Записи Вуд

"Как же несправедлива судьба: она даёт нам жизнь лишь для того, чтобы в конечном итоге мы умерли. Это жестоко"

...1998 году, 16 мая, в десять часов вечера на трассе N была совершена авария. Водителем красного мотоцикла новой модели, Гансом Фицджеральдом, была насмерть сбита девушка. Личность девушки не установлена...

***

Стук каблуков разносился по коридору, разрезая тишину. Лёгкий шелест бумаги и редкое перешёптывание придавали более живой вид этому месту. Дверь открылась, впустив в тёмное помещение божий свет и знакомую фигуру. — Принесла? — низкий голос из угла кабинета был выжидающим. — Да, сэр. Но законно ли это? — книжка была поставлена на стол, который явно пережил многое. Небось, прикоснёшься к нему, а он тебе подарок взамен даст - крохотные щепки, вытащить которые целая морока. — Если об этом узнают, вас, в худшем случае, в должности понизят, а меня без раздумий уволят, и нечем мне будет сестрёнку кормить... — нервный трепет был оборван самим говорящим. Табачный дым заполнял всё пространство, унося дорогие минуты жизни. Чих не уставился от ушей курящего. Тот в ответ усмехнулся, да плавно подъехал на стуле к стоку с тёмной славой, отложил люльку и взял книжку со стола, на удивление её поставщика не получив ни единой занозы, открыл её на случайной странице. — Вы, женщины, всегда через чур переживающие, поэтому вас в армию и не берут — мужчина, чьи черты были освещены небольшим светом, больше походил на монстра одного из тех зарубежных ужастиков, нежели на важного прокурора в самом рассвете сил. — Что насчёт законности наших махинацию, то да, ты верно волнуешься - это против закона и устава. Но это останется между нами, я понятно объясняю, Абигейл? — та, кого назвали Абигейл, нервно сглотнула и в отчаянии замахал головой. Прокурор издал смешок, потешаясь над своей помощницей. Настала минута неловкой тишины. Знаком молодой прокурор приказал девушке закрыть дверь. Раздался хлопок, и тусклый свет из коридора исчез. Со вздохом прокурор достал из ящика керосиновую лампу и зажёг её спичками, находящимися в кармане его чёрного пиджака. Абигейл стало некомфортно в этой тишине и она решила взять ситуацию в свои руки. Она приоткрыла рот, но сию же секунду закрыла его, будто рыба на суше. Странно сказать чего лишнего перед самим прокурором, при том таким обаятельным... Поймав на себе взгляд мужчины, которого можно было назвать и парнем, она поняла, что пялилась на того больше, чем стоило, поэтому и выдавила: "Так... Мистер Рон, зачем вам нужен был этот дневник?" — помощница любопытно склонила голову набок. — Сколько мне раз тебе повторять? — с упрёком спросил Рон. — Называй меня либо Мистер Вуд, либо Рон Вуд. — он вздохнул, высыпав оставшееся содержимое люльки в табачницу. — И что за тупые вопросы ты задаёшь? Ясно ведь - чтоб установить личность умершей. — Но не этим ли сейчас занимаются медики в морге? — Абигейл, заметив хмурость на лице прокурора поняла, что этот вопрос стоило держать в том бурном уголке мозга, где жили остальные неуместные вопросы, скованные цепью разумного мышления. Рон покачал головой, откинулся на спинку стула и швырнул дневник на стол. В этом отделении так много людей, так почему ему, одному из уважаемых прокуроров, досталась в помощницы она, такая полоумная девушка, не понимающая слов "нужно" и "сделай"? Такое ощущение, будто в отделении над его трудом посмеялись и выдали "сюрпризом" Абигейл. — Абигейл, седьмой пункт из правил моего помощника. — вдруг выдал строго и громко прокурор Вуд. — Беспрекословно выполнять ваши приказы. — отчеканила она. — Тогда кончай суету с законностью этого дела и прочти мне содержание этого чёртового дневника! — командный тон Рона разнёсся по кабинету. Будет удивительно, если эти старые тонкие стены оставят их разговор в секрете от посторонних ушей. Абигейл вздрогнула от резкого тона прокурора, но не стала говорить ничего лишнего. Она открыла потрёпанный дневник, который, судя по внешнему виду, пережил Вторую Мировую войну и дрожащим голосом принялась читать запись о понижающемся количестве продаж продукта, выведенной красивой каллиграфией. С каждым прочитанным словом голос девушки меньше дрожал, приобретая уверенность. Лицо молодого прокурора продолжало выражать недовольство. Он поднял руку, молча прося остановится Абигейл. Комнату снова окутало молчание. — Дай-ка эту книжку. — попросил Рон. В этот раз в его тоне не было ни единого намёка на строгость. Просто обычная человеческая просьба. Получив в руки книгу, он стал её листать. Схемы, чертежи, записи каллиграфией и математические вычисления мелькали на мятых страницах. Спустя некоторый десяток страниц вычисления и аккуратный почерк сменились корявой писаниной с детскими рисунками. Цель найдена. Открыв первую страницу, где почерк менялся резче, чем приходит смерть от попадания в открытый космос, Рон протянул дневник в руки помощницы, сказав ей читать с того момента, где начиналась корявая писанина. — Вы про "19 декабря 1993 года..."? — спросила Абигейл, подняв дневник. Вуд кивнул. — Хорошо. "19 декабря 1993 года. Я не могу описать словами, насколько мне плохо...

