Записи Вуд

16 сентября 1994 года. Утро. Странно, что птички не пели. Села, потянувшись. В воздухе витал какой-то странный, но знакомый запах. Что это? Решив не будить Джека, ибо вчера ночью он был каким-то странным, без настроения, я выползла из своеобразного убежища в пещере. В лесу было странно тихо, словно все лесные жители собрались на чьих-то похоронах. Повертела головой из стороны в сторону с тяжёлым чувством в груди и обомлела. Там примерно на опушке леса, где река резко становилась водопадом, тянулся к небу дым. Внезапно я вспомнила от чего всегда исходил такой необычный запах. Огонь. В этом случае пожар. И в невезение нам двоим сильный ветер дул в сторону нашего убежища, подгоняя сюда огонь. Сиганув обратно в пещеру, я растолкала Джека. Тот подорвался на месте от моей резкости, обижаясь на меня спросонья. Плохое начало дня. Язык не вертелся, поэтому я вытянула пацана из пещеры, указывая пальцем на приближающиеся языки пламени. Мы оба стояли как вкопанные, явно не ожидавшие такого поворота событий. Я инстинктивно сжала локоть Джека, тот же дёрнул меня, привлекая за собой. Мы бежали что есть силы, периодически смотря на пожар, что гнался за нами. Бег, резкие повороты, прыжки, падения. В один момент Джек, что вёл меня от пожара, держа за руку, вскрикнул, и мы вместе кубарем упали в ров. Голова, руки, да всё тело болело от такого спуска. С кряхтением мы оба встали, но ров оказался высоким. И что нам теперь делать? Если мы не выберемся отсюда, то дым нас задушит! — Я тебя подсажу. Постарайся выбраться! — запыханно проинструктировал Джек. Я кивнула. Надеюсь, мы успеем. Джек встал на колени, сплетя пальцы, делая тем самым мне ступеньку. Поставила одну ногу на своеобразную ступеньку, другую на его плечо, молча извиняясь. Сколько бы я не пыталась, зацепиться за песок не получалось. Джек предложил прыгнуть. Мои ноги оттолкнулись от опоры, но из-за маленького роста расстояние до свободы оставалось где-то метр. Мы что, навсегда тут застряли?! даже когда я села на прямо стоящего Джека, дотянуться не смогла. — И что нам делать?! — в отчаянии взвизгнула, сидя рядом с пацаном. Глаза щипало, а приближающийся дым душил. Джек сурово посмотрел на меня. Было видно, что и он не радовался всей ситуации. С размаху его рука встретилась с моей щекой, явно оставив после себя красный след. Глаза затуманились от смеси дыма и боли. Дым уже окутал нас. Значит, огонь совсем близко? — Не опускай руки раньше времени! — взревел темноволосый пацан. — Никогда, поняла?! Борись до конца, до потери, но не надежд! — черты Джека сгладились, когда его чёрные глаза остановились на моём заплаканном и испуганном тельце. — Я не хочу умирать... — выла я сквозь слёзы. Страх перед смертью парализовал моё существо. Я и дёрнуться не могла, лишь всхлипывала и плакала в голос. Я настолько погрузилась перед смертью, что не заметила, как оказалось в объятиях Джека, покачивающиеся в мирной манере. Его подбородок покоился на моей макушке, шепча, что всё будет хорошо. Это не могло не напомнить тепло папиных объятий, с которыми приходило умиротворение, что заставило пролиться новую партию солёной воды из глаз.

***

С того дня я заметила у Джека хрипоту в голосе и частую одышку. Он также стал постоянно кашлять. Это меня сильно беспокоило.

