teach me

      Се Лянь едва заметно дрожал, глядя на стол перед собой. Списав всё на холод, хотя в кабинете стоял обогреватель, он смотрел на стекающие по окну капли. На улице было ещё пока не так темно, но из-за яркого света внутри казалось, что за стеклом уже царила глубокая ночь.       — Как проходят твои занятия в этом году, Сяо-Лянь?       Се Лянь прикрыл глаза, беззвучно постукивая подушечками пальцев по бёдрам, обтянутым джинсой.       — Всё нормально. Проблем нет.       — Проблем нет, — тише повторил Цзюнь У, даже не глядя на него, разбирая документы на разные стопки по неведомому Се Ляню принципу. — Как выпускники? На этот раз тебе дали четвёртый курс. Не возникают?       — Пока всё спокойно, — он даже смог выдавить из себя улыбку, вспоминая их. Была середина ноября, и за два с половиной месяца они постепенно притёрлись друг к другу. Инцидентов не возникало, а даже если Се Ляня кто-то и невзлюбил, он этого не замечал. Скорее всего, просто скрывали неприязнь. Всё-таки не так сложно делать это, когда вы видитесь всего раз в неделю.       В основном, конечно, всё то же сильное желание приходить к ним на пары будоражил в нём один конкретный человек.       — Что ж, если будут проблемы — номер мой у тебя есть.       — Хорошо, я понял. Профессор Цзюнь, это всё? — спросил он быстро, сжимая кулаки на бёдрах. Слабо надеясь на то, что его сейчас отпустят, он посмотрел на лицо профессора.       — Сяо-Лянь, — Цзюнь У снял очки и сложил руки перед собой, наконец поднимая взгляд пронзительных стальных глаз на него. — Мы так давно не виделись, давно не говорили. Неужели ты не скучал?       По телу Се Ляня пробежались мурашки. Он сжал челюсти и сощурился, силясь не вмазать ему по слишком уж спокойной роже прямо сейчас.       — Времени на это как-то не было, — однако даже не пытаясь сдержать своего недовольства, сказал он.       Цзюнь У на это лишь едва заметно улыбнулся, прикрыв глаза.       — Значит, решил сменить научного руководителя? — недолго помолчав, начал он. — Правда думаешь, что профессор Ямада сможет по достоинству оценить твою докторскую?       — Почему бы и нет?       — Сяо-Лянь… Ты же понимаешь, что японисту не понять всей глубины твоей работы?       — А вам, как китаисту, понять?       Цзюнь У шумно выдохнул. Се Лянь оставался неподвижен. Уйти так просто он не мог — хотя между ними давно ничего не было, всё-таки они оставались деканом и студентом-преподавателем с одной кафедры. А значит, ещё минимум год ему придётся поддерживать с ним какие-никакие связи.       Вернее, будет славно, если ко второму году докторантуры он всё-таки сможет закончить докторскую.       Он был преподавателем всемирной истории, хотя мог также преподавать историю Китая, но его страстью всегда была Древняя Греция. Ещё в детстве он обожал читать мифы в красочных книжках, напечатанных специально для его возраста, а подростком читал их же, но уже с пикантными или грязными подробностями. Се Лянь любил Древнюю Грецию, а потому и докторскую писал на связанную с ней тему.       — Сяо-Лянь, ты ведёшь себя как ребёнок.       На лице Се Ляня в тот же миг появилась кривая, почти болезненная улыбка, и он тихо усмехнулся.       — Ничего страшного, это просто значит, что я не изменился за эти два года.       Цзюнь У надавил на точку между бровей, как обычно делают отцы, отчитывая провинившихся сыновей, абсолютно не понимающих смысла их наставлений. Се Лянь сейчас чувствовал себя именно так. Как нашкодивший мальчишка перед отцом, вот только он понятия не имел, в чём провинился.       — Знаешь, несмотря на то, что ты решил писать докторскую не под моим руководством, ты всегда можешь сменить научного руководителя. Тем более, я знаю, что профессор Ямада не очень-то и помогает тебе с ней.       — Она совсем не помогает.       — Вот видишь, — Цзюнь У поднялся из-за стола, а Се Лянь рефлекторно дёрнулся. Однако тот лишь подошёл к окну и заглянул куда-то вдаль. То располагалось достаточно высоко, так что сидящий на стуле Се Лянь не видел ничего, кроме тёмно-синего неба. Сегодня даже звёзд нельзя было разглядеть из-за туч. — Мы могли бы, как раньше, работать над статьями и исследовательскими вместе. Я бы помогал тебе, а ты бы…       — Профессор Цзюнь, — Се Лянь, не выдержав, подскочил со стула. — Если ваша кандидатура в научные руководители это всё, что вы хотели предложить, я, пожалуй, откажусь и пойду. Мне ещё проверять домашние работы у студентов, не могу задерживаться.       Цзюнь У смерил его каким-то туманным взглядом, но затем слабо кивнул, понимая, что не может больше удерживать его.       — Иди, Сяо-Лянь. Обещай показать мне свою татуировку позже?       Дверь за Се Лянем захлопнулась, и он судорожно сжал ворот свитера.

