Не вини себя

Чайник был старенький и свистел, немного заикаясь и подскакивая на газовой конфорке, серебристые металлические бока его были потерты и исцарапаны многочисленным мытьем жесткой губкой. Он звал к себе и дребезжал, возмущаясь, будто о нем забыли, совсем недолго, прежде чем молодая женщина сняла его с плиты и поставила на подстеленное вафельное полотенце. Рядом ждали своего часа две толстобокие кружки. Первая побольше, белая, с нарисованными по кругу забавными лягушатами: они играли друг с другом в салочки, чесали животы и самозабвенно пели песни. Вторая чуть меньше, с изящной ручкой, вся в вензелях и завитушках. Женщина отсыпала в каждую ровно по две ложки сахара и опустила по ситечку, набитому чайными листьями и маленькими засушенными кусочками фруктов, залила кипятком и дала настояться. Кухню заполнил нежный аромат. Она тоже принюхалась к нему, прикрыв глаза, и слегка улыбнулась. Она достала из холодильника торт, купленный накануне в супермаркете, – так и не научилась печь сама, сколько ни пыталась, – сняла крышку, разрезала его. На большом ноже осталось много крема, она слизала его прямо с лезвия, пачкая губы. Высыпала из коробочки праздничные свечи, выбрала из них одну, салатовую, и воткнула в самый большой кусок. Щелкнула зажигалкой, подмигнула загоревшемуся огоньку. Она была совсем маленькой и хрупкой, тонкие запястья торчали из-под длинных рукавов домашней толстовки, тощие ступни спрятаны в мягких тапочках, роскошные каштановые волосы жестоко собраны в неприметный пучок, уголки губ слегка опущены вниз, изящная родинка на щеке. В мочках ушей несколько дырочек, но ни в одну не вставлены сережки, на ключицах виднелись переплетения старой татуировки. В гостиной на диване за накрытым на двоих низеньким журнальным столиком угнездился с ногами юноша. Бледное сонное лицо, – он то и дело, изводясь от непроходящей мигрени, потирал больной висок, – впалые щеки, сухие потрескавшиеся губы, серебристое колечко в крыле носа, полный хаос на голове, только челка неловко убрана со лба резинкой. Когда женщина вошла в комнату, держа на тарелке торт с зажженной свечой, он постарался выпрямиться и подался вперед. Мыча под нос праздничную песенку, она наклонилась к нему. Он не спешил жмуриться, загадывая желание, не набрал воздух в щеки, чтобы задуть огонек, лишь улыбнулся и, достав из кармана пачку, прикурил от свечи. – Когда-нибудь прожжешь мне диван, – беззлобно заметила женщина. Он пожал плечами, вдохнул и, выдыхая сигаретный дым, потушил свечу. Она поставила десерт перед ним, а сама вернулась на кухню за чашками и порцией для себя. Парень окунул мизинец прямо в кремовую розочку, а затем облизал палец. Крем был жирный и ужасно приторный, но это не вызвало у него никаких эмоций. Сигарета казалась гораздо интереснее. – Тебе точно не жарко в водолазке? Давай принесу футболку? – поинтересовалась женщина. Она осторожно уселась рядом, – чашки с легким стуком опустились на деревянную поверхность столика, – и коснулась ладонью щеки юноши и лба. Кожа у него была еще по-детски мягкая, пусть и немного неровная, следствие не до конца сошедшего подросткового акне и крошечных шрамиков. Она знала, что он тут же напряжется, знала и, что откажется от ее заботы, но все равно каждый раз продолжала это делать. При виде него у нее всегда заходилось сердце. Потом его настроение точно изменится на противоположное. Они оба как две бомбы и два сапера одновременно: выжидали, кто первый взорвется. – Все в порядке, – с небольшой задержкой ответил он и потушил окурок в пустое блюдце, в котором до этого была нарезанная колбаса. – Наконец-то ты убрал эту дрянь, хватит себя травить. С днем рождения, солнце. – С днем рождения меня, – кивнул он и ложечкой отломил себе кусочек торта. – Надеюсь, ты не приготовила никакого подарка… – Вообще-то приготовила, – с виноватым видом ответила она и тут же принялась оправдываться: – чисто символический! Не могла просто так… Женщина вновь засуетилась, поспешила встать, чуть не ударилась коленом об угол столика. Его рука остановила ее, легла на ее запястье. Одним лишь нежным жестом он заставил