***

Вьюга завывала, на отрез не давая увидеть что-нибудь в метре от себя. Сквозь вой вьюги был еле слышен ритмичный стук топора о дерево. Несмотря на непогоду и холод, три фигуры героически находились в гуще леса, окутанного снежным одеялом, как последние придурки. — Мам, мне холодно... — пожаловалась я матери, синхронно с отцом рубившей дерево. Холод пробирал до костей, грозя заморозить мою маленькую тушку без раздумий. Дырявая шинелька отца, как и дрова в руках, тоже не спасали. Мама повернулась ко мне, прекратив мучить дерево. Её взгляд был точь в точь как эта вьюга: холодный и не щадящий. Прошептав что-то вроде "Если б работала, тогда б согрелась", мама вернулась обратно к рубке дерева. К отцу я не буду обращаться. Слишком страшно. Понимая, что никто, кроме меня обо мне не позаботится, я стала мотать круги вокруг дерева. Навёрстывая уже, как я считаю, сотый круг, я перестала обращать внимание на окружающий мир, потонув в раздумьях. Те солнечные деньки, проведённые за смехом и весельем, зимние вечера у камина, весенние прогулки по парку и купание в осенних листьях - всё это с этой осени кажется таким далёким, потусторонним. Из раздумий меня прервал блеск прямо перед носом. Отец направил топор на меня, инструмент находился в нескольких жалких сантиметрах от носа. Подняв глаза, мой взгляд ненароком встретился с взглядом отца. Такой холодный, осуждающий. Страшный. Отец в неодобрении помотал головой, подбородком давая знак мне отойти. На косящихся ногах, дрожа то-ли от холода, то-ли от страха, я встала рядом с соседом-деревом того дерева, которого мучили мама с папой. Голова жутко болела, конечности онемели. Ровный ритм ударов топора о дерева баюкал. Глаза слипались, ещё чуть-чуть, и я точно засну. Засну холодным сном, никогда не проснувшись, - ведь на это рассчитывали родители, таща меня в глухомань во время вьюги? Смешно и умно. Наконец, с победным скрипом, дерево повалилось на заснеженную землю. Птицы, те, что чувствовали себя бессмертными в эту вьюгу, заголосили и разлетелись с соседних деревьев. Мама с папой устало смотрели на поваленное дерево, уже представляя будущую работу над ним. Это читалось в их глазах. Положив дрова на пенёк, я принялась отделять ногой те ветви, что были мне по силу. Кусты зашевелились. Как по команде, мы втроём обернулись на шум. Бурая шерсть выделялась на фоне снежного царства, в чёрных глаза, походящих на бусинки, читался гнев. Мама ахнула, выронив топор из рук. Папа же, с лицом, полным решении его воинской отваги, встал в боевую стойку с топором в руках. Я обомлела. Всего несколько метров от нас на задних лапах стоял медведь. Было очевидно, что скрип дерева разбудил его. Я как будто забыла как двигаться, широко открытыми глазами смотря на зверя. Сердце застучало как бешеное. Мать затолкала меня себе за спину, защищая своим телом. Она тяжело дышала, ноги её были подкошены, она еле стояла, но всё равно защищала меня. Дальше всё было как в тумане. Медведь двинулся на папу, мама закричала, отталкивала меня от себя. Оставив отца лежать без сил, зверь направился к ней. Мама, смотря мне вслед, подгоняла, крича, чтобы я не останавливалась ни на секунду и бежала изо всех сил как можно дальше. С ногами, движущими словно механические, я побежала сломя голову, всё дальше и дальше удаляясь от поляны. Рык медведя был слышен везде, куда бы я не побежала. Резкая боль пронзила виски. Последнее, что я помню - это белая пелена и рёв животного.

