Танец с овцой

Аглая проснулась с первыми лучами. Не помнила, когда начала так рано вставать. Надела хитон, пеплос. Два раза перевязала завязки, пояс. Села перед зеркалом и застыла. Сжала губы, сама себе кивнула и расчесала волосы. Разделила локоны, сосредоточилась и начала медленно собирать косу вокруг макушки. Руки затекли, начали гудеть, но она старалась. Резко открылась дверь в комнату. Аглая замерла и сжала губы. — О, Гера милостивая, за что мне такое горе? — процедила Ксантиппа и уверенным шагом зашла в комнату. Аглая опустила руки — коса рассыпалась. Ксантиппа взяла гребень и начала заново расчёсывать её волосы — молча, резко. Аглая чуть двигала головой вслед за её движениями, чтобы не было так больно, но всё же старалась держаться. — Смотри ещё раз, — строго начала Ксантиппа с нетерпением. Потянула локоны вниз, и Аглая выпрямилась, сжав губы. — Начинаешь с макушки… постепенно добавляешь пряди… заворачиваешь… Аглая смотрела на своё отражение — мутное, кривое — и почти не видела того, что показывала Ксантиппа. Свекровь делала косу на совесть, затягивала так, что кожа горела. Закрепила всё неброской лентой, под цвет волос, и закрутила в пучок. — Вот теперь на человека похожа, Трипробатон, — с усмешкой добавила Ксантиппа и отошла от неё. — Пока дома, можешь не закрывать волосы. — Отвернулась от неё и у выхода добавила: — Сегодня дел много, не засиживайся за столом. Вышла с негромким, но чётким стуком двери. Аглая же сидела смирно. Дотронулась до волос, хотела чуть расслабить узлы, но не получилось. Осторожно встала, словно на голове был горшок, и вышла в общую часть гинекея. На столе была небольшая миска оливок, хлеб, пара кусков сыра, чашка с разбавленным вином. Она села за стол, ела тихонько, маленькими кусочками. Было тихо, пусто за столом. В ушах чуть звенело. Всё, да даже половина всего, не шло в горло. Встала и направилась к Ксантиппе. Та была на кухне, раздавала распоряжения рабам. Голос властный, строгий. — Ты, — посмотрела на старшую из рабынь с тугим узлом волос, — выбей пыль с тканей, грязное постирай. — Перевела взгляд на другую: — Тебе готовить обед, приступай. — Та в ответ кивнула и ушла на кухню. — Ксант… — начала было тихо Аглая, выглядывая из‑за порога. — Мэтэр, — поправила себя. Свекровь подняла на неё взгляд. — Долго ты. — Кивнула в сторону: — В кладовку, проверь всё. Не задерживайся. Не нужно там отсиживаться до полудня. Аглая кивнула и ушла. В кладовой было темно, прохладно и пахло пылью. В углу у входа горел факел — одна из рабынь зажгла его, когда Аглая пришла. «Масло… тут его… два кувшина. Вино — одна амфора». Она заглянула внутрь амфоры: «Полупустая…» Повернула голову в сторону мешков. Муки хватит ещё на неделю. Крупа для каши есть ещё почти на месяц. Вяленого мяса — только на сегодня. Аглая всё это повторила про себя несколько раз. Перепроверила и вышла из кладовой, продолжая всё шептать себе под нос, сжимая кулаки. — Чего ты там себе бубнишь? — резко раздался за спиной голос Ксантиппы. — Проклятия? Аглая обернулась. — Нет, — робко возразила в ответ, — мэтэр, я… — Долго ты в кладовой была, — перебила её свекровь и подошла ближе. — Ну, что там? — А… — Аглая опустила голову, сжала ткань пеплоса. — Масла два кувшина… — шёпотом начала она. — Что? Я не слышу, громче, — перебила Ксантиппа. Голос у неё был громкий, но не крик. Девушка задержала дыхание. — Масла два кувшина, — чуть громче, но сдавленно повторила она, подняла взгляд. — Вина пол‑амфоры… — Свекровь смотрела строго, скрестив руки на груди. Внутри у Аглаи всё сжалось и похолодело, голос дрогнул, глаза опустились в пол. — Муки… — тихо хотела продолжать, но Ксантиппа раздражённо вздохнула. — Вот чего ты бубнишь мне тут? Языка нет? — Повисло тяжёлое молчание. — Проку совсем нет от тебя, Трипробатон. Только лицом и вышла, — протянула она, и Аглая вжала голову в плечи. — Не мучай мои уши. Сама всё проверю, — с усталой снисходительностью сказала ей и двумя пальцами сжала переносицу, прикрыв