teach me

      — Не понимаю, в чём проблема, — сказал Хэ Сюань отстранённо, высасывая из пакетика детское пюре. — Просто предложи ему куда-нибудь сходить, и всё.       Хуа Чэн обречённо откинулся на спинку скамейки в парке, прикреплённом к больнице, в которой лежал Хэ Сюань. После операции ему впервые удалось выбраться на улицу. Вернее, ему можно было сделать это ещё в среду, но просто шататься одному по парку было скучно.       — Ты не понимаешь! Во-первых, Се Лянь — наш преподаватель до конца семестра, так что, если он окажется в этом не заинтересован, то между нами вплоть до экзамена будут натянутые отношения. А он ещё как откажется, потому что сказал об этом прямо!       — В смысле?       — Он буквально начал знакомство с фраз «меня зовут Се Лянь» и «я не гей».       Хэ Сюань усмехнулся.       — Впервые вижу препода, который начинает знакомство с этого. Который в принципе говорит о своей ориентации на всю аудиторию.       — Всё из-за тупых слухов, — Хуа Чэн сжал кулаки. Как вообще можно так нагло распространять подобное про человека, который лишний раз никому слова плохого не скажет? Да, он совсем не знал Се Ляня, зато он неплохо разбирался в людях, и на первых двух лекциях он не почувствовал ничего подозрительного, ему ни на секунду не показалось, что такой человек может кому-то пакостить. Преподаватель как преподаватель, мужчина как мужчина. Вроде не язва, но и явно не булка, как его пытались назвать девушки, сидевшие на ряд выше. Неужели слухи распускали те, кого он завалил в прошлом году? Или одногруппники, которые, возможно, завидовали его успехам?       Хуа Чэн не знал, кто это, но уже негативно к ним относился.       — Что за слухи?       — Про него говорили, что он гей и спит с Цзюнь У.       — Напомни, кто это?..       — Декан истфака. Такой… Высокий и стрёмный.       Хэ Сюань прыснул со смеху.       Вечером того же дня, когда он вернулся домой после истории, Хуа Чэн всё же загуглил имя Се Ляня. На первых страницах высветились научные статьи, а соцсетей не было. Значит, возможно, он просто сидел в них под другим именем.       Впервые за несколько лет он зашёл на официальный сайт вуза, а точнее, на страницу истфака. Там по-любому должны были быть его фотографии, если он был действительно любимчиком декана. Покрутив всевозможные общие фото и вглядываясь в каждое, он всё же нашёл парочку нужных.       На них Се Лянь был в уж очень плохом качестве, так что приходилось сильно менять контрастность и обрабатывать их в фотошопе, чтобы сделать более чёткими. А потом он пустил фотки в программу распознавания лиц, и тогда ему всё же высветилась страничка в твиттере с его фото на аватарке.       Как и сказала Сун Цютун, он не вёл её, даже репостов никаких не было. В ответах разве что виднелось несколько сдержанных, наверное, его друзьям и одногруппникам. Ничего интересного, в общем.       На аватарке стояло фото юноши, выглядящего немного моложе того профессора Се, которого он видел в тот день на парах. Черты лица были мягкие, глаза казались больше… Такого Се Ляня он мог бы назвать феминным. А ещё у него была короткая чёлка и более длинные волосы, наверное, примерно до лопаток, но по фото это не совсем было понятно.       Больше фотографий у него не было, и никаких соцсетей Хуа Чэн отыскать не смог, хотя и пытался забить его имя чуть ли не на всех известных ему языках мира.       А сегодня, когда Хэ Сюань спросил его о новом преподавателе, Хуа Чэн болтал без умолку, описывая каждую мелочь в его внешности.       — С твоих слов, он прямо божество.       — Так и есть, — мечтательно сказал он.       Хэ Сюань хмыкнул.       — Посмотрим, сколько ты продержишься на этот раз.       Хуа Чэн возмущённо цокнул.       — Знаешь, я не даю тебе подзатыльник только потому, что ты инвалид.       