***

3 декабря 1995 года. Ветер развивал волосы, а ноги несли сквозь густую толпу людей. Страх быть пойманной подгонял. Пару кусочков упали из рук, не устояв перед случайными столкновениями с людьми. Джека уже не было видно, но чётко слышался его смех, такой звонкий и азартный. Толстый дядька, продавец хлеба, мчался за нами как только позволяло его телосложение. Дорогу мне иногда преграждали охранники рынка, от которых я благополучно убегала с победным чувством в груди. Совсем немного оставалось до выхода. Я уже видела блеск снега на улице. Лёгкое чувство придавало сил уставшим ногам. Ещё чуть-чуть, совсем немного! Сильная рука на плечах будто что-то оборвала внутри. Толчок на землю, и из моих рук выпали парочку кусочков жалко на хлеба, а тело пронзила тупая боль от твёрдой земли. Крики того охранника, что пригвоздил меня к земле, как игрушку, было не разобрать. Нет, это точно был не английский. Тот толстый дядька, что гнался за мной Джеком помог охраннику связать брыкающуюся меня. Джек... Где же он? Надеюсь, его не поймали и сейчас он придёт мне на помощь... Охранник подхватил меня на руки словно принцессу. На мертво связанные верёвкой руки и ноги не могли двинуться ни на миллиметр, поэтому мне оставалось только брыкаться в руках мужчины. Прохожие смеялись надо мной, но никак не думали помогать. Что за сволочи... Не видите, человека крадут! Так почему вы не помогаете, а?! Это потому, что я сирота, потому, что я с улицы, да?! Какие уж вы все твари! Ноги почувствовали землю и радость охватила меня, но длилась она недолго. Жгучая боль отдалась в губах. Чувствовалось, будто все зубы заживо выбили. Только сейчас поняла, что орала это всё на всю улицу. Железный привкус воцарился на языке. Тёплый ветер дул прямо в нос. Подняв глаза поняла, что это не тёплый ветер, а горячее дыхание охранника, что строго смотрел на меня. Дав хорошую оплеуху, он в темпе потащил меня к чёрному фургону. Пинком забросил мою тушку в него, крикнув вслед что-то по-инострански. Дверь оглушающе захлопнулась, и несколько мгновений спустя машина заревела, став слегка покачиваться. Всё тело окуталось чувством тяжести, сравнимым с кучей кирпичей на плечах. Сколько бы я не пыталась брыкаться в попытке хоть немного ослабить, верёвки я лишь тратила силы, но никак не освобождалась. Капелька пота скатилась по спине, оставляя щекочущие чувства, такое неуместное в этой ситуации. Мысли кружились как стервятники над падалью, не давая покоя. Темнота всё ухудшала. Перед глазами предстало лицо охранника, злая улыбка от моей беспомощности. По мере исследования фургона я заметила щель, через которую пробирался слабый лучик света, как искра с пламени поднимающаяся ввысь, точно как моя надежда на освобождение. Совсем неожиданно, в этом мраке послышался шёпот. — Перестань шуметь, бесишь. — голос был юным, грубым, как у других уличных пацанов, что я с Джеком неоднократно встречали. Я прищурила глаза, пытаясь разглядеть говорящего, но и тот маленький лучик не помогал. — А? Кто тут? — прошептала я лишь губами. Страх дал о себе знать, добавив в голос хрипотцу. Чёрт... Пацан издал раздосадованный стон, после него послышалось шуршание ткани. Он ходил по фургону, бурча себе под нос ругательства. Сто же он собирается делать? Может, он заодно с тем охранником? Страх волчьими когтями впился в меня от этого вопроса. Тогда мне конец, - это точно. Знаки присутствия постороннего человека давали о себе знать недолго, ибо быстро поутихли. Опять появилась давящая тишина, разбавляемая звуками подпрыгивания машины на кочках и ямах. Сердце билось как птица в клетке, что когда-то выпустили из заточения, но вновь заперли в железных прутьях. Губы дрожали, и рот то открывался, то закрывался. Почему вдруг стало тихо? Я боялась, что этот пацан не друг, а враг на стороне этого грёбаного похитителя. "Всегда докапывайся до истины!", — прозвучали в голове учения Джека. С небольшой, как пылинка, волной уверенности, мой язык расплёлся. — Эй… — тихо позвала я пацана. В ответ ничего не последовало, поэтому я продолжила. — что случилось? Почему ты утих? — Да заткнись ты уже, гадина! — крик, где-то совсем недалеко от меня, рвался из груди, хриплый и раздирающий. В нём была злость, кипящая как лава, и отчаяние, холодное, как лёд. В нём звучала тошнота, обращённая к моей персоне. — И без тебя тошно! — его крик резал душу, так же, как и в тот день, когда умерли родители. Натиск его крика заставил меня съёжиться, почувствовать себя совсем маленькой. Я сделал что-то не так? Или