Не вини себя

Рассвет пробивался сквозь неизвестно откуда взявшиеся тучи. Прохладный от воды ветер, путался в волосах и забирался под одежду, шелестел мелкими речными волнами, пытавшимися добраться до босых стоп. Мотоцикл оставлен где-то под мостом, шлем покоился на сидении. После него щекам было свежо до мурашек. Май предусмотрительно подхватил две пары кроссовок и отодвинул подальше, пока они не вымокли. Надя поежилась рядом, нахохлилась как птица на ветке в зимнюю пору, лицо чуть припухшее от накатывающей сонливости. Ничего не говоря, парень стянул с себя кожаную куртку и накинул ей на плечи. Она запахнула ту поплотнее. Где-то позади гудели об асфальт шины первых машин. Надя смотрела сквозь тучи, вдыхая тот чистый, немного вязкий воздух, который бывает только перед дождем. Местная речушка так старалась укусить ее за пятку, в конце концов, ей это удалось, и холодная вода промочила ее ступни. Женщина не шелохнулась – ей казалось это приятным, – только пропустила руки в рукава чужой куртки и засунула ладони в карманы. Наклонившись набок, Май положил голову ей на плечо. От него пахло сигаретами, кожей и дешевым шампунем, оставленным в ее квартире. Как она ругалась, когда только узнала, что он начал курить, казалось, она впервые на него злилась. А потом они сели друг напротив друга и синхронно задымили. И она видела в нем собственное отражение. От этого только еще более неуютно. Она наблюдала, как из пугливого котенка, он рос и формировался в того, кем стал теперь. Немного эгоист, немного сволочь, немного вредина. Как огрубели черты его лица, заострились линии скул и челюсти, отросли волосы, в них вплетались ленточки, косички, в носу появился пирсинг. Постепенно он превратился в того, на кого смотреть одновременно очень хочется и боязно. В палец в кармане впилось что-то острое. Она сморщилась, кажется, поранилась до крови. Нащупала что-то маленькое и осторожно вытащила на свет. Вздохнула. Испачканная в ее свежей крови сточенная десятирублевая монета. Которая по счету? Май быстро выхватил ее у нее из рук и затолкал в карман джинс. Надя беспомощно ткнулась носом ему в макушку. Палец ныл и кровоточил. Юноша, потеревшись щекой о ее плечо, вновь застыл в той же согнутой позе, закрыв глаза и шумно засопев. Наверное, он теперь вслушивался в шум реки, в отдаленные голоса птицы, пытаясь сконцентрироваться на них. Ему, пожалуй, ужасно хотелось спать: за последние несколько минут он зевнул раз пять. Надя знала, как тяжело ему было уснуть, когда вновь возвращалось это чувство. Оно приходило приливами: иногда, сжалившись, давало ему несколько недель покоя, а потом врывалось ударом под дых и держало в кулаке до измождения. В такие моменты он делался скрытным и раздражительным, и чтобы побороть всю ту гадость, которая лезла из него, творил все, что приходило на ум. Бывало он вваливался в ее квартиру под утро, дребезжа ключами, – хорошо, что она дала ему дубликат, хуже было, когда он подолгу добил по звонку, – бросив на пол обувь и верхнюю одежду, гремел кружками, включал на полную обжигающий душ. Если Надя спала, напившись снотворного, то утром заставала свое жилище в полном хаосе. Он обычно восседал где-нибудь за столом или в компьютерном кресле, в последнем кружась из стороны в сторону. Как кот, в которого ночью вселились бесы. Она никогда не злилась. Предлагала выпить с ней кофе или спуститься в кофейню в доме и купить парочку круассанов с миндальным кремом. Один раз она предлагала обратиться к терапевту. Глупая была идея, в самом деле, она почему-то решила, что раз он повзрослел, то его взгляды изменятся. Май отмахнулся – вряд ли ему кто-то смог бы