***

Слипшиеся глаза постепенно открылись. Как странно, вместо уюта тёплой кроватки под собой, чувствовался холод. Села и потёрла глаза, пытаясь осмыслить своё нынешнее состояние. Вокруг было море снега и деревьев. Что случилось? Почему я тут? Воспоминания тяжёлом камнем ударили в голову. Мама, папа, медведь...кровь! А если их убил медведь слёзы выступили на глаза щипая их из-за холода. Грудь переполнилась чувством волнения, всепоглощающего беспокойства. Я боялась самого худшего развития событий, ведь одна мысль о смерти родителей заставляла отрываться что-то внутри. Подскочив, я стремглав бросилась куда глаза глядят. Боженька, прошу, приведи меня к родителям, живым и здоровым! Беготня была бесполезной, я потерялась. Со всей дури в отчаянии я стала выкрикивать имена мамы с папой, в надежде, что они услышат меня. Кроме моего крика и переговоров птиц, да редкого колыхания кустов, в лесу будто в истории и не было жизни. Волна страха, такого холодного, поглощающего всё существо, омыло меня. Паника стала спутницей страха, не давая нормально дышать, делая дыхание прерывистым и неспокойным. Я взяла свои волосы, потянув их, но проку от этого не было. Неужели я осталась одна? Мне придётся жить на улице? Нет, я не хочу! Хочу к маме с папой! Пусть они меня бьют, ругают, ненавидят, но я хочу к ним! Хочу к их теплу, к их знакомому и такому родному запаху. Я хочу к ним! Хочу к своей маме и папе! На ватных ногах моё тело направилось в неизвестном направлении. Я шла секунду, минуту, час, день или уже несколько суток? Неважно. Переступив через поваленное дерево, передо мной раскрылось душераздирающая картины: кровь на белом ковре снега и два безжизненных растерзанных тела. Тело само поползло к трупам. В близи были видны их растерзанные глотки, из которых вываливались как склизкие трубки, кости шеи прорезали кожу, зияя на свободе, всё застывшие крови. Глазные яблоки женщины ели висели на щеках на связывающих их с внутренностями головы трубках. Живот отца разорван, из него сваливались тёмные, блестящие на свету кишки, желудок. Вокруг тела выделялись на снегу коричневые пятна. От этого вида к горлу подступил комок тошноты. Меня стошнило. Всё тело, каждая его фибра дрожала от приступа рвоты. Ожидающий невозможного чуда взгляд опять упал на родителей. Разрывающий душу, исходящий из глубины души, крик вырвался из меня. Слёзы потекли водопадом. В попытке положить голову родителя себе на колени, мои руки изляпались в коричневых пятнах, крови, и одна даже ненароком попала в открытый миру живот. Руку окутал холод, слизь, будто руку вывернули наизнанку. К горлу поступил очередной комок рвоты, но блевать было нечем. Оставалось лишь мучиться в сдерживаемой имитации рвоты, от которой всё больше болело горло. Вторая рука в тумане наткнулась на что-то прямоугольное. Сквозь пелену слёз я узнала предмет - папина записная книжка. Мне... мне так захотелось что-то туда записать, оставить там свой след. Оставить след Норы...