сказала? Повисла густая тишина, которую можно было даже ощутить материально. Тяжёлое дыхание пацана отдавалось в ушах эхом. И опять ткань зашевелилась. Холодная нога на моей раздражённой от трения о верёвку коже, была как долгожданное лекарство, хоть как-то и неприятно, что на меня наступали. С тихим "ой", нога отстранилась от меня. Аура утихающего гнева, как вулкана после извержения, приблизилась ко мне. — Слушай, не обессудь. — шёпот юноши был хриплым, едва слышимым в тишине, резко контрастируя с недавним порывом гнева. В нём была горькая признательность. — Ты... это... только не плачь, а то нам обоим пизды влетит. — вздох сожаления сорвался с его губ. Я лежала в недоумении с растопыренными глазами. Неужели возможно, что человек может за считанные секунды изменить эмоции? Особенно такие господствующие, как гнев? Одно обнадёживало, что он, молюсь Господу на правильность моих мыслей, тоже был здесь не по своей воле, и уж точно не сторонником этого похитителя. Ледяные пальцы пацана легли на мои плечи, опускаясь к талии, сопровождая движение дрожью в спине. Его пальцы были мягкими, прикосновение лёгким, как пёрышко, будто он боялся ненароком сделать мне больно. Э-э-э! Куда?! Это что за хамство?! Сердце забилось так сильно, что я боялась, что пацан услышит его. К щекам подступила кровь, которую, будь тут свет, можно было бы заметить за несколько метров. Я лежала с отвиснутой челюстью, издавая звуки полного шока. — Э-эй!... Ты чего делаешь?! — возмущение дождём лилась из моего тона, а голос повысился, делаясь не своим. Волна облегчения накрыла меня, когда холодные, словно лёд, пальцы пацана отдёрнулись от моего тела, которое он, между прочим, не имел права трогать. — Да завались, дуроголовая! — схоже с котом прошипел он. Ткань его одежды в очередной раз зашуршала. — И на наличие ран проверить не даёшь. — буркнул он себе под нос. — Орёшь, будто связанный зверь! — пожаловался парнишка на меня, как будто пару минут ранее не рявкал во всю глотку. — Так я и связана! — Так я знаю! — опа, вот это поворот. — Раз знаешь, так почему не пытаешься развязать?! — Ты чё такая наглая?! — возмутился пацан, его голос сочился не скрываемым отвращением. Воцарилась тишина, быстро прерванная звуком вытаскиваемого на показ миру железа. — Даже не думай, что каждый второй тебе будет помогать. Незнакомые люди - это тебе не люди из "общины"! — с этими наставлениями пальцы пацана вернулись к моему плечу, опускаясь уже по рукам. Неприятная дрожь пробила тело. Могу с уверенностью о нём сказать, что он не сторонник нашего похитителя и уже явно не враг, но, возможно, а это много вероятно, смотря на его действия, он извращенец, не стыдящийся того факта, что он без совести лапает и тринадцатилетнюю девчонку. Когда его руки достигли связанных запястий, тонкое, пробирающее в дрожь от прикосновения, железо оказалось... развязывающим верёвки? Руки пацана с ювелирной точностью, допускать которую еле позволяла тьма в фургоне, освобождал мои руки от преграды к свободному движению. Лишь когда верёвки благополучно спали с запястий я почувствовала, что всё это время они были онемевшими и неестественно холодными. Облегчение, будто одержала победу над продавцом в рынке за тот выпавший хлеб, обняло меня. Как же хорошо снова быть свободной к манипуляциям руками, хотя проблемы с ногами тоже следовало решить. Но это не беда, и своими руками справлюсь! Я перевела взгляд, каа надеялась, на своего "спасителя-извращенца". Не знаю, видит он или нет, но в моих улыбке и взгляде читалась огромная благодарность. — Скажи "спасибо, что не разрезал тебя канцелярским. — хмуро проворчал он, пока я развязывала ноги, со вздохом облегчения болтая ими. Его слова с тоном вычеркнули тупую улыбку радости с моего лица. Холодок пробежал по телу от одного представления того, что он мог и вправду зарезать меня. Всё-таки, нож в руках - не шутки. Я громко сглотнула, чем вызвала усмешку пацана: "М-да, дуроголовая, ты такая трусиха...", — потешаясь, мечтательно протянул он. — Я не дуроголовая! — шёпотом буркнула себе под нос. — У меня имя вообще-то есть - Нора Вуд! - в горделивой манере покрасовалась именем-фамилией с лукавой улыбкой в уголках губ. — Тц... подумаешь! Я Саймон. —ветер пронёсся напротив моего носа и рука врезалась в глаз, оставляя после себя неприятное ощущение боли, которая изрядно надоела за этот день. — Хах! Будет тебе уроком! — воскликнул новопредставившийся Саймон в издевательской и превосходящей манере, оставляя после себя небольшую норку в моей душе.

