У сообщил мне, что ты её видел, да, в общем, та переписка была нужна только для того, чтобы вывести его на чистую воду. Понимаешь? Ему не нужен был ты, ему нужны были твои деньги и связи…       Се Лянь тогда поверил ему. Конечно, а как не поверить, когда в мире никого не осталось, кроме отца?       И он вернулся с ним домой.

***

      Прошла то ли неделя, то ли месяц. Состояние его постепенно выравнивалось, пускай он по-прежнему никуда не выходил. Отец его не трогал, но горничные по его приказу следили за тем, чтобы молодой господин ел.       Се Лянь всё время спрашивал себя, каким же идиотом-максималистом нужно быть, чтобы сбежать из дома ради учёбы на направлении, которое даже не сможет обеспечить тебе богатую жизнь. Если так подумать, он же привык к роскоши, и он солжёт, если скажет, что ему было не трудно всё это время. Что ему было не плевать на то, в какой квартире он живёт, на то, что в ней отклеиваются обои, а по углам растёт плесень.       Всё это время он врал себе, но теперь, вернувшись в роскошь, он понял, что уже ничего не хочет, и ему без разницы, где лежать сутками: в обшарпанной квартире или дорого обставленной комнате.       Он хотел поговорить с отцом. Поднялся с постели впервые за долгое время, накинул на плечи халат и побрёл, шаркая, в его кабинет. Когда он хотел постучать, услышал, что отец с кем-то разговаривает, а потому прислонился к стене рядом, дожидаясь конца разговора.       Он не хотел подслушивать, но дверь в кабинет была тонкой, а щель над верхней перекладиной отлично пропускала все звуки. Се Лянь тогда уловил обрывки его слов:       — Да, да, нужно будет в понедельник… Нет, депрессия и лечение гомосексуализма… Да, я за этим именно к вам и обращаюсь, доктор… Ага… А вы думаете, я бы обратился к вам, если бы у меня было его согласие?       Се Лянь, поняв, что речь о нём, закрыл рот руками.       Ему никогда не нужен был его сын, ему нужна лишь идеальная картинка, и его гомосексуальность с этим никак не вязалась. Поэтому он решил отдать его в какую-то частную клинику на токовую терапию? Славно.       В тот же день Се Лянь сбежал из дома и вернулся в съёмную квартиру.