***

      Погода разыгралась не на шутку. Помимо дождя, прохожих обдувал холодный ветер, пробирающий до нитки. Телефон весь день трезвонил, отвлекая его от пар, и Се Лянь уже хотел кинуть контакт «Хаоран» в чёрный список. Правда, понимая, что тот тогда и вовсе приедет к нему, чтобы встретиться лично, он всё же отказывал себе в этом удовольствии.       Возвращаясь домой от корпуса историков, он провожал проезжающие мимо автобусы и проходящих мимо него людей. Почти у всех были зонты, а свой он забыл дома. Оставил его на тумбе в прихожей рядом с пачкой сигарет.       Когда на полпути телефон снова завибрировал, а на экране высветился контакт со знакомым именем, Се Лянь понял, что больше бегать не может.       — Да? — сразу сказал он, принимая звонок.       — Ну и где тебя черти носят? — чуть помедлив, произнёс низкий мужской голос. — Неужели непонятно, что, раз я звоню, значит, надо брать трубку сразу, а не спустя несколько часов?       — У меня были пары, — коротко ответил Се Лянь. Спорить с ним не хотелось, как и язвить, мол, иногда он звонит по абсолютной херне, после которой хочется тут же отправить телефон в полёт с моста, а останавливает только то, что в нём симка с номерами, да и само устройство стоит немало.       Мужчине же эти слова причиной не кажутся, и он нахально хмыкает.       — Что, с восьми до восьми?       — Я работаю преподавателем, если ты не забыл.       — Ну да, как же! Забудешь такой позор. Ты бы ещё мойщиком туалетов устроился.       Се Лянь скривился от такого сравнения.       — Нужно будет — устроюсь.       — Тебе-то конечно нужно будет. С твоей-то зарплатой! И на это ты променял нормальную карьеру?       — Ты зачем мне сейчас всё это говоришь? — Се Лянь останавливается посередине улицы, наверное, мешая кому-то пройти. Усилившийся дождь стекает по его волосам, прилипшим к вискам, щекам и шее. — Что ты от меня хочешь? Тебе не плевать?       — Конечно, мне не плевать, что мой сын занимается какой-то брехнёй в свои двадцать пять!       — А какая теперь разница? Мне кажется, уже поздно пускать пыль в глаза твоим приятелям. По крайней мере не после того, как я на истфаке проторчал семь лет.       — Двадцать пять — ещё не закат молодости. Я вот в свои двадцать пять только за голову взялся, так что и тебе пора бы.       Се Лянь сжал телефон в холодной ладони. Как интересно он сравнил семилетнюю научную деятельность сына и собственный разгильдяйский образ жизни в богатой семье до двадцати пяти, пока его отец не отрезал ему поступления средств на карточку.       — Ты мне за этим звонил? — спросил Се Лянь спустя затянувшееся молчание.       — Нет, не за этим. Бабушка умерла, через три дня похороны. Так что…       — Я не приеду.       Се Лянь нажал на кнопку сброса, посильнее укутался в куртку и пошёл дальше, понимая, что, скорее всего, заболеет такими темпами.       В восемнадцать лет его интересы с отцовскими резко разошлись, и он решил, что пойдёт своей дорогой, той, которой хочет он сам, а не проложенной отцом заранее. Управление бизнесом никогда не было его стезёй, в целом, ему не нужна была эта роскошь, эти богатства, и он хотел бы работать на любимой, средне оплачиваемой работе, главное, чтобы она ему нравилась.       Конечно, в восемнадцать лет на него ещё оказывал сильное влияние его юношеский максимализм, так что он, вероятно, слишком ярко распрощался с отцом, поступая на историка. Однако ни дня с того момента он ещё не позволил отцу усомниться в твёрдости и непоколебимости своего решения.       Сначала он работал официантом, бариста, уборщиком, барменом в ночном клубе — где только не побывал. Потом начал подрабатывать репетитором. Денег зарабатывать много не получалось, конечно, но он был рад тому, что имел.       