***

17 июня 1996 года. Если описать мою нынешнюю жизнь в нескольких словах, то выйдет - "Перебрасывание из одной семьи в другую и обратно в приют." "Ну кто же знал, что в тот, как я понимаю сейчас, светлый день, меня с Саймоном привезут в конечном итоге ни во что другое как детдом - чахлое место, за километр отдающее плесенью и унынием в его стенах. Место, где лучшими друзьями были тараканы с похожей живностью, место, где дети были скверного характера, виня в своих неудачах окружающих и в том числе и Боженьку, несмотря на походы в церковь на воскресную службу. Место, где человек, без разницы - пожилой, взрослый, или просто ребёнок, даже ранее будучи самой жизнерадостной персоны мира станет угромым, взбешённым и обиженным на всё и вся. Одним словом - помойка. Ни нормальной еды, ни нормального воспитания, жилья, - отличное, в кавычках, описание этого детского дома, что этаким и назвать страшно. Перечитывания записей в дневнике было единственной вещью, что помогало мне не сойти с ума в этом месте выращивания дьяволов. Воспоминания о тех светлых деньках, за кражей чего-то вместе с Джеком, накатывали разливающее по всему телу, содрогающее чувство тепла и ностальгии. Эх, Джек, что бы ты сказал, увидев меня, ранее такую робкую и уязвимую, ныне холодную и жестокую? Явно удивился бы. Развлечениями тут были издёвки над молоденькими воспитательницами, не до конца понимающими на что подписывались, устраиваясь на работу в это место, заманенные крупной суммой, которая уже как давно не оставалась в секрете от жильцов дома. И лично моим развлечением, так это прятать дневник и в глушь ночи писать события дня, которые яркими с запоминающимися стыдно называть. Ох, будь тут Саймон, возможно, было бы мне веселее. Вот же ж гад, улизнул без меня и не помог сбежать! Эти вечные смены семей, что брали меня лишь ради денег, относясь как тряпке, а после возвращая с жалобами в детский дом. Смешно. И надоедливо. Чёрта с два! Кто-то идёт! Надо на боковую!"

***

— Вот как... — усмехнулся прокурор. Ямочки, так нехарактерные для парня, светились в уголках губ. Его взгляд остановился на старых часах, которые, упади на них пылинка в неправильном месте, сломаются в мгновение ока. Он с тяжёлым вздохом встал со стула, отодвинув его со скрипом. В этом отделении срочно нужен капитальный ремонт, а то в скором времени вместе с людьми тут начнут работать и крысы, что, грех такое говорить, будут даже сообразительней начальника. Абигейл подскочила с места, удивлённая внезапным решением Рона встать. С озабоченным лицом, как у матери, пытающейся выяснить причину драки у сына, она побежала следом за прокурором. Дверь захлопнулась, и звук шелеста бумаги да перешёптывания резко контрастировал с тишиной кабинета, обвинённого в плохой шумоизоляции. — Мистер Вуд, куда мы направляемся? — нервные отголоски в мелодичном голосе Абигейл, такие привычные окружающим, ей не шли. Вуд резко остановился, только сейчас поняв, что за ним по пятам шла его помощница. Он повернулся к ней с натянутой улыбкой. Плохой актёр. — Абигейл, можешь идти домой. Рабочий день как раз закончился. А у меня встреча. — он обращался к ней, будто к пятилетнему ребёнку. А глазах, что увидел бы даже слепой, читалось: "Ради всего святого, отстань!". Дверь захлопнулась, и белокурая девушка впервые за весь день смогла лечь на кровать, такую мягкую и тёплую. Сестрёнка явно постаралась в обеспечении этого тепла. Мягкая улыбка расцвела на губах Абигейл, молчаливая благодарность своей маленькой помощнице. Завтра она обязательно купит ей шоколадку, девочка заслужила. Через "не хочу" Абигейл полезла рукой в рабочую сумку. Как-никак, а работа сама себя не сделает. Её пальцы нащупали вещь со странной структурой. Кожа. Разве у Абигейл когда-то был блокнот с кожаной обложкой? Вроде, нет. В руке находился тёмный, ободранный кожаный блокнот. Ах, так это тот дневник... Блин, она забыла отдать его. Ну ничего, завтра тихо-спокойно, молясь, чтобы её не заметили, она вернёт этот дневник. Ведь так? Отбросив дневник, девушка принялась за работу над отчётами.