***

      В выдвижном ящике кухонный нож — у него тупое лезвие, но точильного камня нигде нет. Се Лянь провёл по нему большим пальцем, чуть надавил — получился совсем маленький надрез, даже не до крови.       В голове только чужие слова: «Да кому ты будешь нужен, кроме меня?»       Кому…       Отцу, который за счёт него лишь реализовывал свои планы, хвастался перед друзьями… Се Лянь был для него фигуркой, которую можно поставить на полочку и иногда ей любоваться. Фигурка, конечно, коллекционная. Эксклюзивная, другой такой не сыщешь и заменить не сможешь.       Но всё ещё фигурка.       А Цзюнь У? Зачем он нужен был Цзюнь У на самом деле? Се Лянь даже не хотел об этом думать.       Он не понимал, куда должен вести свою жизнь. Он не понимал, какое должно быть продолжение, чтобы он не жалел, чтобы хотел жить дальше.       Отец сказал ему, что Цзюнь У во всём виноват, он сказал, что примет его. Что они забудут все разногласия и помирятся, будут жить как раньше. Теперь он понял, что всё то было пустое, обман, чтобы заманить его домой, а оттуда, накачав транквилизаторами, увезти в частную клинику, где током «лечат» гомосексуализм.       И зачем ему тогда жить, если в итоге все его предают?       Лезвие касается светлой и нежной кожи под кадыком. Се Лянь ощутимо давит, чтобы оно вошло в кожу. Слышит, как она рвётся, чувствует это, тупой нож рвёт, а не режет, но Се Лянь сглатывает и проводит лезвием по ней.       Одним резким движением — и он ощущает, как кровь стекает по шее на грудь, пачкая футболку; он наклоняется, и капли окропляют светлую плитку, стекая в стыки, которые потом сложно будет отмыть.       Какая разница, если отмывать уже не ему.       Он ложится затылком на пол, чувствуя, как тонкие струйки стекают по шее. Где-то на задворках пробегает мысль о том, что кровь не должна бежать настолько медленно…       Телефон на столешнице вибрирует. Се Лянь открывает глаза и думает, стоит ли ответить… Сознание подсказывает, что стоит. Если это Цзюнь У, отец или Ши Цинсюань — не дождавшись ответа, они могут приехать к нему. Тогда будет проблематично умереть.       Он поднимается на локтях и тянется за телефоном. Волосы потяжелели, впитав немного крови, утягивая голову вниз к земле.       На экране высвечивается имя Цинсюань, и он смахивает значок трубки в сторону, принимая звонок. Палец пачкает экран кровью, но он легко прикладывает телефон к уху.       — Алло?       — Привет, Лянь-сюн! Как дела, что нового? Знаю, ты опять, наверное, со своим Цзюнь У, но я не надолго!       Се Лянь промолчал, давая возможность подруге сказать. Ши Цинсюань же, видимо, ждала его разрешения продолжить.       — Я слушаю, — на выдохе почти прохрипел он.       — У тебя всё хорошо? Звучишь как-то… Странно.       — Ничего, просто голова разболелась. Пройдёт, нужно только поспать, — говорит он с улыбкой.       — Ну… Ты там смотри, скажи ему, чтобы проследил, что ты таблетку выпьешь! А то опять забудешь ведь, а я не могу постоянно тебя контролировать.       Се Лянь чувствует, как тонкой струйкой, капля за каплей, его шея и его тело лишаются каждой капли крови.       — Хорошо, Цинсюань, — очередная капля, но на этот раз не крови. Слеза стекает по щеке, останавливается у уха и теряется в волосах, делая их более влажными.       — Кстати, я что звонила-то. Слушай, я же позавчера вернулась из Таиланда, и вот узнала, что тут недавно выставка приезжает, что-то связанное с Древней Грецией… Ты же знаешь, я вообще не разбираюсь! Но думаю, тебе понравится, я ссылку на неё скину, это тот музей, в котором ты в прошлый раз критиковал каждое слово экскурсовода, помнишь?       Се Лянь невольно улыбнулся, и от этого крохотного движения уже вторая слеза скатилась из другого глаза. Он зажмурился и смахнул влагу с глаз. Шмыгнул носом, что не укрылось от девушки.       — Ты чего, заболел что ли?       — Да нет, всё в порядке, — он улыбался, и почему-то это выражение невозможно было стереть с его лица. Почему-то он улыбается, почему-то кровь не фонтанирует из артерии, почему-то ему резко больше не больно, вернее, боль есть, но она почти не ощущается, из-за чего ему кажется, что все его проблемы — ничто.       Се Лянь поднимает туловище с холодной плитки и прислоняется затылком к шкафчику на кухне. Обнимает себя за колени и чувствует пощипывание в месте разреза. Теперь очень больно — кажется, он поторопился с выводами.       — Ладно, — сдаётся Ши Цинсюань, но в её голосе слышится явное недоверие. — Так вот, по поводу выставки. Может, сходим в следующие выходные? Я помню, что сегодня и завтра у тебя свидания со своим Цзюнь У, так что претендовать на них не буду, но мы могли бы потом?.. Через неделю…       Ши Цинсюань чувствовала, что он отстраняется от неё. Что они всё меньше общаются, и, конечно, в этом была вина Цзюнь У. Из-за него у Се Ляня в принципе друзей не было, и даже Ши Цинсюань в итоге отодвинули не то что на третий — на десятый план. Она не оставляла надежды сохранить их дружбу, и только сейчас Се Лянь почувствовал себя самым конченым в мире мудаком, потому что не обращал на это внимания раньше.       Не придавал значения, говорил, что занят…       — Прости меня, — он всхлипнул, уже не в силах сдерживать подрагивания плеч и рыдания. — Прости… Я такой… Такой идиот…       — Лянь-сюн, ничего страшного, если ты не сможешь! — сказала тут же ошарашенная Ши Цинсюань. — Подумаешь, сходим как-нибудь потом… Ты только так не переживай…       — Сходим, — он всхлипывает снова. Одна слезинка стекает по щеке и больно щиплет место разреза. — Обязательно сходим… На выходных, в любое время…       — Лянь-сюн… У тебя точно всё хорошо?       — Нет, — сказал он и рассмеялся. Нервно и надломлено. — Я… Я отвратительный друг.       — Лянь-сюн, это не так… Вы с Цзюнь У поссорились? Говори честно, Лянь-сюн, давай я к тебе приеду…       — Нет, — отрезал он. Если Ши Цинсюань увидит его в таком состоянии… Он себе не простит. Однако голова кружится, и сознание всё мутнеет, перед глазами всё чаще чёрная пелена, будто он вот-вот уснёт и больше никогда не проснётся. — Нет, не нужно… Я выпил таблетки от головы, и теперь… Теперь меня клонит в сон, я посплю… Давай потом, хорошо?       — Хорошо, Лянь-сюн… Пожалуйста, позвони мне как проснёшься, или напиши. Хорошо?       Он не позвонит… Скорее всего и написать не сможет. потому что не знает, когда будет в состоянии.       Да и будет ли…       Когда звонок завершается, он смотрит на экран. Светлый, бьёт в глаза до боли.       Кому звонят в таких случаях? Он не знал… У него не было подобного опыта.       Вернее, был.       Других идей не было, а потому он нашёл в контактах номер Му Цинфана, надеясь на то, что он не сменил его за эти годы.       — Се Лянь? — почти сразу ответили ему. В ответ молчание. — Се Лянь, что случилось? Ты меня слышишь?       Услышав голос старого знакомого, он резко осознал, что не знает, что в таких ситуациях говорят. Он накрыл ладонью шею, чувствуя тёплую кровь, которая всё вытекает, не останавливаясь. Шея — такое место, которое просто так не пережать и перевязку не сделать, иначе он попросту пережмёт артерию, и в мозг перестанет поступать кровь. Ну или попросту задушит себя.       — Я… — начал он хрипло и даже не узнал свой голос. — Простите, я… Я не знал, кому позвонить.       — Се Лянь, давай без лирических отступлений.       — Я порезал горло.       По ту сторону послышался громкий звон чего-то металлического.       — Адрес диктуй, срочно!       — Я не задел артерию, кажется…       — Се Лянь, адрес!       — Потому что кровь, она так медленно течёт, и…       — Се Лянь!..       Он смог открыть двери, чтобы, если потеряет сознание, Му Цинфан смог к нему попасть.