помочь. Он, кажется, заснул. Ох. Осторожно придерживая его за плечи, – какой тяжелый, – Надя осторожно уложила его себе на колени. Положила руку ему на живот, другой поддержала под голову, как младенца. Так и осталась. Долго он не проспит, можно было только этот краткий миг хранить его покой. Ей, стыдно признаться, нравилось разглядывать его такого. Было в одном понимании того, что это он, нечто умиротворяющее. Следить, как хмурились его брови, как слегка двигались губы. Май очнулся, когда солнце окончательно взошло, и по дороге неслось уже множество машин, а над головой пролетели орущие чайки. Поморщился, фыркнул и проснулся. Пара внимательных серых глаз уставилась на нее, будто видели впервые. Все такие же ясные и блестящие, даже немного наивные. Наде хотелось, чтобы они навсегда остались детскими. – Полчаса, – посмотрев на часы на его запястье, заключила она, – вполне себе прилично. – Топ десять фраз, которые можно сказать мучающемуся от бессонницы и любовнику в постели, – хмыкнул он. – Балбес, – прыснула она. Он сел, потянулся и размял затекшую шею, смахнул челку со лба. Затем встал и, прошлепав вниз, зашел по щиколотку в воду. Пару раз подпрыгнул, чудом не поскользнувшись, но обрызгав все вокруг – даже на Надю немного попало. Вернулся и плюхнулся рядом уже гораздо более свежий. – Ты тут не замерзла? – Куртка теплая, ты тоже. – Ну и замечательно. Потянувшись, он впечатался в ее губы поцелуем и так же быстро отстранился. Май иногда так делал, черт знает, что творилось в его голове в такие моменты. Каждый раз у Нади внутри все ныло и покрывалось иглами. Она чувствовала, как наливались жаром ее щеки, как заходилось сердце и крутило желудок. Еще реже он возвращался и целовал ее снова. Как в этот раз, например, прижав прохладные шершавые ладони к ее щекам. В такие моменты она представляла себя любимой. Май давно дал понять, что их отношения другие, и он никогда ее не полюбит. Но она ведь могла понадеяться. Маю нравилось утыкаться носом в изгиб Надиной шеи или в ее распущенные волосы, держать ее руки, пусть они были костлявые и вечно немного влажные. Нравилось раз от раза приходить к ней, ложиться рядом, заворачиваться с ней под одеялом и слушать, как она дышит, немного похрипывая. И поцеловать ее бывало приятно. Она каждый раз так удивлялась. Когда сделал это впервые, она в изумлении хорошенько заехала ему по челюсти. Потом обхватила за шею и тоже целовала. Она дура. Он, кстати, не умнее. Он не любил Надю. По крайней мере, не так, как любят ту, на которой хотелось бы жениться. Боже упаси им пожениться, это была бы трагикомедия. Май первое время сам путался, что это за эмоции такие. Она была дорога ему, как что-то памятное, как теплый плед, под которым прячешься от всего страшного. За исключением того, что она никогда не избавила бы его от кошмаров. А он никогда не спасет ее, скорее потянет на дно. *** Таймер микроволновки зазвенел, сообщая о том, что вялого вида обед в пластиковом контейнере согрелся и был готов к употреблению. Мужчина рывком открыл дверцу и вытащил свой обед. Раскаленные стенки судочка обжигали пальцы, пар разносил ароматы по всей кухне отдела, самое противное, что чахлый рис с тушеным мясом едва-едва был теплее комнатной температуры. Правило любой микроволновки: посуда горячая, еда – не факт. – Бляха, да уведите вы уже этого дебила хотя бы в изолятор! – Ага, чтоб он там еще чего натворил? Проходя мимо приемного отделения, мужчина замедлил шаг, сквозь дверной проем всматриваясь в происходящее. Зрелище оказалось столь занятным, что он решил, что если поесть стоя, то, в целом, и влезет больше, и пищеварению приятнее, и телефон не разряжать, чтобы воткнуть