***

В который раз Абигейл делает себе вывод, что сидеть за работой допоздна, совсем не полезно. Но опять же, кто же, как не она, сделает её? И итог всей этой груды бумаг была никто иная, как всем известные мадам бессонница, чей привычкой является открывать чужую дверь здорового сна, без разрешения выставляя в нём свои настройки. Она была постоянной гостей блондинки. В этот раз тоже. Светлые волосы девушки лежали на подушке, тело боролось между расслабленностью и напряжённостью. Сон никак не накатывал, несмотря на слипающиеся глаза. С раздражённым стоном Абигейл села в кровати. И где же многообещанный сон после трудного дня? Не стоило отрицать, что коварные мысли продолжить чтение дневника бедняжки тоже были одной из причин бессонницы. Рука, как по команде, взяла блокнот...

***

21 февраля 1997 года. Чем меньше детей оставалось в приюте, тем невыносимее казались дни для оставшихся. Детей забирали как варежки зимой. Первыми брали старших, а потом уже в разброс, лишь бы забрать. Поначалу все шокировались таким внезапным поворотом, воспитатели так вообще были на седьмом небе от счастья, радуюсь, что спиногрызов становится всё меньше. Вот когда в стены дома пробрался слух, мол, детей из детских домов и сиротских приютов забирают на войну, якобы развязавшуюся с Мексикой, тогда уже детей охватила волна тройного шока и страха, что любой из них мог оказаться следующим. Хах... так вот какая она, реальность, - рождаешься на свет лишь ради будущих мук в жизни, умирая, так и не узнав о её настоящей радости, первой любви, сладком поцелуе и родительской защите. Такова уж была судьба тех, кого забрали воевать. Кому-то, по моему мнению, это было поделом. А ведь были и те, кто даже не жил на улице, не чувствовал в груди окрыляющее чувство свободы. Не говоря уже о тех, кто тут самого младенчества. Радость воспитателей длилась недолго, ибо правительство, как говорили старшие из детдома, узнав о меньшем количестве детей, стало выдавать в два раза меньше денег, в связи с чем работники приюта стали более строго относиться к усыновлению.

***

Со временем детей почти не осталось, поэтому, разъярённые отсутствием желаемых денег, сотрудники детского дома бессердечно вышвырнули нас.

***

Руки сильнее сжали блокнот, а из губ вырвался нервный вздох. Февраль 1997 года? Война с Мексикой? Если память не подводит Абигейл, то в 1997 году она работала в участке где как раз-таки и велось расследование этой "войны". Бедные дети, что попали туда. Воспоминания о том, как она и другие полицейские задерживали тех подпольных учёных, что, распустив слухи о войне между Лос-Анджелесом и Мексикой, забирали из приютов и детских домов детей на эксперименты, ужасающим шёпотом откликнулся в её сознании. Бедные, бедные дети...

***

14 апреля 1997 года. И вот я вернулась к началу - скитание по улицам в поиске убежища. Опять приходилось есть остатки у ресторанов и похожих заведений, так как воровать в незнакомых было не лучшей идеей, да и без Джека было как-то не весело. Джек... как вспоминаю тебя, так на душу камень ложиться, не давая свободно дышать.