***

      У него было отвратительное чувство дежавю.       Он лежал у себя в квартире на своей старенькой кровати, но теперь болел не желудок от промывания, а шея, на которой края глубокой раны скрепили стяжками, а саму шею обмотали плотным слоем бинта, так что повернуть голову было невозможно.       — Я говорил. Говорил, что так будет, — причитал Му Цинфан. Се Лянь слышал его голос, но не понимал смысл сказанных слов. Он только медленно моргал, потому что это всё, что он мог.       К руке прикреплена капельница — пакет с лекарством приклеили на скотч к оконной раме рядом с кроватью, что Се Лянь увидел только приложив усилия. И о чём сразу же пожалел — горло прожгло болью.       — Се Лянь! Не дёргайся, края раны разойдутся, — Му Цинфан прижал его за плечи к кровати и посмотрел в стеклянные глаза.       — С кем… — Се Лянь попытался выдавить из себя вопрос, но получилось только сиплое нечто. Вторую часть фразы он сказал одними губами: — Ты говоришь?       Му Цинфан обернулся за спину.       — Твой отец здесь.       Се Лянь молчит. Он прикрывает глаза, а затем, спустя несколько секунд молчания, уставляется в потолок.       — Пусть он уйдёт, — говорит он немного громче.       — Се Лянь…       — Пусть выйдет. Я хочу поговорить с вами.       Се Лянь слышит шаги, слышит, как закрывается за ним дверь в комнату, и только тогда Му Цинфан снова смотрит на него.       — Что такое, Се Лянь? Почему ты сделал это?       — Пожалуйста, не отдавайте меня отцу, — сказал он, вцепившись в рукав его рубашки. — Пожалуйста… Он сдаст меня в психушку… Прошу…       — Се Лянь, — Му Цинфан берёт его руку в свою и сжимает ладонь. — Это нужно для тебя, для твоего здоровья и безопасности…       — Нет, пожалуйста, — на его глазах появляются слёзы, они обжигают виски, когда скатываются из уголков глаз. — Он хочет лечить меня током, хочет, чтобы мне исправили ориентацию, — он цеплялся за Му Цинфана как за спасательный круг, за последнюю надежду. — Я согласен лечиться, но не в психушке, не там, куда запихнёт меня он… Прошу…       — Се Лянь, успокойся. Никто тебя никуда не запихнёт, тем более для того, чтобы… — у Му Цинфана забегали глаза, так что Се Лянь сразу понял, что он давно об этом знал, просто не хотел говорить.       И в тот же миг перед глазами Се Ляня последняя надежда потонула в тьме радужки напротив. Потонула в надежде на лучшее, надежде на то, что у него ещё есть шанс спастись…       — Я понял, — сказал он, отпуская чужой рукав и возвращаясь в прежнее положение. — Я понял. Но… Я хочу перед отъездом… Побыть здесь. Один.       Му Цинфан вышел в коридор и долго-долго о чём-то говорил с Се Хаораном, после чего послышался хлопок входной двери, а врач вернулся в комнату к нему и сел на прежнее место.       — Он позволил тебе задержаться здесь на несколько дней, пока рана хоть немного не затянется. Но у него было условие: я должен остаться здесь и следить за тобой.       Се Лянь слабо кивнул и закрыл глаза, показывая, что собирается поспать.

***

      Проснулся он глубокой ночью. Му Цинфан сидел за столом к нему спиной и что-то записывал под слабо горящей лампой. Се Лянь повернул голову, игнорируя лёгкую покалывающую боль в шее, и в полнейшей тишине комнаты он слышал, как ручка ездит по листам бумаги, как они перелистываются.       Рядом с кроватью на тумбе лежала вскрытая ампула и упаковка с надписью Ketorolac. Се Лянь ещё раз посмотрел на фигуру за столом, а затем резко схватился за горло и начал громко и прерывисто дышать, сжимая горло до боли.       — Се Лянь? — Му Цинфан тут же услышал его потуги и подскочил на месте. — Се Лянь, что происходит? — он подбежал к кровати и склонился над задыхающимся человеком.       — Алл…алерг… Кето…кето… — он ударил ладонью по тумбе, едва до неё дотянувшись, и Му Цинфан вздрогнул.       — Но ты же никогда… У тебя есть антигистаминные? Что-то от аллергии?       Се Лянь мотал головой.       — Вот дерьмо… Жди, внизу круглосуточная аптека, я мигом! — он выскочил, в чём было, и понёсся вниз. Се Лянь, как только входная дверь хлопнула, перестал задыхаться. Он подскочил на кровати и, игнорируя боль в шее, побежал на кухню за телефоном.       Он всё так же лежал на гарнитуре, куда его, скорее всего, и убрал Му Цинфан. Се Лянь выбрал в контактах имя подруги и набрал её, надеясь на то, что она не будет злиться на его звонок в два часа ночи.       — Да? — девушка, кажется, была в сети всегда. Се Лянь выдохнул с облегчением, но потом так же быстро затараторил:       — Цинсюань, ты можешь приехать за мной… завтра?

