Не вини себя

Гриф штанги опустился на место с неприятным лязгом. Май поморщился: он не собирался так резко ее отпускать, а шум не любил. Еще больше ненавидел устроенный другими беспорядок. И можно было бы подойти к той свинье, которая не убрала за собой инвентарь, прочитать ему лекцию и заставить уважать окружающих, но в тот день он был не в настроении нормально взаимодействовать. Еще бы проявил бесполезную агрессию – оно ему надо? В этом полуподвальном спортзале его знали уже не первый год. Некоторые тренеры-старожилы даже сами подходили пожать парню руку. Когда он впервые, еще мальчишкой, пришел сюда, вызвал у них множество вопросов. Крепенький от природы пацан, взъерошенный и немного диковатый, дисциплинированно занимался, ни с кем не общался, никогда не переодевался в общей раздевалке – уходил в пропитанной потом водолазке или же, даже если футболке, то с замотанными эластичными бинтами руками и горлом. У него подозревали экзему, лишай, особые татуировки. Версий было множество. Лишь спустя пару лет Яна, администратор, не сдержалась и все же спросила. И осталась шокированной, когда он без обиняков ответил: так и так. После этого его приняли в коллективе. О, вот и один из местных тяжеловесов побрел задвигать свинье за правила поведения. Даже немного обидно, что Май уже успел все убрать. Он подвинул наушники на голове, поплотнее отрегулировал ободок и побрел в дальний угол зала. Заниматься, если честно, совершенно не хотелось, но распорядок есть распорядок. Когда-то он дал себе обещание: он ни за что больше не позволит себя поймать, будет бежать, биться до крови, но не сдастся. А для этого нужно быть сильным. Мысли роились в голове непрерывным потоком, перебивая одна другую. Давно у него такого не было, чтобы думать о многом одновременно. На днях он увидел знакомое лицо. Не то, чтобы он специально высматривал этого человека, чистой воды случайность, он не хотел бы его и узнавать. Да только это было сильнее его. Когда-то давно Николай Владыкин, еще совсем зеленый и от того искренний, ворвался к нему и подхватил на руки, а он уже решил, что умирал, и это сам архангел спустился по его душу, чтобы обратить его в мученика. В реальность его вернула пронзающая боль такой силы, что были бы силы орать, он бы надорвал горло. Следователь навещал его в больнице, а когда Май смог более-менее нормально отвечать на вопросы, начались допросы. Юноша хорошо запомнил, каким забавно эмоциональным было лицо Николая: то оно вытягивалось от шока, то сжималось в агонии. Маю даже немного нравилось специально пугать его: многого не нужно было, просто выдать фразу поциничнее. Владыкин был хорошим человеком, правда, это чувствовалось, как за суровым взрослым видом скрывалось ласковое и доброе сердце. И все равно никак не хотел встретиться с ним еще раз. Он не поздоровался с ним, даже знака не подал, что тоже узнал. Николай постарел, даже, кажется, ослеп на глаз, взгляд у нее сделался умудренным опытом и по-настоящему взрослым, и вот заблестел этим детским удивлением. Несомненно, он тоже разглядел юношу. Чья-то легкая мягкая рука легла ему на плечо. Сдвинув наушник с уха, Май обернулся. Перед ним, вежливо улыбаясь, стояла незнакомая ему девушка. Бежевый топ с открытым животом, кроссовки с сетчатыми вставками, модная кружка в руке, светлые волосы собраны в высокий хвост. – Я вам помешал? – отодвигаясь в сторону, спросил он. – Нет, совсем нет. Просто… вы не могли бы меня подстраховать? – она многозначительно кивнула в сторону тренажера, помеченного голубым полотенцем. – А… да, минутку. Странная девушка. Она могла обратиться к кому угодно, вокруг было полно желающих с ней поболтать. А она смелая, подошла к нему. Май даже не рассматривал ее, превратился в немого страховщика, музыка в наушниках оказалась интереснее – помогала отвлечься от нехороших мыслей. А она все пыталась поймать его взгляд. Он чувствовал это. – А как вас зовут? – спросила она между глотками своей воды, однозначно со вкусными добавочками. – Май. Вам еще нужна помощь или я могу идти? Она помялась, сделала вид, что разминала плечи. Закусила губу. Видать, собрала последние силы, а теперь не хватало смелости продолжить диалог. – Ого, как необычно. А я Ангелина. Я же могу, если что, к вам