Отчасти… Хэ Сюань не сказал ничего такого. Хуа Чэн действительно слишком ярко переживал кризис ориентации, а потом и кризис под названием «почему все в отношениях а я нет». Да, он сам отказывал красивым девушкам в отношениях, но он разве виноват был, что гей?       А парни к нему в школе не подкатывали. Вернее, подкатывали, но не серьёзно. Только один раз ему «признались» в любви лишь затем, чтобы узнать, гей он или нет. И узнали.       Хуа Чэн тогда ответил невзаимностью, но имел неосторожность ответить на вопрос парня о своей ориентации. И тогда всё пошло, мягко говоря, по пизде.       Подкараулившие старшеклассники после смены в небольшой дешёвой забегаловке, ночь, темнота, а потом разбитые носы, синяки, ссадины… Хуа Чэн не любил, когда после работы его мама ехала не спать, а куда-то по делам. Теперь она ехала в участок, чтобы забрать оттуда взбушевавшегося подростка и прослушать с ним лекцию о том, насколько опасно асоциальное поведение детей.       Домой они ехали в тишине, прерываемой лишь давненько барахлящим мотором старой машины.       — Я не начинал драку, — угрюмо сказал тогда Хуа Чэн. Ему было невероятно стыдно перед матерью за то, что он вообще полез, не сбежал… Чего он добивался? Да, он дьяволёнок, да, он «педик», безотцовщина, нищета и прочие нелестные эпитеты, но что, проигнорировать не мог? Не мог потерпеть издёвок в школе, а из того переулка сбежать, не влезая в драку?       Мама молчала, поджав тонкие губы. У неё глубоко залегли синяки под глазами, а сами они впали вместе с щеками из-за недосыпа, подкрепляемого бессонницей и недоеданием, но она никогда не жаловалась и не просила, чтобы Хуа Чэн помогал ей на работе, он просто приходил и делал.       — Они сказали, что ты полез в драку первый, и что ты был вооружён.       — Но!.. Это глупо, на них же даже нет следов пуль или лезвия, любая экспертиза подтвердит!..       — Я знаю. Я… Родители могут написать заявление в полицию.       Хуа Чэн молчал какое-то время. В его ещё маленькой голове не укладывалось, как тот факт, что он тихо любит парней и не отсвечивает, может кому-то навредить.       И он не знал, что делать теперь.       — Я… Я не нападал… У них такие же повреждения, как у меня… — лепетал он на грани слёз.       Мама тогда тяжело вздохнула.       — Они сказали, что не будут заявлять, если мы уедем.       Было очевидно, что их детёныши остались в порядке. Что повреждения были не такие сильные, чтобы родители озвучили это условие вместо того, чтобы требовать компенсацию или идти в полицию, где стало бы очевидно, что драка была уж точно не с перевесом сил в сторону Хуа Чэна. По большому счёту, ему вообще повезло выйти оттуда живым, потому что четыре старшеклассника и двое одноклассников явно имели большее преимущество, чем он один.       Но он портил имидж их обычной тихой школы. Портил его своими старенькими вещами, потому что денег купить новое не было, портил его своей длинной чёлкой, которую всегда опускал на один глаз, чтобы скрыть гетерохромию. Он всегда скрывал от матери, что делает так, но, когда она один раз застала его за подобной укладкой волос, лишь грустно улыбнулась.       «Прости. От меня тебе достались только плохие гены…»       С тех пор он укладывал так чёлку только по дороге в школу.       Родителям в школе не нравилось, что с их детьми учится «ребёнок проститутки», как любили его величать. Слухи про его семью вообще были излюбленной темой родительского и школьного чата, даже учителям принимали участие в них. Казалось бы, за что они такое заслужили? За что его мать, которая денно и нощно пашет в забегаловке почти без выходных, заслужила себе репутацию проститутки? Да вы придите в любое время дня и ночи в эту дыру с блёклой вывеской на перекрёстке, и увидите, где работает его мать!       Однако проще было выгнать их, чем понять. Чем принять тот факт, что это их дети — исчадия ада, а не Хуа Чэн.       