***

      На следующий день Ши Цинсюань приехала за ним, когда Му Цинфан отъехал в больницу на срочный вызов, оставив Се Ляня одного на пару часов. Тому этого времени хватило, чтобы собрать вещи и забросить их в машину, которую его подруга взяла у отца.       Он рассказал ей о случившемся, но в больницу ехать отказался. Ши Цинсюань посоветовала ему своего психиатра и психолога, чтобы он начал лечение хотя бы с ними. В доме Ши он жил, пока рана не затянулась, а сам он не вернул себе минимальную стабильность, чтобы дать отпор отцу.       С того дня он больше не собирался иметь с ним ничего общего. Ни с ним, ни с Му Цинфаном, ни с кем-то из знакомых им врачей… Хотя позже и оказалось, что Юйши Хуан работает в той же больнице, где и Му Цинфан.       Хотя прошло уже два с лишним года, он каждый раз вспоминает тот период своей жизни с дрожью вдоль позвонков. Он вспоминает, как впервые после всего увидел Цзюнь У в университете. Он выглядел так, словно ничего не произошло, словно не было этих трёх месяцев, когда они не перекинулись и репликой.       — Как смотришь на то, чтобы сходить сегодня в кафе после пар? — спросил Цзюнь У как бы между делом у него, когда тот зашёл к нему в кабинет, чтобы передать некоторые документы, касающиеся преподавательства.       У Се Ляня гнев под поверхностью кожи так и бурлил — хотелось врезать ему, да посильнее. Он серьёзно? Его вообще ничего не смущает?       — Не вижу смысла, — сухо отвечает он, совладав с эмоциями.       — Почему же? Мне кажется, идея замечательная.       — Мы расстались три месяца назад. Вы мне никто, профессор Цзюнь, — подчёркнуто холодно и отстранённо назвал его Се Лянь. Тот же лишь глаза на него поднял, и стальной взгляд готов был порубить его на мелкие кусочки, пустив на фарш.       Взгляд опускается на шею и прилипает там, словно на клей. Се Лянь чувствует себя неуютно — он едва сдерживается от того, чтобы положить руку на шею и покинуть кабинет декана.       С тех пор прошло два с половиной года, а Се Лянь при виде Цзюнь У вспоминает только плохое. Иногда он думает, что хорошего в отношениях с ним никогда ничего и не было.       Юйши Хуан говорит, что это нормально. Ну, не прощать его. Всё-таки он принёс в его жизнь достаточно дерьма, чтобы испытывать к нему лишь негатив и презрение.       Се Лянь не хотел прощать. Но он отчаянно боялся загнать кого-то в такое же положение, в каком он был сам несколько лет назад.