В магистратуре он начал брать младшие непрофильные курсы, чтобы вести у них пары, более того, у него уже была какая-никакая база учеников. Он помогал готовиться к экзаменам, с повышением успеваемости…       Со временем он начал позволять себе большее. Купил байк, правда, по дешёвке: какой-то богатенький знакомый Ши Цинсюань, который давно подбивал к ней клинья, решил подкатить к ней, зная её страсть к байкерам. Вот только он не учёл, что девушка сама неплохо разбиралась в них благодаря отцу-механику, а потому его простенькая модель её совсем не впечатлила. Более того, из-за отсутствия навыка вождения он неплохо помял бак, а потому решил, что его теперь проще толкнуть кому-нибудь, чем чинить, тем более, ему самому он был не нужен. Ну Цинсюань и выкупила его, отдала отцу, а тот, починив, с небольшой наценкой за ремонт, перепродал Се Ляню.       С отцом у него всю жизнь были достаточно натянутые отношения. Вернее, лет до двенадцати он вообще не помнил, чтобы тот им интересовался; Се Хаоран постоянно был в делах, а на общих собраниях мальчику и вовсе нужно было звать его не иначе, как господином Се и обращаться на «Вы». Се Лянь только лет в десять понял, что этот угрюмый мужчина и есть его отец. В основном с ним проводила время мама, которую он очень любил.       Вот только женщина была слаба здоровьем, из-за чего к четырнадцати годам Се Ляня умерла. В огромном доме у мальчика не было никого роднее её, да и за его пределами тоже…       На похоронах ему приходилось выслушивать смазанные соболезнования, которые были лишь частью обязанности друзей и родственников, навязанным и необходимым этикетом, не более. Да и тех почти не было — все доставались его отцу. Се Хаоран держался стойко, совершенно не роняя головы и выглядя так же горделиво, как обычно.       Это не у Се Ляня умерла мать. Это у Се Хаорана умерла жена, которая ему нахер не нужна была всю его замужнюю жизнь.       Бабушка периодически больно давила пальцем ему на плечо, напоминая о том, что мужчине плакать не положено. Но слёзы всё текли сами собой, а у Се Ляня не поднимались даже руки, чтобы их смахнуть.       Осознание смерти пришло к нему неожиданно, когда он увидел в гробу неестественно побелевшее лицо матери. Он долго стоял и смотрел на него стеклянными глазами, пока к нему не подошёл отец и, взяв за руку, не отвёл в сторону.       Больше он не помнил ни единого раза, когда бы его отец проявлял хоть каплю эмпатии и некоторой нежности в его адрес.       В тот день Се Лянь выпотрошил все коробки с лекарствами матери и наглотался таблеток, надеясь на то, что они смогут подарить ему безболезненную смерть. После этого он лёг на кровать и уснул.       У него не укладывалось в голове чёткое осознание, что смерть — это конец жизни. Он не верил в Бога, хотя мама часто читала ему церковные книги, а религией он интересовался как частью культуры. Но даже если бы в нём теплилась вера в то, что существуют после смерти Рай и Ад, он, как убивший себя, не сможет встретиться со своей безгрешной в его глазах матерью в раю…       Очнулся он только тогда, когда их семейный врач промывал ему желудок.       Внутри всё жгло, словно разгоралось пламя, а в глазах стояли слёзы. Его грудь разрывалась из-за рыданий, пока Му Цинфан не прекращал вливать в него какую-то смесь, раз за разом вызывая рвоту.       — Терпи! Сам наглотался таблеток, а чего ещё ты хотел?!       Он просто хотел умереть.       Лёжа на кровати с тряпкой на лбу, потому что у него совершенно ожидаемо поднялась температура, он слышал где-то далеко голос доктора Му, который то отдалялся, то приближался.       — Се Хаоран, ты понимаешь, чем чреваты такие наклонности?! Не сегодня, так завтра он снова в петлю полезет, что тогда делать будешь?       — Мой сын не будет лежать в психушке. Жена не лежала, и он не будет!       — Ты своим страхом позора её загубил, хочешь теперь, чтобы Се Лянь тоже, как она!..       Больше он ничего не слышал. Ослабший организм провалился в дремоту, тревожную и беспокойную.       Пару раз ему казалось, что отец сидел рядом с его кроватью, понурив голову, а на колени падали слёзы, поблёскивая в свете луны. Се Лянь не знал, было это его сном, или всё-таки явью?       Слова доктора Му крутились в голове. «Не сегодня, так завтра он снова в петлю полезет!» — так вот как они о нём думают? Безвольный слабак, который только и может, что портить всем жизнь своими попытками умереть?       Слёзы скатились по щекам горячими струйками, обжигая кожу. Он поднял руку, в которую был воткнут катетер, и с силой ударил себя по щеке.       Кожу прижгло в месте удара, но он не успокоился.       Слабак.       Ещё удар. Ещё и ещё — бить себя неудобно, к тому же, у него словно не осталось сил. Он не знал, как сильнее наказать себя, безвольную тряпку, за то, что он пытался умереть?       Разве его мама, любимая мама хотела бы, чтобы он страдал? Хотела бы она, чтобы её Лянь-Лянь наглотался таблеток и умер, доставив своей семье проблем по организации очередных похорон?       Нет.       Пускай он и ничтожен, но больше не хочет доставлять никому неприятностей.       Се Лянь ненавидел себя за всё. Под маской гордеца, считающего, что всё ему по плечу, скрывался неуверенный в себе ребёнок, который, глядя в зеркало, не мог найти ни единой причины, чтобы полюбить себя, или чтобы кто-то смог его полюбить. Он понимал, что красив, но красота не вечна, и со временем его мягкие подростковые черты пройдут, а лицо станет строгим и суровым. Его характер нельзя было назвать идеальным: хотя внешне он был спокоен, под кромкой льда порой таилась буря эмоций, которые копились там годами, и обуздать их было невозможно. Более того, Се Лянь, росший в семье с эмоционально холодным отцом, попросту не умел их правильно выражать. Порой он даже не понимал, что чувствовал, и чувствовал ли вообще.       Слова Му Цинфана всё время звучали где-то на заднем плане. Се Лянь не хотел проходить терапию, будучи свято уверенным в том, что со временем всё пройдёт само. Что траур по матери закончится, и его сердце не будет всё так же болеть.       Так и случилось. И долгие несколько лет он пробыл в беспросветной апатии, влекомый лишь своими маленькими страстями вроде изучения истории. И в восемнадцать лет, когда он пошёл против отца, в его груди загорелась искра.       Он может этому противостоять. Он сильный, правда сильный…       Он со всем справится.       И тогда он сбежал из дома. А потом встретил его, на первой же паре по истории Китая…       Он был высоким и статным, выглядел несколько моложе своих лет, но притом держался властно, соответствуя возрасту и статусу профессора. Он с первых секунд заметил Се Ляня, а Се Лянь заметил его, и сердце бешено заколотилось, когда он начал говорить своим скребущим душу голосом.       Тогда Се Лянь не знал, как интерпретировать то чувство, что он испытывает, глядя на мужчину в белом костюме, словно сошедшего с небес. Спустя какое-то время ему показалось, что он окончательно и бесповоротно влюбился в своего профессора, но…       Если бы у него была возможность вернуться в прошлое и сказать себе любую вещь, он бы запретил восемнадцатилетнему себе даже смотреть в сторону Цзюнь У.       Это никогда не была любовь.