***

27 августа 1997 года. Моя радость в тот день была неописуема. В попытке бежать от "дяди в чёрном", я поневоле забрела на знакомую улицу, где впервые встретила его хозяина, в будущем ставшим моим другом. Дыхание перехватило, глаза защипало и несдерживаемый смех радости вырвался изо рта. Радость, ставшая столь непривычной после нахождения в детском доме подгоняла, давая забыть об усталости в ногах. Поворот, еще один, другой, резкий склон, лестница, - я преодолевала всё это лишь ради долгожданной встречи, что в последние месяца казалась несбыточной мечтой. Благополучно проигнорировать надпись "Зона природного парка. Не заходить за преграды", и пробравшись в лаз в преградах, о существовании которого знали только избранные персоны, то есть я и Джек. Издалека глаза уловили узнаваемую поляну с пещерой, по словам Джека некогда брошенной медведем. Там осталось столько тёплых, навевающих покой воспоминаний, словно тепло от огня в зимнюю метель. Перегнув последний куст, отделяющий от родной сердцу поляны, я с бкдто новой, непорочной душой ступила на поляну. Тут воздуха ощущался по-другому, тут он был более особенным, свежим. Естественные красные лучи заходящего солнца, монотонное, но такое индивидуальное пение птичек, журчание реки близ этой поляны и ветер, струящийся в волосах. Вот чего мне не хватало все эти месяца жестокого заточения в "колонии" для детей. Чувство, будто я могу положить весь мир себе под ноги, пока будет это место и Джек, резко оборвалось хрипами и кашлем. Что это? В недоумении помотав головой из стороны в сторону, прямо у входа в пещеру я заметила чьё-то тело. Коричневые волосы по плечи закрывали лицо, затрудняя опознание длинной фигуры, раскинувшиеся на траве. Я скептически подняла бровь. Такие сцены в приюте дети часто устраивали, особенно по ночам, после побега Саймона. Я стояла так минут пять, пока искорка сочувствия, подобная искре пламени не тронула сердце. Ровными шагами я оказалась над телом, что тяжело дышало. Такие знакомые черты тела, как у Джека... — Джек! — вдруг узнав его перед собой, вскрикнула со смесью радости встречи и страха за него. Был один нюанс, что был просто невозможно пропустить мимо глаз - цвет его губ был неестественным, синее, чем присуще человеку. Чёрные глаза парня были расширены, слезились и в любой миг могли вылететь из орбит. Казалось, он видит что-то скрытое от сторонних глаз. Конечности его поддёргивались, делая его тяжело дышащую фигуру пугающей. Губы шевелились в безмолвной попытке что-то сказать. Капля страха капнула в лужу остальных в моей груди и вышла за возможные края. Паника клыками вцепилась в мою тушку, чувство беспомощности было её спутницей. Я попыталась что-то сказать, хоть что-то, го из горла вырвался только глухой крик, так схожий с животным. Руки вцепились в парня, прижимая его к себе. Перед глазами мелькнули воспоминания: ночные посиделки с Джеком на крыше заброшек, побеги от опасных животных и таких же людей... Холодок прошёл по телу, руки затряслись, пока жизнь покидала Джека. Бессилие тоже присоединилось. Почему? Почему все дорогие мне люди либо пропадают, либо умирают? Я так мечтала об этой встрече с Джейком, так молилась, чтобы она прошла хорошо, чтобы он вспомнил меня, но никак не на это, не на то, где Джек задыхается у меня на руках, глазами моля о помощи, которую я не могу дать. Дыхание Джека всё больше уменьшалось, а слёзы водопадом лились из моих глаз. Чувство неотъемлемой потери терзало душу. Если бы я только пораньше пришла, а не задержалась как эгоистка, тогда бы, возможно, темноволосый пацан не задыхался бы на моих руках. Последний тяжёлый хрип сорвался с синих губ Джека. Его тело обмякла в моих руках. Такой красивый, но такой мёртвый. Ещё один человек ушёл из моей жизни. Неужели, мне суждено наблюдать, как дорогие мне люди уходят? Какими бы они ни были подлецами, сколько бы не унижали до комплексов, как бы не били, они всё равно оставались хоть чуточку дорогими мне. Да, я знаю, я частенько мечтала остаться одной, умереть, лишь бы не проходить через весь ад этой жизни. Желала, чтобы кто-то по особенному обратил на меня внимание, чтобы не отвергали, заставляя рисовать на лице маску поганого счастья, лишь бы не разочаровывать других. Видимо, я всегда буду оставаться одна, один на один с внутренними демонами и желаниями, и никто так и не узнает, что за недавней маской холодности скрывался тот самый маленький ребёнок, нуждающийся в ласке, тепле, понимании. Никому больше не будет дела до такого уродыша, как меня, Норы Вуд... Крик из самых глубин души, надрывающий горло, вышел на свободу. В тот вечер все лесные жители слышали нескончаемые рыдания в перемежку с криками...