обращаться? – Можете, – Май зачем-то ей подмигнул, – но только за помощью и только здесь. – Вы… – Я в отношениях. Вам же это хотелось узнать? – Блин! Жалко. – Лучше обратите внимание на кого-нибудь менее, – вместо слов он покрутил ладонью у головы, – здесь многие будут только рады. Парень поспешил удалиться, чтобы не продолжать бессмысленный треп. Или чтобы она не успела заметить, что он солгал. Он представил Надю: она была прилично старше его, их связывала неприятная история, да и на голову она была больна. Он, конечно, не здоровее. Почему-то их тянуло друг к другу как магнитом, вот только это были совсем разные чувства. Чуть помоложе Май, срываясь к ней посреди ночи, хватая за руки, думал, какой сюр, как вообще его угораздило влюбиться именно в нее. Отвратительный сюжет для черной комедии. И когда она прижимала его к себе, когда он целовал ее, все корил себя за такую глупость. Со временем понял: не любовь, а болезненная привязанность не давала ему от нее оторваться. Так прикипаешь к давно сломанной памятной безделушке – место занимает, пыль собирает, а не расстанешься. Только Надя была человеком, женщиной, всеми забытой и покинутой, она думала, чувствовала, боялась и верила. Она принимала Мая любым, смиренно выдерживая все всплески его характера. И она, кажется, любила. Ему не хотелось ее спрашивать. Узнал бы наверняка, никогда бы больше к ней не вернулся. А так можно было и дальше долгие дни и ночи играть эту пьесу. Ему, если честно, хотелось освободиться. Вырваться из оков своих кошмаров, избавиться от этой женщины, забыть ее, оставить в прошлом. Но каждый раз он видел ее лицо, и становилось спокойнее. Хотелось встретить кого-то своего, родного, зажить как нормальный человек, носить не только обувь со шнурками, хотя бы, не прятать острые предметы по карманам и не раниться об них, доставая ключи. Вот было бы здорово. Надя позвонила посреди подхода. Голос у нее был сонный и немного тревожный. Сказала, что прорвало трубу, воду она перекрыла, но весь пол в воде. Срочно бросай все и приезжай. Боже, когда она уже выучит, что он ей не муж. Он посмотрел на часы: после тренировки нужно было на работу. Оглянулся на Ангелину – она как раз убирала на место гантели, полотенце сползло с плеч на пол. Может, она была его шансом и зря он отказал? Чего стоило сейчас подойти к ней, отвести в сторону и что-нибудь… Надя окликнула его в наушниках. – Вызови сантехника, – спокойно сказал он, – и убери воду. Возьми тряпку, ведро, сама знаешь. Мне на работу нужно, я не смогу… – Май! – требовательно. Послать бы ее прямо сейчас, да ком в горле не дал. – От меня все равно толку никакого. Вызови специалиста. Вечером, может, буду. И сбросил звонок. *** После того, как сантехник ушел, она еще несколько часов провозилась с тазами и тряпками. Ламинат предательски вздулся и пошел буграми, теперь так противно скрипел под ногами, как будто ныл. Вылив последнее ведро в унитаз, она уселась прямо на него, подперев голову кулаками. Долбаные трубы, долбаная вода, долбаные соседи, которым теперь еще платить придется за ущерб. Долбаный Май. Надя не так часто просила о помощи, что сложного бросить все и приехать? Неужели ему было настолько плевать на нее? Злость подступала к горлу. Она пнула грязную тряпку, валявшуюся на полу, будто та была дохлой крысой – с раздраженным отвращением. Захотелось взять ее, скрутить в жгут, и если эта сволочь явится, хорошенько отхлестать его ею по наглой морде. Вот он придет, губы растянутся в этой проклятой улыбочке, а она его… Откуда вообще в ней была эта злоба? Неужели за все время она успела причислить Мая к своей собственности и потому обижалась? Ведь на самом деле он ей просто незваный гость, наваждение, которому она сама позволила случиться. Поддалась приятной мысли, что не будет одинокой. Май поступал как Май. Это она навешала его действиям ярлыки. Юноша и правда явился, пахнущий потом и мокрой кожей – на улице прошел дождь. С волос капало на и без того пострадавший пол. Он в самом деле улыбнулся, она свернула тряпку, замахнулась, но ни на что так и не решилась. Застыла с поднятой вверх рукой. Прилипшая к грязной ткани пыль опустилась ей на плечо. – Разве я так много просила? – обессилено спросила она. – Разве так