И они уехали. Покинули родной город его матери, покинули маленькую съёмную квартирку, являвшуюся им домом…       После Нового года Хуа Чэн учился в одной школе с Хэ Сюанем.       А в восемнадцать лет, когда все его одноклассники поступали в университет, он решил подождать. Взял себе год передышки и работал, пытаясь понять, нужно ли ему вообще высшее образование. В конце концов после одного разговора с матерью он всё же решил поступить на всякий случай.       И выбрал экономическое.       Хэ Сюань, которому было плевать, куда поступать, пошёл туда же. И тогда они стали лучшими друзьями.       В вузе Хуа Чэну стало плевать, что подумают о нём. Его и раньше-то это волновало по большому счёту лишь потому, что всё это приходилось выслушивать его матери. Теперь он был взрослым, а его проблемы были только его личными.       Кризис «я без отношений» усилился тогда, когда на первом месяце университета у Хэ Сюаня появилась девушка. Хуа Чэну она казалось странной, но Хэ Сюань его не слушал, потому что по его словам Хуа Чэну показалась бы странной любая девушка, которой он может понравиться.       Это было не так, конечно, но и свои предчувствия Хуа Чэн никак обосновать не мог.       Позже оказалось, что она давно сидит на веществах, к тому же хотела подсадить и Хэ Сюаня. Хуа Чэн вовремя узнал слухи о ней и всё перепроверил, приняв ко вниманию тот факт, что порой сплетни бывают полезны.       А потом он таскал Хэ Сюаня по клубам почти два года, ища себе парня. Он создавал в голове образ, который мог ему понравиться, и по нему пытался отыскать того самого.       Вот только длилось это всё недолго. Обычно Хуа Чэн или проводил с ними ночь, понимая, что это не то, или даже пытался встречаться, не продержавшись, правда, и недели. Со временем он понял, что проблема в его отборе по внешности — он совершенно не смотрит на то, какой человек внутри, считая, что сможет полюбить его любого. Вот только обычно бывает наоборот, и внешность становится вторичной, если любишь за душу…       К концу второго курса он понял, что больше так «влюбляться» в оболочку не хочет.       И, на самом деле, это было ещё одной причиной, по которой он не торопился звать Се Ляня куда-нибудь сходить после первых же лекций. Ему нравилось смотреть на образ божества перед ним, и он до ужаса боялся разрушить эту иллюзию, если вдруг тот окажется обладателем прескверного характера. Поэтому, даже будь Се Лянь его однокурсником, Хуа Чэн бы десять раз подумал, прежде чем позвать его куда-то.

***

      Се Лянь не был из тех преподавателей, которые, будучи ещё докторантами, натягивали личину грозного зверя, ходили всегда в строгом официально-деловом стиле и валили всех ещё на первых семинарах. Более того, когда Хуа Чэн спустя неделю пришёл к нему на семинары в четверг, он вообще сначала не узнал Се Ляня.       Семинары, в отличие от лекций, проводились с их группами по отдельности, и первая группа Хуа Чэна стояла в расписании немного позже. Из-за того, что в четверг большинство кабинетов были заняты, они сидели в маленьком и душном, в котором не открывались по-хорошему окна, а проектор сбоил через пару. И всё же, несмотря на всё это, Хуа Чэну показалось, что это были лучшие три часа в его жизни.       Как только он зашёл в кабинет, изначально никого не увидел. Разве что на некоторых местах лежали ручки и тетради, а примерно посередине сидели Сун Цютун с её подругой и что-то смотрели у последней в телефоне. Се Лянь вынырнул из-за стола так неожиданно, что Хуа Чэн чуть не выронил телефон от удивления.       На Се Ляне был белый свитер широкой вязки, тесно обрамляющий шею, но при этом облаком висевший на его руках и туловище. Он заправил прядь, выбившуюся из привычного пучка, и отряхнул тетрадь, за которой, видимо, и наклонился.       На секунду он перевёл взгляд в сторону и, увидев Хуа Чэна, приветливо улыбнулся.       — Здравствуйте, профессор, — немного опешив, поприветствовал его Хуа Чэн. Се Лянь кивнул ему в ответ и сел за стол, судя по всему, продолжая возиться с проектором.       Спустя какое-то время он так и не смог разобраться с ним, отчего на его лице всё больше прослеживалось раздражение. Никто не спешил с обеденного перерыва, а Хуа Чэну вообще стало интересно, ел ли Се Лянь, или так весь перерыв и возился с этой несчастной машиной.       — Что ни кабинет, то бардак, — прошептал Се Лянь себе под нос, когда в кабинет зашёл Шу Цяо. Тот тише воды протёк к месту рядом с Хуа Чэном, а Сун Цютун наконец оторвала голову.       — Профессор, вам помочь с проектором? — спросила она, прерывая тишину кабинета. Се Лянь поднял на неё взгляд и кивнул, неловко улыбаясь.       — Буду очень признателен.       Вопреки его ожиданиям, девушка развернулась на сто восемьдесят и вперила взгляд в Хуа Чэна.       — Ты же разбираешься. Помоги профессору, — почти в приказном тоне сказала она. Если бы речь шла не о Се Ляне, он бы ещё, конечно, сто раз подумал, потакать ли приказам нагловатой старосты. Однако речь шла именно о Се Ляне, который сейчас практически с надеждой смотрел на него.       И что, что он не технический специалист, а в компьютерах разбирается как программист? Что, он проектор подключить не сможет?       Успокоив себя этими словами, он уверенно выдвинулся вперёд и…       И не смог.       — Профессор, у вас нет нужного разъёма.       — А?       — К этому проектору нужен переходник. У вас его нет, случайно?       Се Лянь отчего-то сводит брови и очаровательно хмурится, а его щёки кажутся самую малость порозовевшими. Хуа Чэн думает, что это, наверное, из-за духоты. Ну да, тут так душно, а он в тёплом свитере. Даже ему в своей-то рубашке жарко.       — Нет. А не получится подключиться по вай-фай?       — Не выйдет, это древнейший проектор. Его здесь обещали заменить ещё тогда, когда я на первом курсе учился.       Се Лянь постучал ручкой по столу.       — Понятно. Я уточню, нет ли другого свободного кабинета.       Он подскочил и так быстро вылетел в коридор, что Хуа Чэн забыл сказать о том, что он вряд ли сможет что-то найти, потому что в четверг у экономического «день пар».       А Се Лянь не скажет, что на самом деле сразу после этого направился на улицу, чтобы нервно выкурить сигарету, потому что ещё хотя бы пяти минут со студентом, низко склонившимся над ним и опаляющим его ухо горячим дыханием, он не протянет.

***

      Хуа Чэн готов был смотреть куда угодно, но не на Се Ляня.       Весь семинар он то и дело крутился у доски, рисуя схемы и карты по памяти; иногда он просил студентов подойти ближе, чтобы включить на экране видеоролик, а сам в это время отходил к доске, чтобы что-то стереть.       Се Лянь двигался пускай чуть более зажато из-за того, что произошла непредвиденная ситуация с проектором, всё же не подал виду и провёл обе пары как ни в чём не бывало. Они писали тесты, рассуждали на разные темы, рисовали таблицы. Но всё то время Хуа Чэн украдкой, да косился на Се Ляня.       Вернее, то на короткий свитер, который порой задирался так высоко, что мог, казалось, оголить немного светлой кожи, то на задницу и ноги, которые сегодня плотно обтягивали коричневые брюки. Его внешний вид нельзя было назвать вызывающим, обыкновенная одежда для какого-нибудь студента, но Хуа Чэн, наверное, реагировал слишком остро, потому что это был он.       Ему повезло, что Шу Цяо вёл себя настолько тихо, что старался ни на Хуа Чэна, ни на Се Ляня не смотреть, а одногруппник за соседней партой был настолько погружён в переписку с кем-то, потому что иначе кто-то обязательно заметил бы, что Хуа Чэн слишком уж долго пялится на его задницу.       Возможно, и сам Се Лянь заметил бы, если бы у него были глаза на спине.       