во что-нибудь внимание. На полу приемки по-турецки сидел и ковырялся в носу бородатый бомж в шапке с помпоном, судя по разводам на щеках и шее, его даже пытались отмыть. Напротив него на корточках и подпирая голову обеими руками застыл молоденький патрульный. Вид у него был такой, будто его уже успели проглотить, переварить и отпустить на свет божий. Казалось, он уже даже запахов не чувствовал. Остальные работники притаились за своими местами, выглядывая из-за них как фрицы из окопов. – Согласно законам диалектики, – начал бомж, у которого отсутствовала половина зубов, а потому речь звучала как из старого умирающего радиоприемника. – Колбаса на хуй похожа… – с отчаянием отвечал ему паренек. – Во! – щелкнул мужичок пальцами, явно одобрительно. Мужчина с обедом в руках на цыпочках вдоль стены, чтобы не прерывать высокоинтеллектуальную беседу, прополз к ближайшему знакомому, водрузил на чужое рабочее место свой контейнер и полушепотом решил уточнить, давно ли сие действо происходит и в чем соль. Еле двигая губами, ему пояснили, что Борис-Семеныча (если бомжа начали звать по имени и отчеству, значит, он уже часть корабля) привели вчера, вытащив из мусорного контейнера, в котором он сцепился с каким-то другим мужиком, что позорно спасся бегством. Кинули сперва в изолятор отоспаться, но он все там загадил, – и не спрашивайте, чем, вы не хотите этого знать, – а теперь отказывается выходить на волю, потому что тут уютно и люди приятные, интеллигентные. Мужчина в который раз за свою жизнь поблагодарил высшие силы, что не пошел в патрульно-постовые. Уже и рис был доеден до последнего зернышка, и из кулера выпито три стакана, перерыв приближался к концу, а Семеныч никак не хотел переставать терроризировать несчастного полицейского. Мужчине стало его жалко. Бросив все и набрав в легкие побольше воздуха (на поле брани его будет мало), он двинулся навстречу общительному бомжу. Опустился напротив него и выдавил улыбку. Борис Семенович на вид оказался крепеньким коренастым мужичком лет пятидесяти. Бледным, как моль, с большими внимательными глазами немного навыкат, костяшки пальцев согнул старый позабытый артрит. Он тут же переключил внимание на новую жертву и протянул ему скрюченную с грязью под ногтями правую руку. – Борис Семеныч, – гордо представился он. Мужчина, не медля, ответил на рукопожатие, чем вызвал немое уважение у всего отдела и панические мысли о перебегающих на кожу смертоносных микробах. Руку он потом помоет с мылом еще раз тридцать и по самое плечо. – Николай Владимирович. – Кто по должности будешь? – Следователь. Бомж многозначительно кивнул и принялся рассказывать историю о том, как был у него в юности тоже знакомый следователь, мировой мужик, лысина так сияла, что можно было использовать вместо прожектора. Как бедокурили они с друганами по-страшному, а этот бравый мент вытаскивал их из передряг и поучал, грозя пальцем. Знал бы он, как сложилась жизнь того пацана Борьки, наверное, потратил бы время на что-нибудь действительно стоящее. Мужичок вздохнул и потупил взгляд. – Знаешь, Семеныч, – обратился к нему Николай, когда пауза затянулась: – ты ж еще не помираешь, значит, шанс есть. Давай-ка ноги в руки, топай в местный приют для вашего брата, проси работу. Ну хоть под старость лет человеком станешь. – Да был я человеком, – тоскливо отвечал бомж. – Бухать начал, жену колотил… дурным был. – А станешь новым, ну. Нафиг нам прошлое? А для этого надо зад поднять и начать делать. Давай, вставай. Соответствуя своему предложению, следователь сам встал и потянулся. Колени хрустнули, в конце концов, ему уже давно не двадцать. Борис Семенович недоверчиво глянул