часто? – А я тебе что-нибудь обещал? Я твой муж, может, любовник? – Нет и нет, – в конец потеряв запал, покачала головой Надя. – Но неужели так сложно? – Сложно. Мне нужно было на работу, это не то место, откуда легко сорваться. И какая от меня польза? – Хоть бы тазы помог таскать. – Мы разве не сошлись на том, что мы рядом только, когда удобно? – Только я почему-то чаще… – Отнюдь. Ты ничерта не знаешь. Давай закончим этот бессмысленный разговор. Она отшвырнула тряпку на пол, стряхнула с ладоней комки грязи, потупила взгляд. Он был прав во всем, но от этого был не менее сволочью. Возможно, она это заслужила. А еще она понятия не имела о его жизни за пределами ее квартиры. Только мелочи: что ходит в спортзал, ездит на мотоцикле, зимний пуховик у него цвета хаки, и ленточки в волосах у него по настроению. Она даже близко не знала, продолжал ли он жить с семьей, где он учился после выпуска из школы, что у него за работа – даже не спрашивала. Потому что ей было плевать на то, что вне ее маленького мирка. Ей, взрослой глупой женщине, Май нужен был только рядом, теплый, колкий, странный. Она чувствовала в нем продолжение себя. Май подошел к ней прямо в обуви. Вновь такой до одури обволакивающий и нужный. Взял за запястье, притянул к себе и спрятал в объятиях. Скотина. Самое противное, что ее это успокаивало. – Я тебя ненавижу, – пробубнила Надя. – Ага, конечно, – усмехнулся парень. Она ударила его пару раз по груди кулаком, а потом прислонила к тому месту ладонь. Под ней сквозь ткань одежды мерно билось его сердце. Легкое, как пичужка. Надя заглянула в его глаза. Хотелось найти в них хоть какие-нибудь ответы. Она скучала по его наивной искренности. Потянувшись, Надя поцеловала его сама. Все время ругала его за такие выходки, закрывалась, прятала то, как потом не могла сомкнуть глаз от одолевающих ее мыслей, от того, как вспоминала его горячее дыхание рядом. Столько лет, и она все никак не могла поверить, что он живой, а не придуманный ею призрак. Май позволял ей делать, что вздумается, сильная рука придерживала ее за талию, лишь кончиками пальцев невесомо поглаживая по спине. Поцелуй становился все более жадным и жестоким, из осторожных касаний перерастая в борьбу. Она отпрянула, когда почувствовала солоноватый привкус крови – прокусила ему губу. Парень стер красные капли с подбородка и пожал плечами. – Ай, – только и сказал он, наблюдая за ее искренним ужасом. – Прости! Я не хотела, я… – Хотела. И тряпкой меня отхлестать хотела, и истерику закатить. И чего сдерживаешься? – Ты же знаешь. Обхватив его шею, она целовала его снова и снова, пока не становилось нечем дышать. Наплевав на все оковы, отпустив предрассудки, отдала всю себя. Вот, бери, готовую, ты же сам знаешь. Май подхватил ее на руки, принес в спальню и уложил на кровать. Стало так тоскливо от того, что он отпустил ее, уперевшись кулаками по бокам и нависая над ней. Парень отстранился, рассматривая ее словно заново. Интересно, касался ли он другой женщины? Кем она была, красивая ли? Что она говорила ему? Каково было ему? Вот бы никого не было. Стоило представить рядом с ним другую, жгучая и жестокая ревность бурлила где-то внизу живота. Плевать, что он не чувствовал того же. Его пальцы дотронулись за ее ухом, на мгновение обхватили шею. И даже если бы он принялся сейчас ее душить, Надя бы не сопротивлялась. Она была вся его, весь ее дом насквозь пропитан его духом: посуда, кресло в углу, книжный шкаф, подоконник на кухне, где был прожжен след его сигареты. Чужие руки, большие и столь непривычные, блуждали по ее телу, заставляя плавиться и вздрагивать. Губы прижимались к жилке на сгибе шеи. Как давно она не чувствовала чего-то такого. – Надь, а ничего, если, – прошептал он ей на ухо, будто их могли подслушать, как будто у всех соседей после их выходок стены не были бронированными. – У меня спираль стоит, не волнуйся. Май усмехнулся. Как хорошо, что ей не нужно было оправдываться о таком радикальном решении. Вскоре она оказалась перед ним полностью обнаженной. От беззащитности хотелось сжаться и спрятаться, в то же время собственное возбуждение распаляло только сильнее. Он не раскрылся перед ней в ответ, не показал собственной уязвимости. Надя и не просила, достаточно было