Но Хуа Чэн, как прилежный мальчик, обуздал всю бурю эмоций спустя половину первой пары и старался, напротив, вообще на него не смотреть, чтобы не поддаваться соблазну.       И обе пары прошли бы просто замечательно, если бы не одно жирное «но», сидевшее у него за спиной и обе пары во всех грязных подробностях рассказывающее, где, с кем и когда переспало с очередной первокурсницей.       Вот бывают такие люди, вроде Шу Цяо: немного напрягают, странные и непонятно, что у них в голове; а бывают непробиваемые личности вроде Лю Мухена.       Этот человек перевёлся к ним в университет на втором курсе из другого города, был из достаточно обеспеченной семьи, а потому не имел понятий о приличиях. Менял девушек как перчатки, а те всё равно лезли к нему, уповая на отцовский кошелёк.       Однако были и те, что на него даже не смотрели, любуясь лишь Лю Мухеном. Хотя там и любоваться было особо нечем: мужчина не был конвенционально красив. У него было сильное мускулистое тело, коим он предпочитал хвастаться на физре, зато мозгов не было. С таким Хуа Чэн цапаться бы не полез, да и никто в группе не полез бы, в этом им даже повезло: Лю Мухен несколько перерос те ребяческие заскоки с драками после школы.       Пару раз он собирался заговорить с Хуа Чэном, но тот всем своим видом выказывал незаинтересованность в этом. Всё потому, что с Лю Мухеном на самом-то деле было просто не о чём разговаривать. Все его диалоги сводились к тому, сколько девушек он хотел бы ещё поиметь, и скольких уже. Хуа Чэну мало того, что не были интересны подобные разговоры, так он ещё и невзлюбил этого человека за гомофобию.       Вообще, он всё ещё удивлялся, как его ориентация не стала достоянием общественности, хотя это казалось ему настолько очевидным…       Иногда к нему пытались подкатывать девушки. Они неловко подсовывали ему записки или признавались, подкараулив после пар. Хуа Чэн всегда осторожно им отказывал, но с каждым разом это становилось делать всё труднее. Потому что они задавали всё больше вопросов.       Если поначалу простого «прости, ты не в моём вкусе» хватало, то со временем они стали уточнять, нет ли у него девушки или жены, раз он отказывает. А что он мог ответить, кроме «нет», которое отчего-то некоторым особам развязывало руки? Говорить «я гей» он не собирался из принципов. Хуа Чэн вообще не собирался ни перед кем оправдываться, потому что его «нет» должно было хватить им с головой.       Однако почему-то порой отсутствие отношений означает, что человек априори их ищет, а значит, никакой отказ всерьёз не воспринимается.       Так было и сегодня. Но не с ним.       Две девушки, которых не было на первой лекции, обе пары сидели и хихикали, говоря о чём-то своём. А когда к концу второго семинара из кабинета ушли почти все, подошли к столу Се Ляня. Хуа Чэн задержался, потому что хотел уточнить «непонятный» ему момент в истории Древнего Египта, а потому застал весьма странную сцену.       — Профессор Се, — неожиданно начала та девушка, что была повыше. — Вы не хотели бы сходить куда-нибудь на выходных?       Хуа Чэну резко стало интересно, как отреагирует Се Лянь. Что будет, если он предложит то же самое?       — С какой целью? — спокойно спросил тот, даже не глядя на них и продолжая стирать схему с доски. Девушки переглянулись, будто он спросил что-то странное.       — Ну… Выпить кофе, например.       — Я не пью кофе, — легко отрезал он.       — Можем чай… Это не важно! Сходить в кафе, в кино, может…       — Студент… Как ваша фамилия? — повернулся к ним, наконец, Се Лянь, отряхивая руки.       — Ми Фань.       — Так вот, студент Ми Фань, я уже на первой паре вашим одногруппникам доходчиво объяснил, что романы крутить со студентами не собираюсь. Всего хорошего, увидимся на лекции во вторник, — безапелляционно сказал он, начиная собирать вещи. Сложил ноутбук, начал расстёгивать сумку…       — Но… Профессор Се! Это же бред, не считаете? — он замер и поднял на неё убийственный взгляд, спрятанный под кромкой спокойной улыбки.       — Бред? — переспросил он. — Что же именно вы называете бредом, студент Ми?       — Просто… Просто вы же не совсем преподаватель! И уже спустя семестр вы им не будете, а мы уже спустя год не будем студентами… Так почему бы не…       — Что было не понятно в том, что я сказал минуту назад? — уже более резко спросил Се Лянь.       — Извините, у вас есть девушка?       — Нет.       — Тогда…       — Уходите. Ещё слово, и у вас будет успеваемость по моему предмету хуже, чем у мешка с рисом. У меня нет никакого желания общаться с теми, кто ни во что не ставит мои принципы и условия.       Девушки переглянулись и понуро попрощались с профессором. Се Лянь опустил плечи и какое-то время стоял, не шевелясь, так что Хуа Чэн боялся даже подать признаки жизни. После чего тот резко перевёл на него взгляд и, всё с тем же выражением лица спросил:       — Вы что-то хотели?       — Нет, ничего, — поднялся Хуа Чэн со своего места и пошёл к выходу. Се Лянь проводил его взглядом, но у самого входа задержал:       — Вам было что-то непонятно? Хотели уточнить? — всё же спросил он более мягко. Хуа Чэн развернулся к нему и улыбнулся самой своей обворожительной улыбкой:       — На самом деле, да. Но, пока ждал, я, кажется, сам всё понял. До вторника, профессор Се.       — До свидания, — чуть помедлив и почти в пустоту сказал Се Лянь.       Сердце быстро билось, а щёки покраснели. Се Лянь помнил это чувство, но всеми силами пытался его отрицать.       Он сел на свой стул и уткнулся в руки, сжимая пальцами волосы у корней.

***

      — А-а, ещё мне что-то говорил про совращение младшекурсников!       — Помолчи, пожалуйста.       Се Лянь лежал на кровати в своей крохотной съёмной квартирке, уперев ноги в стену и глядя в потолок. Было темно, но найти в себе силы встать и открыть шторы он не мог. А ещё хотелось есть, но ни готовить, ни набрать доставку у него также не осталось сил.       В животе урчало, но сильнее урчало где-то в груди. Странное чувство, которое он испытывал, когда видел, разговаривал или слушал Хуа Чэна, он не хотел никак интерпретировать. Наверное, он просто был голоден, и болящий желудок отдавал болью в рёбра?       Ага, именно так. Голоден, только голод это был иной.       Такое уже случалось с ним однажды. Когда он впервые пришёл на пару по истории Китая на первом курсе и увидел преподавателя, сердце его бешено забилось. Но сейчас он сбрасывал всё на молодость, неопытность, подростковый бунт, ну и проблемы с отцом, как говорят психологи о влюблённости в кого-то постарше. Теперь же подобную бурю эмоций в нём вызывал его собственный студент, который совершенно не был похож на кого-то постарше, более того, был младше.       — Да ладно, не обижайся, Лянь-сюн. Я же любя.       — Знаю я твоё «любя», Цинсюань, — он всё же поднялся с кровати и принялся мерить комнату шагами. — Это ужасно. Я чувствую себя старым дедом-совратителем, когда даже просто думаю о нём в таком ключе…       — Ты весьма категоричен, друг мой, — хихикнула девушка. — У вас разница в возрасте максимум четыре года. Так с чего бы вдруг тебе быть дедом?       — Ты не понимаешь… Я пиздец боюсь стать таким же, как он.       В ответ молчание. Се Лянь сам молчит какое-то время, и уже хочет даже перевести тему на какую-то более нейтральную, уже жалея, что поднял её с Ши Цинсюань, не успев разобраться в собственных чувствах. Но в ответ ему уже прилетело:       — Извини, конечно, но для этого тебе нужно быть как минимум в два раза его старше.       — Спасибо, что напомнила.       — Твои загоны поражают! Неужели тебе так не насрать? Ну то есть ты же буквально ведёшь у них самую ненужную экономистам дисциплину на четвёртом курсе, ещё и всего семестр! Да я бы на твоём месте вообще такого шанса пофлиртовать с каким-нибудь красавчиком не упустила!       — Напоминаю, что ты планируешь работать в школе.       — Лянь-сюн! Сравнил четвёртый курс и школьников, тоже мне! Не делай вид, что не понял, о чём я.       Се Лянь растянул губы в улыбке, но ничего не ответил.       — И всё равно не понимаю, чего ты так загоняешься?       — Потому что флиртовать с парнями, когда ты парень, и когда ты девушка — разные вещи, Цинсюань.       — Да нужны мне ваши парни! Я бы к девушкам подкатывала…       — К тому же, это неправильно… Когда это делает преподаватель, — он поджимает губы и всё же открывает плотные шторы. Осеннее серое небо не сильно-то и озаряет его комнату светом, но становится всё же не так уж и мрачно. — Я выше по статусу, пускай и временно. Своими намёками я могу поставить его в невыгодное положение, потому что с его точки зрения отказ может повлечь за собой проблемы на экзамене… А я даже не знаю, нравятся ли ему вообще парни!       — Так скинь мне его фотку, я посмотрю и скажу.              — Ты думаешь, у меня есть его фотки?       — Я знаю, что ты уже нашёл какие-нибудь его соцсети, в которых наверняка много фоток.       Се Лянь промолчал. Однако нажал на кнопку включения громкой связи и зашёл в твиттер, чтобы кинуть его ник Цинсюань. Девушка, получив сообщение, победно рассмеялась.       — А я говорила!       — Ты в принципе много говоришь. Что, мне теперь на каждое твоё слово обращать внимание?       Цинсюань цокнула и замолчала. До Се Ляня порой доносились глухие звуки, похожие на стучание ногтей об экран, но уже спустя минуту вынесла вердикт:       — Я, конечно, могу ошибаться… Но мне кажется, стопроцентные гетеро такие фотки не постят. Да и не одеваются так. А ещё у него серьга в ухе, ты видел?       — У меня тоже серьги в ушах. Это ничего не значит.       — Ага, спасибо что внёс свою лепту в статистику убеждённых гетеро.       Се Лянь готов был биться головой.       — Слу-ушай… Если его мать не Афродита, то я хочу знать, где он надыбал такую внешку! Лянь-сюн, а у тебя губа не дура.       Се Лянь упал обратно на кровать, продолжая обречённо смотреть в потолок. Он на секунду прикрыл глаза и уже почувствовал, как проваливается в сон, когда телефон в его руке завибрировал.       — Погоди, вторая линия, — сказал он и посмотрел на имя звонившего. На экране высветилось «Хаоран», и он сбросил, даже не думая отрываться от разговора с подругой. — Не важно.       — Это он?       — Смотря о ком ты.              Ши Цинсюань промолчала, но потом, видимо, сочла нужным перевести тему, вернув обсуждение к Хуа Чэну.       — Ну так вот, я это к тому, что, если он би, то тебе стоит поторопиться, иначе девчонки к таким пачками липнут!       — Любая девчонка лучше и красивее меня. Пускай.       — Ещё слово, и я приеду, чтобы отпинать тебя.       Молчание затянулось, и на том конце послышался громкий стук ноготков Ши Цинсюань о какую-то поверхность.       — Ладно, я понимаю, вы провели не так много времени вместе, чтобы притереться друг к другу. Ну пройдёт месяц, и ты сам всё поймёшь! Просто присмотрись к нему, вот и всё. Понравится — предложи куда-нибудь сходить. Или намекни. В общем, не мне тебя учить!       — Нарушить собственные принципы?       — Да нахуй принципы! А если ты потом такого же красавчика не встретишь?       — Дело ведь не только в красоте, — покраснев и, очевидно, начиная сдаваться, сказал Се Лянь. Ши Цинсюань только хмыкнула.       — Да, знаю. Ум, харизма и сексуальный голос.       — И всё равно это… Неправильно. Тем более, а что, если он согласится, но после сессии бросит? И окажется, что он просто был со мной всё это время ради хорошей оценки?       — Ты слишком себя накручиваешь. Да даже если так? Он красивый, да и тело неплохое… Затащи в койку и…       — Цинсюань.       — Да молчу я, молчу!