***

27 декабря 1993 года. Удивительно, что за всё это время я не слегла от холода и голода. Домой возвращаться я струсила, да в лесу, кишащим беспощадных животных, оставаться тоже. Те рассказы родителей о злых и обиженных на весь мир бездомных стали казаться мне логичными и обоснованными. У них нет ни дома, ни тепла, ни еды. "Трудно прожить без всего этого." — думала я. Их не понимают, считают попрошайками и брезгуют их. Угуканье совы, да отдалённый шум машин напоминал, что я в оживлённом городе, а не просто тёмном пространстве страхов, что не отцеплялись, как смола. Единственным источником света на затягивающемся небе был лунный диск. Постояв перед дверью с внутренней борьбой некоторое время, моя рука постучала в дом. Медленные шаги с сопровождающим их виском были мгновенны. Дверной замок прокрутился, и вместе со светом передо мной встала женщина. Я подняла на неё свои сощуренные от света серые глаза, смущённо помахав рукой. Женщина смерила меня взглядом, несколько раз остановившись на порванной шинели большого размера и потемневших от застывшей крови пальцах, которые я спрятала за спину. — Чё надо? — холодный тон женщины расстроил мои уши. К родителям, когда у них бывал такой тон, лучше было не обращаться. Из-за спины женщины появились две любопытные головы, хлопающие своими глазами в моём направлении. Женщина загнала ребят в дом, выжидающе уставившись на меня. Под её взглядом я почувствовала себя в разы меньше. Так, хватит, Нора, ты зачем сюда пришла? Чтобы съеживаться под чьим-то взглядом? Нет, конечно. Ради того, чтобы тебе помогли! Тогда открой свой чёртов рот и попроси помощи! Давай, это же так легко. Теребя рукав шинели, я подняла щенячьи глаза на женщину, стоящую всё с таким же выражением. Выпрямила спину, пытаясь казаться более презентабельно. — Понимаете... моих... моих... — всхлипывая пропищала я. Воспоминания о растерзанных родителях, которые были брошены мной, заставили сжаться сердце, и на глазах снова вернулись слёзы. Женщина, увидев мои рыдания, подняла брови и положила руки мне на плечи, успокаивая. — Ну? Что случилось, маленькая? Расскажи. — трепетала женщина, уже поглаживая меня по голове. Её прикосновение было таким мягким, любящим, таким же, что и у мамы. Когда слёзы поутихли и я точно могла говорить без заиканий, я продолжила: "Мои родители... они… их… растерзал медведь… Не могли бы вы дать мне чего поесть?", — от моих слов женщина насупила брови и швырком отдалилась от меня. Я что-то не так сделала или сказала? — Иди прочь, мерзавка! Мне, вы, бездомные актёры, уже по самое горло надоели! — рявкнула она. В меня, не успевшую отойти от её резкого изменения поведения, с размаху попал тапок, оставив после себя пульсирующую боль в плече. — Вали прочь! Живо! И дружкам своим передай, что меня провести вы не сможете! — женщина продолжала надсаживать горло, на этот раз угрожая арматурой, сто всё это время лежала у двери. Меня бросил в пот, и, с большими, как у совы, глазами, я понеслась от того дома, перепрыгивая камни и небольшие голые кусты. Эта же история повторялась несколько раз. Осмыслив, что сколько бы я не ходила искать помощи, меня везде будут прогонять, как бродячего пса, укусившего невинного ребёнка, я стала пытаться сама добывать еду. Особо разного выбора у меня не было, поэтому я приучилась к еде, оставленной у заведения на сведение собакам, что не была тронута животными. "Трудные времена в моей жизни начались.", — было одной из моих мыслей о своём нынешнем положении.

***

Рон внимательно слушал свою помощницу, не пуская ни единого слова. Он достал люльку и закурил, её делая затяжку за затяжкой, не жалея свои лёгкие. Его лицо стало задумчивым, в в глазах появилось что-то, что было не в его стиле. По ходу чтения прокурора стала клонить в сон монотонность Абигейл. — М-да, девчонке и вправду выпала тяжёлая доля. — проронил Вуд между затяжками, знаком сказав сесть помощнице за стол для гостей кабинета. Абигейл без колебаний села, приятно удивлённая разрешением прокурора.

***

3 февраля 1994 года. Бродя по вечерним улицам Лос-анджелеса в попытке найти себе новый ночлег, ибо старый был отнят устрашающей собакой, я краем глаза заметила неестественное колыхание кустов. Ветра нет, животных подавно, так почему эти кусты ни с того, ни сего зашевелились? Ответ на вопрос сам проявил себя миру. Пацан, в два раза выше меня, выпрыгнул из кустов и в мгновение ока оказался передо мной, надавливая осколком стекла на моё горло, пронзая взглядом своих чёрных глаз. — Кто такая и что делаешь на моей территории? — выдвинул парнишка, легко давая понять, что не намерен возиться со мной. Сглотнула, подняв руки в знак капитуляции. Я была на его территории? Чёрт, я этого не знала… Если я вежливо попрошу прощения, он меня отпустит? — П... Прости... Я не специально. Я не знала, что это твоя территория. Могу сейчас же уйти с неё. — заверила я парня. В груди что-то оборвалось, когда он сильнее надавил на горло. Внезапный смех пацана, и, слава богу, убранный осколок стекла, ещё больше выбили меня из колеи. Так он сейчас угрожает мне или смеётся надо мной? Нервный смешок слетела с моих губ. Темноволосой пацан поднял голову, на его лице расползлась улыбка, контрастируя с его недавними угрозами. Он точно здоров на голову? — Ты чё, совсем недавно уличной стала? — усмехнулся пацан. Его звонкий смех разносился по пустой улице, словно звон колоколов, в то время оставляя меня шокированной. Что он имел в виду? То что я совсем недавно стала бездомной, либо же что-то другое? — Ну... Да. — промямлила я. — Хах... Не завидую тебе! — воскликнул пацан, положив осколок стекла в карман, явно поймав на предмете мой боязливый взгляд. — Ладно. Га этот раз прощаю, но в следующий раз тебе не поздоровится! А теперь вали отсюда, мелкая. Второй раз повторять было не нужно. Медленными шагами я стала идти назад, повёрнутая лицом к парнишке. Чуть не споткнувшись, я убежала с "чужой территории", пока её хозяин не передумал отпускать меня невредимой.