и того, что в тот момент он принадлежал ей. Не любой другой женщине, не монстру из прошлого, даже не любви. И когда почти забытая боль пронзила ее тело до самой макушки, она была счастлива. Позднее, укутанная в одеяло, она держала его руку, перебирая и поигрывая пальцами. Вслушивалась в его дыхание и размышляла, сможет ли он хотя бы сегодня уснуть. Свет фонарей пробивался сквозь неплотно закрытые шторы, под спиной смялась простыня, кожа покрывалась мурашками от прикосновения ткани. Обернувшись к нему, она увидела, что Май так же смотрел на нее. Лицо безмятежное, почти непроницаемое. Может, от нахлынувших чувств, может, плюнув на все границы, но она не удержалась от вопроса: – И все же кто мы друг другу? Юноша шумно выдохнул и, подтянувшись на руках, сел, прижавшись спиной к стене. Он немного засуетился. Вскоре Надя услышала щелчок зажигалки, и маленький рыжий огонек осветил его силуэт. С правого предплечья сбился и сполз эластичный бинт, открывая уродливую истину. Она отвела взгляд – Май заметил это и прикрыл запястье. Несколько минут он молчал, пока комнату заполоняло зловоние сигарет. – Май, не пойми неправильно. Мне все же трудно оставаться с тобой в этом вакууме, я ведь правда ничего не знаю о тебе, твоей жизни, когда ты все еще отстранен от меня. Я так не могу. – Мы просто два человека, которые при других обстоятельствах друг на друга даже не взглянули бы, – жестко отрезал он. – И, кажется, мы уже говорили. Мы рядом, когда нам удобно. – А я не могу только когда удобно. Не хочу. Май, ты нужен мне. Всегда. – Надь, ты прекрасно знаешь, что я… – Но я люблю тебя. Вот она я, перед тобой, ну, посмотри на меня. Вся твоя, делай, что душе угодно, – она почти взмолилась. Май покачал головой. Сжимая сигарету в зубах, он медленно поднялся. Зазвенела пряжка ремня, заскрипели в такт его шагам измученные половицы. Надя готова была волосы на себе рвать. Ну кто просил ее открывать свой поганый рот? Она рванула следом за ним. Кожа от прохлады в квартире покрылась мурашками. Догнала его у самого выхода. Уже в куртке и одном кроссовке. Двумя руками вцепилась в его локоть. Даже если бы он сейчас открыл дверь и вышел в подъезд, наплевав на срам, выскочила бы следом, только бы удержать его. Слезы хлынули по щекам. Май стащил с вешалки ее плащ и накинул его ей на плечи. Надя мотала головой. Знала, дура, что не нужно было этого произносить, что он уйдет. И он ушел. Отстранив ее от себя мягким движением, напоследок уронив ключи у самого порога. Отрезая себе возможность вернуться. Май выскользнул в темноту глубокой ночи. Где-то вдалеке шуршали об асфальт колеса машин и стрекотали в кустах сверчки. Удаляясь от ее дома в сторону припаркованного мотоцикла, он вдруг поймал себя на мысли, что каждый шаг давался ему легче и легче. Как будто рвались веревки, которыми он был привязан к этому месту. Надя была рядом с ним долгие годы. Видела его в отвратительном состоянии, в раздрае, в эйфории, слышала, как он шептал молитвы вперемешку с отборной руганью после очередного кошмара. Он наблюдал, как общество постепенно изгоняло ее, и весь мир отворачивался от нее. Как ее уязвимость оказалась заперта в четырех стенах той квартиры. А робкая забота переросла в то, что сегодня, наконец, вырвалось наружу. Остановившись у байка, он обернулся и точно нашел взглядом окна ее квартиры. Май знал, где они были. Вытянув руку, он махнул ей на прощание. Надя точно это видела. Стояла, наверное, прижавшись животом к подоконнику, и терла глаза ладонями. Май давно хотел освободиться от нее. Вырваться из тяжести ее влияния, как выбраться из едкого дыма. Но что-то всегда тянуло его обратно. Какой бы ни была погода, как бы его самого не мотало, как бы не бередило душу, он брел на эту Голгофу. И вдруг одно ее предложение. Одна безумная глупость. И как отрезало. Потому что он точно не любил ее, даже наоборот. Казалось, будто он был пьян. Мотоцикл дикой кошкой заурчал под его телом прежде, чем сорваться с места и унести его по дороге, освещенной фонарями, склонившими свои головы, как плакучая ива ветки. Он мчался навстречу будущему, и в голове впервые вместо мыслей музыка. Он когда-то мечтал о спокойном годе. Теперь хотелось помечтать о счастливом. Кто же знал? Как же так? Как так?