ее остаться на месте. Она подчинилась. Душа купалась в крови. Он покачал головой. Она зацепилась пальцами за его рукав, поджала губы, виноватая. Юноша кивнул на ее нетронутый десерт. – Потом отдашь. Поешь сейчас. – Еще один спокойный год, – сжавшись, как мышонок, сказала она. – Разве не чудо? – Представляешь, у людей обычно так. Торт был отвратительным, таким сладким, что почти безвкусным, маленькие орешки застревали между зубов, жирный крем будто пленкой оседал в горле. Но он все равно доел все до последней крошки и демонстративно стер пальцем оставшиеся крошки и закинул их в рот, косо поглядывая на женщину рядом. Она клевала как птичка, пока в конце концов не отложила свою маленькую вилочку в сторону. Повисла тяжелая тишина. Казалось, в этом болоте увязло все, даже время, если бы не призывное тиканье висевших на стене часов. Откинувшись на спинку дивана, юноша уставился куда-то в потолок. Тот был гладким и отражал блики от люстры, такой витиеватой, в кристалликах, которую замучаешься мыть, когда она покроется пылью. Женщина привстала, осмотрелась по сторонам, нашарила на тумбочке пульт от телевизора и нажала на кнопку. Тот заработал не сразу – его редко включали, наверное, если бы он мог говорить, издал бы удивленный вздох. Комнату тут же заполонила какая-то безликая мелодия, заставка такого же бесполезного реалити, заунывный голос диктора описывал происходящее на экране, будто зрители были полными идиотами. Она немного последила за происходящим, прежде чем все же скрыться за подарком, который так и не вручила. Тревога вперемешку со смущением сковывала каждое ее действие, пока пальцы сминали аккуратный сверток упаковочной бумаги. Накануне, шурша ею в вечернем полумраке спальни, она думала, что зря старалась. Но другой голос внутри, гораздо сильнее и настойчивее, убедил, что все должно быть по-людски. И она завернула подарок в бумагу, закрепила стыки скотчем, перевязала его лентой с потрепанными краями и теперь нерешительно положила его перед именинником. Он усмехнулся, как дряхлые старики, которым дарили что-то очень современное. Шорох, шелест, растерзанная, скомканная бумага упала на пол. В его руках оказался мягкий вязаный шарф, от него немного пахло ее духами. Молодой человек тут же обмотал его вокруг шеи и прижался к нему щекой. Забавный подарок – стоял разгар весны, – не по сезону. Колкая радость заполнила ее всю от понимания, что он принял ее жест. – Ну, спасибо, Надюш, – улыбнулся он впервые за вечер вполне искренне и протянул руки, приглашая в объятия. Она упала в них, не сопротивляясь, согреваясь в его тепле, будто замерзшая птица у огонька. Слышала, как бьется его сердце, все такое же детское, как и тогда. Оно, наверное, никогда не повзрослеет. – Тебе спасибо, что дождался тогда. *** Грязные стены. Будто измазанные человеческими жидкостями, талым весенним снегом, гнилыми листьями. Они запомнились такими, хотя все фотографии, которые пошли в отчеты, кадры из газет говорили о противоположном. Было чисто. Ни пылинки, ни точечки, ни капельки. И когда во время допросов долго и упорно повторяли про это, про эту болезненную аккуратность… но там живого места не было, очнитесь! Игрушки по углам. От них несло хлоркой, порошком с отдушками, чтобы перебить этот проклятый запах. Они всегда были немного влажными, будто никак не успевали высохнуть. Особенно плюшевый медведь. Его шерсть вся спуталась и свалялась от непрекращающейся стирки, глаза-бусины вот вот норовили оторваться, нос вдавлен в морду. На нем можно было спать, уткнувшись носом в его мягкий игрушечный живот, представить, что он живой и теплый, что сердце у него билось, и что лапы его могли тебя обнять, и так провалиться в беспокойную дрему на пару часов. Босые стопы опустились на пол, сжались от прикосновения к ледяному кафелю. Здесь всегда было до странного холодно, будто в морозильной камере. У этого, конечно, была причина, но задумываться о ней значило сойти с ума. Мальчик лет пятнадцати встал, разогнулся, насколько мог, казалось, он никогда больше не сможет нормально расправить плечи. Пригладил сальные волосы назад, почесал