***

На улицах, в парках, на рынке. Где я только не встречала того темноволосого пацана. Я не могла упустить из виду, каким мастером кражи он был, будто бы это было заложено в его генах. Ах, если бы у меня было столько же смелости и проворства, то, возможно, мне не пришлось бы дрожать от холода.

***

3 марта 1994 года. С пяти лет помню, как, играя с близким другом, а часто задавалась вопросом: "А как мы подружились?". А ответ на этот вопрос я дать не могла, как и любой из моих друзей. Момент принятия друг друга в друзья такой туманный, далекий, будто его никогда и не было, и то же самое со знакомством, хотя оно помнится лучше. Так вышло и в этот раз. Знакомство я помню, думаю, даже никогда не смогу забыть, а вот то как мне сдружились - нет. Опять всё было в тумане, словно мы всю жизнь дружили. Случайной встречи на рынках, совместные побеги от взбешённых людей - может, это нас сблизило? Хах, загадка... И всё-таки, он оказался хорошим другом, даже добрее, чем показал себя ранее, вплоть до того, что показал мне свою территорию, с которой он когда-то выгнал меня. От Джека веяло таким спокойствием, собранностью, что мало-помалу я стала чувствовать, как цепи накрученной вины и страданий, терзающих сердце от смерти родителей, распутались, освобождай меня к новому взлёту. "Моя фамилия? — с усмешкой спросил Джек. — Мелкая, пойми, фамилия у свободного сироты - это его цепи от приятной свободы!" — утверждал он, сколько бы раз я у него не спрашивала его фамилию. Я что, зря ему сказала свою фамилию "Вуд"? Хотя, в его словах был смысл. Отбросить фамилию легче, чем сохранять и чтить её, как учили родители.

***

7 марта 1994 года. Потрескивание огня успокаивало взбудораженную душу. В сердце витало чувство вины и чего-то нового, захватывающего, что заставляло пальцы дёргаться. Джек суетился вокруг костра уже в новый, более лёгкой одежде. Как же было захватывающе - убегать от продавца одежды с хорошим уловом в руках! Теперь, по крайней мере, не придётся ходить в душные зимней одежде. Джек уселся подле меня на траве и испустил вздох. Его лицо, точно так же, как и моё, выражало удовлетворение удавшейся задачей. — Эй, мелкая. — неожиданно заговорил Джек, привлекаем меня внимание Я повернула к нему голову, вся во внимание. Он продолжил. — А как умерли твои родители? — его вопрос был словно гром среди дня. Он сказал это так непринуждённо, будто спрашивал о погоде. Сердце забилась в горле, наровясь выскочить изо рта. И что мне делать? Не отвечать ему? Но тогда он примет меня за плохую подругу... С запинками и редкими всхлипами я рассказала Джеку о непредвиденной ситуации с медведем. Также дополнила это своими скитаниями в поиске дома. Джек внимательно слушал меня, лишь раз прошептав: "Удивительно, что ты не заболела от этого холода." По окончании истории темноволосый пацан погрузился в свои мысли с серьезным лицом. Я в страшном предчувствии уставилась на него. Сердце продолжало биться как бешеное, на лбу вступили капельки пота. Но когда Джек с надутой физиономией дал мне щелбан по лбу, моё сердечко окончательно упало в пятки. — Дура! — возмутился пацан. — Не говори больше никому о своих родителях! Другие могут воспользоваться этим против тебя. — с сердца слегло после его слов.