***

29 марта 1998 года. Время шло, я основала группу сирот, в которой царила взаимопомощь, где каждый достойный этого жил с нами. В районах меня остерегались. Холод стал господствующим в моих чувствах. Но несмотря на всё весь всё это, где-то там, за горой холода, существовала лужа, заполненная горем, страхам новых потерь. Ложа, узнай о который мои люди, в миг отвернулись бы от меня, назвав трусихой, гоняющейся за прошлым.

***

Джек... Иногда, в моменты ночной тишины, я будто бы слышала до боли знакомый голос, зовущий за собой, в место вечного покоя души. А иногда, приходя в светлую ночь к той пещере, с которой начались мои бурные приключения, и у которой закончилась подростковая радость, там, в кустах ежевики я замечала прозрачный силуэт. Чем больше я туда приходила, тем больше я узнавала в этом силуэте Джека, улыбающегося мне и зовущего к себе. К себе в объятия, благодаря которым мои мучения в миг закончатся.

***

15 мая 1998 года. После очередной ночи, проведённой за разговорами с прозрачным Джеком, я решилась пойти на его могилу, близ речки, находящейся за трассой. По его словам, придя туда, я смогу полноправно обнять его, зарыться в его плечо. Именно по дороге туда я смогу обрести то, о чём так давно мечтала...

***

С глухим звуком дневник выпал из дрожащих рук Абигейл. Её всхлипы и шёпот заполнили тишину комнаты. — Бедная... бедная девочка... Что же она пережила... — не чувствуя себя, шептала блондинка между всхлипами. Её голова была опущена вниз, глаза уставились в пол, будто там было что-то, что видела только она. Её руки дёргали свои волосы. — Она... она... сошла с ума... — с тяжестью призналась самой себя она. Горькие слёзы было невозможно остановить.

***

Пасмурное небо накрывало место с тяжелой аурой. Шум недалёкого порта, там, над обрывом, доказывал, что жизнь ещё существует. А тут, на обрыве, находилась конечная всех людей, место, где они обрели вечный покой, больше не нуждающиеся испытывать какие-либо эмоции. Тихое место, где такое большое количество людей, но также их там и нет. Кладбище. Парень, молодой, с чёрными волосами, сидел у одной из могил, опустив плечи. На могильном камне аккуратной печатью было вырезано: "Нора Вуд. 14 мая 1982 года - 16 мая 1998 года". Шаги за спиной вырвали парня из своего мира. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, после повернувшись к мужчине, что шёл к нему. Мужчина не промолвив ни слова, сел рядом с хмурым парнем. Тишина повисла между ними. Ветер дул обоим в лица. Обещали дождь, но его не было. По крайней мере, пока. Новоприбывший мужчина достал сигареты из кармана и закурил одну, выпуская в небо дым вместе со своей жизнью. — У неё были такие же серые глаза и такие же чёрные волосы. — с горкой усмешкой прошептал мужчина парню. — Знаешь, младшая сестра - это как дочь. — он сделал паузу, давая осмыслить суть своих слов черноволосыму парню. — Пошли прокурор Вуд-старший брат. Работёнка ждёт.

"Младшая сестра - это как дочь... Увы, многие узнают о них лишь после их смерти..."