на него исподлобья, причмокнул потрескавшимися губами и тоже поднялся. Напоследок сказав, что Владимирыч – человечище, он обнял не ожидавшего следователя и побрел на выход из отдела. Николай, зажмурившись, остался посреди приемника. Патрульный и все остальные смотрели на него, как на явление Христа. А сам мужчина хотел позорно разрыдаться. – У кого-нибудь есть запасные шмотки? И канистра с бензином… а вообще можно я кабанчиком домой метнусь? *** – Сонюшка, золотая моя, напомни, нафига ты мне здесь? Молоденькая красавица Соня в этом кабинете смотрелась как роза среди навоза. Стол у нее был аккуратненький, папочка к папочке, листочек к листочку, ручки в стаканчике, декорированная клавиатура с приятным пощелкиванием клавиш, монитор в наклейках. Сама она высокая, подтянутая, волосы в прилизанном пучке, блеск на губках, голубые глаза обрамляли пучки нарощенных ресниц. Сонечка взглянула на своего начальника, улыбнулась, постучала ноготком по белоснежным зубам и ответила: – Потому что у меня богатый влиятельный папуля, а я люблю тру-крайм подкасты и всегда мечтала окунуться в атмосферу… – Ах да, точняк, родная. Николай Владыкин, хоть был не сильно старше тридцати, считался в своем отделе прожженным матерым следаком. А все потому, что в самом начале своей карьеры налетел на дела, сюжету которых позавидовал бы сам Балабанов, а потому он уже ничему не удивлялся. И Соню, когда ту только ему представили, он воспринял спокойно, ну, повесили на него девчонку, ну, побегает она хвостиком полгода-год. Зато красиво и в кабинете хоть когда-то пахло вишенкой и шоколадкой. Одни плюсы, если так посмотреть. Владыкин был высок и силен, как должно, коллегам казался мужчиной видным. Смуглая кожа, плотный каштановый волос без намека на проплешины, только седоват на висках, но это у него уже давно. Один изъян – слеп на один глаз. И по-хорошему для своей работы должен был быть не годен, но за прошлые заслуги каждую медкомиссию этот недостаток перекрывался весомым аргументом, мол так целиться удобнее. Последнее время жизнь следователя была на удивление ровной. Простенькие дела щелкались, как орешки, начальство не наседало на уши, появилось время погонять чаи и поточить лясы с незанятыми коллегами. И Николай с некоторой тревогой понимал: он начинал ржаветь. Другой бы обрадовался, но только не Владыкин. Работа осталась для него последним оплотом стабильности. На безымянном пальце все еще ощущалась фантомная тяжесть обручального кольца, бывало он нечаянно коснется руки, попробует покрутить украшение, а его не было. В такие моменты его окутывала тоска. Развод был тихим, и супруга уже больше года счастлива с другим, а Николай так и оставался один, женатый теперь разве что на работе. И даже с той пропал нужный ему как воздух огонек. А как возвращаться домой, в пустую холостяцкую квартиру, где даже мебели самый минимум, и никто не ждал – лучше в ночном патруле. – Ребята из экспертного после работы предлагают вместе в бар сходить. Просили у вас уточнить, – между делом сказала Соня. – Думаешь, стоит? – А почему нет? Выпьете, расслабитесь… – Ну, тогда пойдем. Девушка улыбнулась, потянулась за телефоном и принялась быстро в нем что-то печатать. Иногда Владыкин наблюдал за помощницей как за диковинной зверюшкой. Любопытные товарищи пару раз спрашивали, не успел ли он попробовать эту красотку на вкус. Он только разводил руками. На самом деле, не хотелось. Он мог послушать ее рассказы, поглядеть из-за монитора, как она периодически снималась видео для своего блога, полюбоваться тем, как она поправляла макияж. Соня – хорошая девушка. И потому совсем не хотелось замарать ее собой. Ровно в этот момент