глаза. — Бестолочь… — прошипела. — К себе, быстро. Чтобы носу не высовывала. — Убрала руки и снова окинула взглядом Аглаю. — Я уйду к подруге. Ты дома будешь — не хватало мне ещё позора в гостях. — Она сделала шаг и остановилась сбоку от Аглаи. — Мне уже сказали, как тебя провожают пьяницы. — Посмотрела на неё. Аглая перестала дышать. — Ещё раз повторится, — медленно и шёпотом, — пороть начну. Ксантиппа отошла от неё и пошла дальше. Аглая выдохнула с дрожью и ушла в гинекей. Зашла в свою комнату и села у ткацкого станка. Голова гудела, волосы были сильно затянуты. Пальцы дрожали. Смотрела куда‑то вперёд себя. «Нужно… начать говорить громче. Без дрожи…» — закрыла глаза, тихо улыбнулась. — «Отец говорил, что я, как овечка, блею». Открыла глаза, вздохнула, выпрямилась и приступила к работе. Челнок ловко скользил между нитями, вторая рука сразу же поправляла нить, толкала к предыдущему ряду. Движения быстрые, уверенные и ловкие. Плечи расслабленные. Солнечные лучи светили через окно, падали ей за спину, подсвечивая столб пыли. Было тихо, спокойно. За дверью ходили рабы, выполняя свою работу. Иногда старшая рабыня заглядывала со стуком к Аглае, проверяла её наличие и тут же уходила. Время шло, узор вырисовывался. Аглая всегда любила ткать. Дома у неё было большое полотно с лавром — красивое, с чётким рисунком и аккуратными стежками. Отец хотел отдать его с ней как приданое, но забылось в спешке: Александр, муж Аглаи, торопился отплывать. Сейчас она хотела сделать что‑то похожее. Только вместо лавра — яблоня. «Может, Ксантиппа… то есть мэтэр, смягчится?» — улыбнулась и начала старательнее вести челноком. Потом — три стука в дверь. Аглая остановилась. Удары были чёткие, уверенные. Она оставила челнок и повернулась к двери. «Кто это может быть? Кто‑то пришёл к мэтэр?.. Но рабы бы сказали, что её нет…» Удары повторились, и она почувствовала, как они отзываются в её груди. Сжала кулаки на коленях. «Что мне делать?.. Может, кто‑то из рабов? Я ещё не со всеми знакома…» Она встала, чтобы подойти, как раздался голос: — Ты же там, да? — Аглая остановилась, узнала голос и затаила дыхание. "Вчерашний мужчина..." — Слушай, — продолжал он, — я пришёл не за этим. — Послышался тихий стук об пол. — Я твою корзинку принёс. И извинения. — Последние он растянул в довольной ноте. — Я не хотел обидеть, дураком был, — голос был ровным, смущённым. — Стоило сразу остановиться, но вино и жара… — Чуть тише протянул и послышался шаг назад. — В общем, я тут ещё тебе фруктов положил, немного. Они только для тебя, не делись с другими, — уже тише и по‑дружески. Аглая остановилась у двери, и рука застыла над ручкой. Она слушала его молча, и каждое слово отзывалось чем‑то глухим внутри. Сглотнув, взялась за ручку. — Спасибо, но… — она открыла дверь; голос был осторожным, удивлённым. — …Как вы вошли… сюда… — замерла. В коридоре никого не было. Только корзинка, закрытая тканью. Аглая взяла корзинку в руки, приподняла ткань. Внутри — кувшин с вином (Ксантиппа просила купить более крепкого вчера), сыр и одна гроздь винограда со сливами. Мимо прошла рабыня. — А, простите… — чуть громче подозвала её Аглая. — Вы тут никого не видели? Рабыня окинула её странным, пренебрежительным взглядом. — Нет, — коротко ответила она и посмотрела на корзинку в её руках. — Откуда она у вас? Аглая опустила голову. — А… просто… Кто‑то оставил… — сбивчиво и почти шёпотом начала объяснять Аглая. Рабыня приподняла одну бровь, но не стала уточнять. — Мне разобрать её? — сухо спросила и подошла ближе. — А… да… — Аглая протянула ей корзинку. Рабыня приняла её в руки и ушла. Аглая закрыла дверь и осталась со странным чувством тревоги и тепла. «Он извинился… И корзинка цела, вино с оливками нетронутые… И ещё фруктов добавил…» Она вернулась за станок. Челнок начал двигаться медленнее, задумчиво. «Нужно будет что‑то придумать для Ксантиппы». Комната погрузилась в тишину. А в её груди появилось странное тепло, осадок, который заполнил что‑то, что давно было пустым.