нос с прыщиком на самом кончике. Шлепая пятками, прошел к углу напротив и по-турецки устроился там. Там лицом в пол лежал другой мальчик, чуть постарше. Зеленый спортивный костюм с красными полосами задрался, оголяя его спину. Мальчик заботливо одернул его вниз и прихлопнул ладонью для надежности. Еще немного подумав, он лег на спину рядом с другим, уставившись в потолок. Глаза немного слепили противные яркие лампы, еще они издавали такой похожий на жужжание мошек звук. Он никогда его не забудет. Это все долбаный свет, ничего другого, только из-за него по щекам покатились слезы! Спина разболелась от жесткого пола. Мальчик снова сел, вытер кулаком соль с ресниц, высморкал сопли в рукав, отряхнул ладони. Снова посмотрел на лежащего товарища – и как у него получалось так долго валяться? У него, наверное, уже и нос сплющился. Мальчик лягнул его в бок локтем – тот не дернулся. Он и не должен. От накатывающей тревоги дрожали колени. Время не шло, оно неслось галопом. Скоро все начнется заново. А потому надо думать. Нужно за что-то зацепиться. Должен быть выход. Руки потянулись к карманам спортивной куртки лежащего: в них фантики, монеты, фольга из пачки сигарет, мелкий мусор. Металлический “чирик” он запихнул к себе в карман – его, может, удастся как-нибудь заточить. В штанах тоже ничего дельного. Он раздербанил оставшиеся нетронутыми сигареты, собрал в кучку весь спрессованный табак, который удалось добыть, и тоже припрятал так, чтобы всегда был под рукой. Но этого мало, даст фору не больше, чем на пару секунд. Вытащил шнурки из чужих кроссовок: свои-то были модные, с липучками, кто ж знал. Обмотал их вокруг ладоней, потянул, вроде крепкие. Главное, чтобы силы не подвели, правда? Пальцы сами собой потянулись к крестику на собственной груди. Он достал его, металл будто почернел. Прижался к нему губами. Никогда так не делал. Когда мама и бабушка начинали читать нотации о вере и “боженька все видит” всегда отмахивался, пропускал мимо ушей – глупые бредни. Вот тебе и глупости. Впервые искренне умолял того, в чьем существовании сомневался, чтобы хотя бы он его не оставил. Пожалуйста? – Прости, прости, прости, – онемевший язык почти не двигался, когда он перевернул другого мальчика на спину и принялся дальше обыскивать его. Его грудь не двигалась, живот был твердым, как камень, лицо, синюшо-зеленое, скукожилось в гримасе ужаса и отчаяния, спутались пшеничные волосы на лбу, нос сломан и согнулся направо. Он даже имени его не запомнил: когда впервые встретились, тот еле хрипел, настолько был сорван голос, а слова обратились в невнятную кашу. В его имени было два слога. Это все, что он смог понять. Продолжая извиняться, он снял чужие кроссовки, стащил носки – найдет им применение, если не как защиту, то хотя бы согреться. Помедлив, и кофту чужую тоже снял. Ночами становилось особенно зябко, а воспаление легких явно не способствовало увеличению сил. Обувью при желании тоже можно было худо-бедно отбиваться. Плевать, если того, страшного, это разозлит. Насрать, если спровоцирует. К черту собственные раны, они пока что не смертельны. Поболят и пройдут. Тут либо попробуй отбиться напоследок, либо умри, сдавшись. Пошел к черту кошмар. Он никогда не опускал руки, и тут не позволит. Господи, мама так в тебя верит. Пожалуйста, дай достаточно сил. Или хотя бы шанс. В дверях загремели ключи. Он был совсем не готов… *** Глубокий шумный вдох, и проснувшийся парень резко сел на кровати. Вокруг темно, только сквозь неплотно закрытые шторы пробивался свет уличных фонарей. Под ним мягкая кровать, на ноги небрежно накинуто одеяло. Сердце колотилось как бешеное, дыхание сбитое, будто он пробежал целый марафон. Тело охватила паника. Обхватив голову, он попробовал сконцентрироваться на чем-то другом. Пальцы вплетались в спутанные волосы, больно дергая за пряди. Ну же, выдыхай. Пять вещей, которые можешь увидеть, – черт, темнота нисколько не способствовала, – занавески, одеяло, кровать, собственные ноги, тапочки на полу. Четыре, которых можешь коснуться: постельное белье, штаны, обои, волосы… Когда он более-менее смог мыслить