она сморщила нос, будто в отвращении, и отшвырнула мобильник. – Что случилось, милая? – иногда Николаю казалось, что рядом с помощницей он звучал как сальный старик. – Ретроградный Меркурий. – Заенька, я не понимаю. – Бывший, – простонала она, разблокировала смартфон и протянула наставнику, чтобы он тоже оценил масштаб трагедии. – Опять всякое пишет. Мужчина наскоро пробежался единственным зрячим глазом по строчкам, особо и не вникая, но вид сделав самый сочувствующий. Мольбы о возвращении вперемешку с безграмотными комплиментами его интересовали в последнюю очередь, но девушку, казалось, задели за живое. – Так пошли его. – Думаете, я такая дура и не сделала этого? Ему плевать. Владыкин выжидающе посмотрел на нее, ожидая, куда дальше унесет полет ее мысли. Соня вновь уткнулась в открытую переписку, набрала что-то, а потом удалила. Вымученно простонала. А затем, поднявшись, подошла к нему, сделав при этом самое милое выражение лица, на которое только была способна. – Николай Владимирович? – Да, Сонюшка? – А можно я с вами сфоткаюсь, типа вы мой мужчина, и ему отправлю? Пожа-а-а-алуйста. Ожидаемо. Владыкин потер виски, взъерошил волосы. Отказывать ей было совершенно незачем, но что-то подсказывало ему, что это решение ему аукнется. Он кивнул. Закрыл мутный слепой глаз, не хотелось им светить, да и он, стыдно признаться, до сих пор его стеснялся. Помощница пригладила бардак на его голове для кадра, развернула голову для выгодного ракурса, склонилась и, прижавшись губами к его щеке, сделала несколько фото. Он с запозданием подумал, что, наверное, его трехдневная щетина ее уколола. – Хорошенький вы такой, – заметила Соня, показывая ему результат. Не то, чтобы ему хотелось его разглядывать. Сам себе он виделся нелепым, обычным мужиком, коих в этой стране тысячи. Девушка продефилировала к своему креслу, накрытому мягким пледом, покрутилась в нем из стороны в сторону, пока телефон не зазвенел сразу несколькими уведомлениями. Она победно улыбнулась, видимо, реакция была той, какую она хотела. А затем уткнулась в монитор, вспомнив, что она все-таки на работе. Хватило Сонечку ненадолго. Через полчаса она заварила себе чай и уныло завздыхала, еще через минут десять встала, чтобы размять плечи, покружила по кабинету, съела конфету, припрятанную в тумбочке. Еще раз охнула. – Говорят, если бывшие возвращаются, значит, вы не прошли какой-то кармический урок, – вновь ворвалась она в тишину, явно ожидая продолжения беседы. – Я так далек от этого… – Ну, у вас такого не было? – У меня другая история. Моя бывшая жена уже давно с другим. – И вы рады за нее? – А должен злиться? Девушка пожала плечами. Наверное, это пока не укладывалось в ее картине мира. – А есть у вас такой человек, с которым вы бы точно не хотели встретиться? Вот как для меня Сережа. Николай подумал о жене. Нет, он был бы не против увидеть ее, спросить, как она поживает, только чтобы убедиться, что теперь у нее все хорошо. Ему все еще было грустно, но он отпустил ее. Она правда заслуживала лучшего. Значит, не было тех, встреча с кем снилась бы ему в кошмарах? Вовсе нет. Воображение рисовало старый расплывчатый образ. – Есть. – И кто же? – Надежда Петлицына, проходила у меня свидетельницей по делу. До сих пор жуть берет, – мурашки пробежали по спине от одного воспоминания. – Такая неприятная? – Жуткая, скорее. Да и до сих пор от дурного предчувствия отделаться не могу… а, есть еще один. Швецов Май. Ему сейчас уже сколько? Точно больше двадцати. – Какое-то знакомое имя. Такое, запоминающееся… тоже жуткий? – Ну, тот еще звереныш. Тут другое. Если мы с ним снова столкнемся, значит… значит, мы оба попали в ад.