***

      Се Лянь не соврал, когда говорил о строгости зачёта. В итоге его предмет сдали только те, кто действительно его знал.       Но о чём он умолчал, так это о том, что сдать английский язык им будет даже сложнее, чем историю. Профессор Вэнь была требовательной, но многим обещала автоматы, так что большая часть расслабились под конец года, Ши Цинсюань же гоняла их так, словно английский был их основным и самым важным предметом в жизни.       Более того, так как это был экзамен, многие получили тройки.       У Се Ляня картина сдавших зачёт была поприятнее, но под конец дня, когда он провёл пару и принял зачёты у экономистов, сил не оставалось ни на что.       Закрывая аудиторию после второй группы экономистов поздно вечером, он услышал за спиной оклик.       — Профессор Се!       Се Лянь обернулся и посмотрел на мужчину. В коридоре неподалёку, опершись бёдрами о подоконник и скрестив руки на груди, стоял Хуа Чэн. Се Лянь широко распахнул глаза, удивляясь. Он бросил взгляд на часы — экзамен у их группы он принял ещё пять часов назад, а Хуа Чэн и вовсе был в числе первых.       — Вы что-то забыли?       Студент подошёл к нему, остановившись в метре от Се Ляня, и ему пришлось вскинуть голову, чтобы встретиться взглядами.       — Да, забыл. Забыл предложить вам сходить куда-нибудь на каникулах, если вы не против, — произнёс он с улыбкой.       — Что? — Се Лянь вскинул брови в удивлении. — Куда сходить?       — Куда захотите. Можно в кафе или ресторан — вы говорили, что не потерпите подобного от студентов, но теперь вы не наш преподаватель. Это разрешается?       Се Лянь был в ступоре. Казалось, когда на первой паре он достаточно сухо обозначил своё отношение к романам со студентами, к нему не должны были проявлять какое-либо внимание ни девушки, ни парни… А ещё он достаточно экстравагантно заявил о своей ориентации. Да, он сказал, что не гей, но не уточнил, что бисексуален — и что? Его задачей было развеять сплетни, и при этом не соврать.       А теперь один из его студентов — вернее, бывших студентов — причём именно тот, который так запал к нему в душу, предлагает куда-нибудь сходить, к тому же так недвусмысленно. Зачем он ему?       Се Лянь судорожно выдохнул, прикрыв глаза и надавив большим и указательным пальцами на брови.       — Студент Хуа, вы же понимаете, что все зачёты уже проставлены? Так что, если вы таким образом пытаетесь просить за своего друга, отступитесь.       — Вы меня неправильно поняли. Я… Я бы пригласил вас ещё несколько месяцев назад, но знал, как вы относитесь к такому, а потому не хотел создавать неловких ситуаций. К тому же, не хотел, чтобы вы подумали, что это из-за оценок или иной выгоды. Профессор Се, я предельно искренен с вами, и не буду скрывать — вы мне симпатичны.       Се Ляню казалось, что добить его невозможно. Этот Хуа Чэн любил выводить его на эмоции? Или он делал это скорее неосознанно, на самом деле из иных, неизвестных Се Ляню побуждений?       Хуа Чэн же воспринял это его выражение лица иначе, а потому выкинул перед собой руки в сдающемся жесте.       — Не подумайте, профессор Се! Вы говорили о том, что вам не нравятся мужчины, и… — было видно, что Хуа Чэн смущается не меньше, чем сам Се Лянь. Увидев его бегающие глаза и, кажется, совсем слегка покрасневшие уши, он даже несколько приободрился. Улыбнулся в привычной манере и скрестил руки на груди.       — Я не говорил, — коротко сказал Се Лянь, когда молчание затянулось.       — Что?       — Я не говорил, что мне не нравятся мужчины. Я говорил, что не гей.       Хуа Чэн было открыл рот, чтобы спросить, не одно ли это и то же? Но потом до него дошло.       — Вы продолжайте, — будто издеваясь, сказал Се Лянь, стараясь не рассмеяться. Признаться честно, он испытывал странное удовольствие, когда видел этого красавчика, кажущегося на парах звездой, недостижимой, но прекрасной, смущающимся, словно школьник во времена своей первой неловкой влюблённости.       — Я просто хотел сказать… Что не важно, как вы относитесь к этому, но, если не брезгуете, то я был бы рад просто… Общаться и может даже дружить, — выпалил он на одном дыхании. Конечно, это «дружить» прозвучало странно, и Се Лянь, да и сам Хуа Чэн, прекрасно понимали, что в их ситуации это звучит ну просто смешно и не является правдой. Однако кем был Се Лянь, чтобы не дать шанс своему бывшему студенту разочароваться в себе на первом же не свидании?       — Хорошо, — кивнул он с улыбкой. — Напиши мне после Нового года, договоримся, — сказал он подчёркнуто легко, чтобы не выдать собственного волнения.       Хуа Чэн пришёл в себя и осознал свою удачу уже тогда, когда Се Ляня поблизости не было.