здраво, и глаза перестали искать любой предмет, которым он мог бы обороняться, юноша понял, что в спальне он был совсем один. Ему показалось это забавным, насколько возможно. Он встал и босиком прошлепал на кухню хлебнуть воды. Там ожидаемо горел тусклый свет от вытяжки. За столом, с ногами забравшись на стул, сидела Надя. Перед ней раскуроченная пачка сигарет, его, кстати, и докуривала уже третью. Ее худые руки мелко подрагивали, как и губы, а подслеповатый взгляд, казалось, совсем ничего не улавливал. Он вытащил стакан с верхней полки, наполнил его ледяной водой прямо из-под крана и сделал несколько глотков. Поморщился, когда от холода начало сводить зубы. Выплеснул остатки в раковину и присел рядом с женщиной. Она все еще блуждала где-то в своих мыслях. Вытянув руки на столе и положив на них голову, он всмотрелся в черты ее лица, правильные, изящные, в волнистые волосы, лежавшие на плечах лианами. Ею следовало любоваться, писать с ее образа картины. Только эти портреты все были бы как один тоскливые и неуютные. Как будто его собственные были бы лучше. Им было удобно друг с другом. Никто не задавал лишних вопросов, не лез с дотошной заботой, хотя Надя иногда и пыталась. Он периодически готовил на ее кухне, она утирала пот с его лба. Никаких попыток перекроить друг друга, никакого стеснения, никакой болезненной привязанности. Только два организма в симбиозе, связанные только им одним понятной нитью. Рядом, пока это нужно, и вдали, когда хочется. Он прекрасно помнил, как она сама вложила в его руку ключи от своей квартиры, ничего не говоря, а потом, спустя время, безразлично спросила, давно ли он стащил их у нее. Он спросил: вернуть их? Надя отмахнулась – зачем, если так даже проще. Заходи в любое время. Когда она потянулась за очередной сигаретой, он наконец поймал ее за запястье, останавливая. Она коротко вскрикнула и взглянула на него широко распахнутыми глазами. Тыльной стороной ладони он провел по ее щеке. – Май? Ты чего не спишь? – Тот же вопрос к тебе. – Опять кошмары? – не унималась она. Парень забрал у нее незажженную сигарету и прикурил ее сам. Отвечать на ее вопрос он не собирался. – Это мое, кстати, – только и сказал он, выпуская изо рта дым. – По карманам порылась? – Прости… Он заметил, как она смотрела на него. Не в лицо, на руки. Как блуждали глаза по коже, от запястий до плеч, от шеи до груди. Что в этот момент творилось в ее голове? – Забей, взяла и взяла. Не спится тебе? – Мысли всякие лезут… Май повернулся и прищурился, пытаясь разглядеть стрелки настенных часов. Который вообще час? Сна было ни в одном глазу. – Тебе завтра куда-нибудь надо? – обратился он к Наде. – Вроде нет. А тебе? Он покачал головой, потушил окурок в блюдце на столе и встал. Скомандовал ей одеться потеплее и выходить вместе с ним, пока на ходу натягивал на себя водолазку. Вскоре Надя показалась в коридоре уже одетая в джинсы и толстовку. Май сам взял резинку с тумбочки и наскоро собрал ее волосы в толстую косу. Он мог бы обернуть ее вокруг ее шеи и потянуть, если бы захотел. Но вместо этого он осторожно положил ее ей на плечо и поспешил выйти наружу. Из-за горизонта потихоньку начинало пробиваться солнце, и небо приобретало все больше серых и рыжих оттенков. Молодая трава прогнулась под тяжестью утренней росы и поблескивала в слабом свете. Вдалеке начинали свою песню первые ранние птицы. Май глубоко вдохнул и потянулся. Следом за ним Надя тихонько прикрыла тяжелую дверь подъезда. Вдвоем они спустились с крыльца, парень не сдержался и пнул валявшийся на асфальтовой дорожке камешек. В окружающей сонливости этот звук показался чересчур громким. Вдвоем они подошли к припаркованному под деревом мотоциклу. Май взял шлем, водрузил его Наде на голову и защелкнул поплотнее все застежки. Оседлал железного коня и почувствовал, как она села сзади, и руки крепко обхватили его поперек живота. – Мы куда-то в конкретное место? – спросила она. – Думаю, просто покатаемся. – Мы весь двор сейчас перебудим, – с опозданием заволновалась она, когда заурчал двигатель мотоцикла. – Да всем плевать, – ответил он и сорвался с места.