***

      Хуа Чэн задержался после пар.       Он спустился к преподавательскому столу и подождал, пока его заметят. Се Лянь, неспешно собирая бумаги, поднял на него взгляд, но, из-за того, что прямо за ним были лампы, сначала сощурился, а затем чихнул.       — Вы заболели? — обеспокоенно спросил Хуа Чэн. Се Лянь, который после прогулки под дождём слегка расклеился, лишь отмахнулся. Насморка с утра не было, температура поднялась только к вечеру. Он, вообще, не был обладателем слабого иммунитета, так что надеялся перенести болезнь стойко.       — Пустяки. Вы что-то хотели?       — Да, хотел узнать… — он прислонился бедром к столу и простучал по нему пальцами. У Се Ляня разболелась голова, когда он посмотрел на них, а потом совершенно случайно на чужую талию, плавно переходящую в бёдра. Ему повезло, что он вроде как находился в статусе больного, поэтому опустил голову на ладонь, тем самым скрыв и своё смущение, и свои широко раскрывшиеся из-за удивления глаза. А удивлялся он собственным мыслям, которые в горячной голове контролировались было сложнее, чем обычно.       — Что узнать? — быстро и как-то сдавленно спросил он. Тихо прошуршала одежда, и что-то зазвенело. Се Лянь поднял лицо и тут же встретился с обеспокоенным напротив.       Между ними было сантиметров двадцать. Кажется, дистанция, приемлемая для преподавателя и студента, несколько нарушилась.       — С вами точно всё хорошо? — сказал он, словно не чувствуя этого напряжения. Се Лянь только сильнее покраснел от своих домыслов. — Профессор Се, у вас даже уши красные.       Хуа Чэн хмурился, явно придавая внешнему виду Се Ляня больше смысла, чем стоило бы. Знал бы он, что творится в голове преподавателя прямо сейчас, пока он, скрывшись за ладонью, жадно рассматривает его…       Отчего-то стало стыдно.       Это Се Лянь надумал себе чего-то, а Хуа Чэн всего лишь интересуется его здоровьем!       — Всё в порядке, — Се Лянь прикрыл глаза, чтобы не смотреть в это красивое лицо. Украшение-бабочка на цепочке — теперь он понял, что это было — снова звякнуло, и Хуа Чэн выпрямился. Се Лянь почувствовал это, но глаза не открыл.       — Профессор, вы мерили температуру?       — Да, с утра всё было в порядке. Не переживайте так, через час буду дома и выпью жаропонижающее, — Се Лянь всё же разлепил глаза. — Вы только за этим подошли?       — А… Нет, на самом деле, — Хуа Чэн сглотнул и снова постучал пальцами по столешнице, словно с усилием воли решаясь на что-то. — Я хотел спросить у вас, занимаетесь ли вы репетиторством?       Се Лянь удивлённо захлопал ресницами.       — Да, но… Зачем? Насколько я знаю, у вас хорошая успеваемость по всем непрофильным предметам, и по истории вы слушаете весь материал, выполняете домашнее, работаете на семинарах… Мне кажется, вам не требуются дополнительные занятия.       — Я понимаю, просто… Вы же преподаёте всемирную историю? Так вот… Мне так неловко говорить, но… Есть один человек, — Се Лянь смотрел на его пальцы, тарабанящие по столу так быстро и интенсивно, что, казалось, скоро пробьют в нём дыру. — Этот человек хорошо разбирается в истории Древней Греции. И я бы очень хотел тоже начать разбираться в этой теме, чтобы… Было о чём поговорить, и…       Се Лянь откидывается на спинку стула и смотрит на Хуа Чэна с мягкой улыбкой.       — Дела любовные? — понимающе спрашивает он, вскидывая бровь. Хуа Чэн тупит взгляд и отчего-то смущается, водя пальцем по поверхности стола с таким видом, будто его мама уличила за чем-то компрометирующим, и сейчас не знает, отчитывать сына или смеяться.       — Пока… Пока не знаю. Просто дружеские, хотя бы.       — Впервые вижу, чтобы кто-то изучал историю Древней Греции ради возлюбленной.       — Я просто хочу уметь поддержать разговор.       — Не проще ли обратиться к ней? Тогда вы и сблизитесь, пока она будет рассказывать вам интересные мифы.       Хуа Чэн тяжело вздохнул.       Не мог же он сказать, что он буквально прямо сейчас этого и добивается!       — Мне тоже интересна история.       Се Лянь вскинул бровь.       — Вы не подумайте, я не хочу подлизаться или что-то такое… Просто этот человек улетел в другую страну, и по возвращении я хочу, чтобы он удивился моими знаниями в этой области. Но я пойму, если вы таким не занимаетесь или откажете мне по другой причине.       Се Лянь молчал какое-то время. Его руки были скрещены на груди, и он смотрел в столешницу, пытаясь замаскировать свои раздумья под нейтральным выражением лица.       Значит, у него уже есть возлюбленная? Или возлюбленный — не так важно. И ради этого человека он готов был разбирать целый пласт истории… Это было романтично, но в то же время больно. Он ведь где-то в глубине… Да что там в глубине — его чувства лежат на поверхности вот уже два с половиной месяца!       Это было очевидно, как ясный день.       — Будет неловко отказывать теперь… Когда вы сказали про Древнюю Грецию.       Хуа Чэн округлил глаза.       — Я специализируюсь на ней, — пояснил Се Лянь. — Писал научную работу, сейчас пишу докторскую. Не припомню, чтобы у нас на кафедре был ещё кто-то, интересующийся Древней Грецией больше меня.       У Хуа Чэна загорелись глаза.       — Правда? Так значит, вы мне поможете?       Се Лянь поджал губы. Его почти детский восторг выбил мужчину из колеи.       — Когда возвращается эта девушка?       — После нового года. После сессии.       — Мгм… Что ж, время есть. Но в вузе не всегда есть свободные аудитории, а я веду пары здесь всего один-два дня в неделю, так что не уверен, что у нас получится… Это провернуть.       — Есть вариант заниматься онлайн?       Се Лянь замотал головой. Его ноутбук точно не потянет видеосвязь.       — Тогда дома? Я могу ездить к вам, или… Если это неловко или нарушает субординацию, можно у меня.       Се Лянь усмехнулся. Будто второй вариант не может её нарушить?       Однако он молчит и стучит ногой под столом.       — Можно у вас, — кивает он. — Хорошо, тогда, чтобы не задерживать ни меня, ни вас самих, — он отрывает стикер и пишет на нём цифры номера, а потом протягивает Хуа Чэну, — напишите мне в вичате.       Тот энергично кивает и, прощаясь, вылетает в коридор.       — Ловко ты у него номер выпросил, — мрачно усмехается Хэ Сюань, глядя на сияющего Хуа Чэна. Тот, не заметив друга, догнавшего его со спины, вздрагивает.       — Ты что, стоял и подслушивал?!       — Твои влюблённые блеяния? Грех было не послушать, — усмехнулся он. Хуа Чэн лишь закатил глаза.       Они прошли до лестницы, оделись и вышли на улицу. Промозглый воздух освежал, а сырая земля говорила о недавнем дожде.       — Скажи лучше, — неожиданно начал Хэ Сюань, когда Хуа Чэн поджёг сигарету, — ты же изначально знал, что Се Лянь специализируется на Древней Греции?       Хуа Чэн повернул к нему лицо, губы растянулись в лисьей ухмылке, а чёрные глаза сверкнули, отражая фонари.       — Прохиндей, — беззлобно бросил Хэ Сюань.       А что Хуа Чэн? Конечно, он заранее прочитал все исследовательские, которые были в открытом доступе, а потому прекрасно знал, в чём Се Лянь разбирается лучше всего.       К слову, о своей мотивации почти не соврал. Если всё срастётся, кто знает, что там будет после сессии?